Маг, запирающий страны

Он опустил руку. Звук вернулся, но кричать уже никто не решался. Было ясно: любой диалог здесь возможен только в рамках, очерченных ИМ. Он — обвинитель, судья и высшая инстанция в одном лице.

Весь день превратился в изматывающую процедуру. Делегаты, подавленные, пытались уточнять формулировки, просили время на реализацию, задавали вопросы о механизмах проверки. Первый отвечал лаконично, холодно, часто просто повторяя:

— Разработайте сами. Я проверю только результат, не вмешиваясь в ваши личные дела. Несоответствие будет наказано.

Он не предлагал помощи. Он ставил условия. Он был подобен учителю, давшему невыполнимое задание классу неудачников и ожидающему, когда они сами догадаются, что задача решается только одним способом — так, как хочет он.

Сэр Кэмбридж наблюдал, анализируя. В словах Первого не было жажды власти в человеческом понимании. Не было желания славы, богатства, даже мести в привычном ключе. Была лишь холодная, неумолимая установка программы, как и говорила Линь Сяо. «Если есть угроза X (притеснение магов), применить меру Y (изоляция страны, уничтожение виновных)». Его логика была пугающе простой и подавляющей. Он действительно стал гарантом, но гарантом только для одной, выбранной лично им группы. И весь остальной мир был для него лишь потенциальным источником угрозы для этой группы.

Когда багровые отсветы на искусственном «небе» внутри купола Колизея сменились на глубокие, синие сумерки, Первый снова привлёк всеобщее внимание.

— Объявляю о завершении первого дня обсуждения, — сказал он. — И, пользуясь случаем, делаю ещё одно заявление. Так как государство Российская Федерация более не существует в какой-либо правовой или фактической форме, а на её исторической территории мною создана инфраструктура и собрано население...

Он снова сделал паузу, и Кэмбриджу показалось, что в его голосе впервые прозвучало нечто, отдалённо напоминающее... удовлетворение...? Нет, скорее, констатацию завершённого логического действия.

— ...я провозглашаю создание на этой территории нового государства. Магической Империи. Её целью будет обеспечение безопасности, развития и реализации потенциала лиц, обладающих магическим даром. На её территории откроется Академия для обучения магов, исследовательские центры, клиники для помощи нестабильным носителям дара. Любой маг, подвергающийся преследованиям, несправедливости или насилию в любой точке мира, сможет найти здесь убежище, защиту и возможность жить в соответствии со своей природой.

Ропот на этот раз был глухим, полным понимания. Это был не просто ультиматум. Это было создание альтернативного полюса. Государства-убежища, государства-вызова всему старому миру. Магнит, который будет вытягивать из всех стран самых одарённых, самых неугодных, самых радикальных.

— Я, Первый Маг, — его голос приобрёл окончательную, резонирующую в костях металлическую твёрдость, — отныне и навсегда являюсь единоличным правителем, верховным главнокомандующим и гарантом суверенитета Магической Империи. Её границы совпадают с границами бывшей Российской Федерации на момент атаки. Попытка нарушения этих границ будет расценена как акт агрессии со всеми вытекающими последствиями.

Он обвёл безликим взглядом трибуны, где замерли представители прежнего мирового порядка.

— Первый день собрания объявляю оконченным. Всем делегациям предлагаю разместиться в подготовленных для вас помещениях внутри этого комплекса. Завтра в девять утра по местному времени обсуждение продолжится. Вы свободны.

И, не дожидаясь реакции, он развернулся и тем же мерным, чётким шагом направился к выходу с арены, растворившись в тени прохода так же внезапно, как и появился.

Гробовая тишина продержалась ещё минуту. Потом зал взорвался хаосом голосов, криков, споров. Но сэр Кэмбридж уже не слушал. Он сидел, ощущая ледяную тяжесть в желудке.

Магическая Империя. Не просто «государство магов». Империя. С единоличным правителем-богом. С территорией, выжженной дотла, но заново отстроенной под землёй. С армией, которой, без сомнения, станут те самые спасённые им маги, преданные ему как божеству. И с миссией — быть маяком и убежищем для всех недовольных во всём мире.

Это было не просто изменение баланса сил. Это было рождение новой геополитической реальности. Мир больше не делился на Запад и Восток, на демократии и автократии. Теперь он делился на Старый Мир, растерянный и напуганный, и на Новую Империю, возглавляемую безупречным, неуязвимым и абсолютно безжалостным монархом, чья власть зиждилась не на экономике или идеологии, а на силе, сравнимой с силами природы, и на идее освобождения угнетённых.

Климов и его люди стали направлять делегации к выходам. Немцев повели по длинному, сияющему золотом коридору к их «апартаментам» — скромным, но чистым комнатам со спартанской обстановкой.

Сэр Кэмбридж стоял у окна, если это можно было назвать окном — оно выходило не наружу, а во внутренний двор Колизея, на теперь пустующую, освещённую призрачным светом арену.

— Хозяин обо всём позаботился, — вспомнил он слова Климова.

Да... позаботился. Он построил не просто место для собрания. Он построил ХРАМ. И алтарь. И трон. И теперь все короли и президенты старого мира сидели на его трибунах, как почётные гости на коронации нового императора. Императора, который только что объявил, что его империя открыта для всех, кого эти короли и президенты притесняли.

Что ты задумал, Первый? — думал Кэмбридж, глядя на сияющий камень. — Какие ещё законы продиктуешь? Какой будет цена нашего неучастия в твоём новом порядке?

Ответа у него пока не было. Но был тихий, ровный гул, исходивший, казалось, от самого камня — гул невероятной, сконцентрированной воли, которая теперь правила этим местом. И, возможно, всем миром.

Завтра должен был начаться второй день. День, когда старый мир должен будет решить, как он будет жить по соседству с новой, Магической Империей и её беспощадным, строгим Богом-Императором.

Глава 17

Трещины в абсолюте.

Тишина под Колизеем была совсем иного рода. Не благоговейная, не звенящая — пустая. Гул моей магии, питающей сияющий камень, тут сливался в ровный, низкий фон. Здесь, в сердцевине моего нового творения, в тёмном зале, скрытом за сияющими фасадами, не было никого. Только я. И камни, помнящие тепло ядерного огня.

Я шёл по коридору, и каждый шаг отдавался по нему эхом. Простой... человеческий шаг. Я сознательно заставлял ноги касаться пола. Я хотел слышать скрип подошв, видеть взлетающие облачка пыли.

Это был мой якорь. Ритуал. Напоминание о форме, которую я выбрал. Форме, которая всё чаще ощущалась как тесный, неудобный костюм.

Сплошная стена сомкнулась за мной с тихим гулом. Полумрак, нарушаемый лишь тусклым сиянием моих глаз, окружил меня.

Воздух здесь пах затхлостью и холодным камнем. Я остановился в центре пустого пространства, закрыл глаза. Вернее, сомкнул веки, убирая последний, тусклый источник света в окружающей тьме. Мне не нужно было зрение, чтобы видеть. Я и так видел всё: пульсацию силовых линий в стенах, дрожащие мысли двух тысяч делегатов наверху, похожие на рой испуганных мошек, и... внутренний многоголосый ОР.

НАСТОЯЩИЙ ОР МИЛЛИОНОВ ГОЛОСОВ, СЛИВАЮЩИЙСЯ В ЕДИНУЮ, НЕПРЕКРАЩАЮЩУЮСЯ КАКАФОНИЮ ЗВУКОВ!

Сначала это было лишь лёгкое головокружение... Как будто мир на мгновение накренялся в сторону. Потом это стало холодом. Внутренним, глубоким. Ледяной волной, поднимающейся из самой сердцевины моего "Я". Она вымораживала последние отголоски прежнего меня. Удовлетворение? Усталость? Человеческих эмоций во мне оставалось всё меньше...

А на смену им приходило ОНО.

Это не было болью. Это было вторжением.

Из моей спины, из груди, из самых глубин энергетического каркаса, заменившего мне позвоночник, рванулось наружу НЕЧТО. Не золотое и сияющее. А мясное... Хаотичное...Живое и омерзительное.

Я тяжело рухнул на колени. Удар о каменный пол отозвался глухим стуком, непривычно материальным. Я услышал хруст — не костей, а внутренних ограничителей, ломающихся под чужим напором.

Из меня полезли лапы. Десятки. Сотни. ТЫСЯЧИ ЛАП! Они были разными: хитиновыми, блестяще-чёрными, облепленными щетинками, покрытыми чешуёй, как у ящериц, костяными, с крючьями на концах. Они бились в конвульсиях, впивались в пол, царапали камень, с оглушительным визгом рвали воздух.

Из рёберной дуги полезли рты. Не человеческие. Паучьи жвала, клекочущие и громогласно щёлкающие. Звериные пасти с клыками, с которых капала слюна, испаряющаяся в сияющем тумане моего основного тела. Головы — уродливые пародии на волчьи, змеиные, птичьи, людские — вырастали на коротких и кривых шеях из плеч, из живота. Они орали... Молча. Уродливо и жутко они раскрывали свои рты в немом крике. Их мысленный ор распространялся по мне вибрацией безумия, чистого, животного, всепоглощающего хаоса.

Я видел это. Видел себя словно бы со стороны. Мой человеческий облик был погребён под горой слепой копошащейся плоти, щупалец и белёсых глаз, смотрящих в разные стороны с немым ужасом. Это был не я. Это было то, что они во мне СОЗДАЛИ. Страх, который они мне ОТДАЛИ. Молитвы, превратившиеся в требования. Их ожидания «Великого Хозяина», «Строгого Бога», «Карающей Десницы». Их коллективный бессознательный ужас перед силой, который теперь материализовался и пожирал меня изнутри!

А внутри... под этим адским какофоническим вихрем... было тихо. Холодно. И ясно.

Анализ, — подумал я, и мысль прозвучала невероятно отчётливо, лишь с лёгкой усталостью человека, рассматривающего жуткое, но уже привычное зрелище. — Побочный эффект масштабного поглощения чужой веры и частого применения магических сил в колоссальном масштабе. Эмоциональная составляющая, которую я теперь систематически подавлял как «неэффективную», не была устранена до конца. Она была лишь вытеснена на время. Копилась. И, будучи лишённой человеческого канала, слилась с внешней, чужеродной энергией поклонения. Результат — когнитивный диссонанс на уровне сущности. Расслоение. Шизофрения божества...

Одна из змеиных голов повернулась и попыталась укусить моё — настоящее? — лицо. Её клыки прошли сквозь сияние, не причинив вреда, но вызвав вспышку ярости в общем хаосе.

Это неэффективно, — холодно констатировал я. — Дисгармония. Угрожает общей целостности. Угрожает контролю.

Контроль. Это было ключевое для меня слово. Единственное, что осталось от того, кем я был. Воля. Не желание, не страсть — чистая, неуклонная воля.

Вера искажала меня. Я боролся, полагаясь на свои чувства, как человека. Магия истощала меня, охлаждая чувства. Барьер вокруг Китая стал спусковым крючком. Я допустил ошибку и стал тем... кем стал.

Я перестал сопротивляться чужеродному выбросу. Я собрал его. Мысленно представил всю эту бьющуюся в истерике, ревущую массу не как часть себя, а как чужеродный объект. Инфекцию. Опухоль. Я — скальпель. Я — прижигание.

Из ледяного центра моего существа вырвался луч золотого сияния. Абсолютного, не терпящего возражений запрета. И он тут же пронзил копошащуюся плоть.

Конвульсии усилились. Пасти вновь завыли в немой агонии, выламывая собственные челюсти. Лапы задёргались в последних судорогах. Я не уничтожал эту силу. Я её... переплавлял. Сжимал в тисках своей воли, заставляя хаотичные формы схлопываться, сливаться, упрощаться. Не в прекрасное золотое сияние, а в нечто плотное, тёмное, инертное. В шлак. В балласт.

Процесс занял минуты, вновь показавшиеся мне вечностью. Постепенно рёв стих. Пасти, одна за другой, сжались и втянулись обратно под кожу. Лапы, ломаясь с сухим треском, растворялись в воздухе. Последняя, волчья голова, испустив визгливый вой, схлопнулась,как проколотый воздушный шар.

Я стоял на коленях, снова в своём человеческом облике. Пальцы впивались в каменный пол. Дышать мне было не нужно, но я всё же сделал глубокий, судорожный вдох, имитируя рефлекс. Во рту стоял вкус железа и пепла. Внутри царила пустота. Глубокая, как космос. И холод. Тот самый, рабочий, эффективный холод. Но я видел в нём трещины. Целую паутину трещин. Он не был прочным. Он был хрупким льдом над бездной безумия, которое только что пыталось вырваться из меня.

Я поднялся. Движение вышло резким, почти неестественным, словно бы неумелый кукловод дёрнул за нити тело-марионетку. Потом отряхнул несуществующую пыль с рукавов пиджака. Мои слепые глаза, отразившиеся в тёмном стекле оплавленного камня, горели ровно и пусто.

— Я ещё не закончил,— сказал я вслух. Мой голос прозвучал в мёртвой тишине подвала, лишённый чего бы то ни было, кроме ледяной концентрации.

Это была не угроза миру. Это было обещание самому себе.

Работа по строительству порядка, по подавлению хаоса — как внешнего, так и внутреннего — должна была продолжаться. Пока я могу диктовать волю вселенной, я буду это делать. Это было моим законом. Единственным, что удерживало меня от распада в клокочущий кошмар, рождённый страхом тех, кого я решил защитить.

Я повернулся и твёрдым шагом направился к выходу. Наверху ждал мир, которому я только что объявил новые правила. И я должен был следить за их исполнением. Пока моё собственное безумие не вырвалось наружу снова и не стёрло всё, включая меня самого.

Рождение угрозы.

Запретный город. Центральная площадь.

Воздух не дрожал от жары. Он вибрировал от переполнявшей его энергии. Чёрно-белое марево, исходящее от фигуры в центре, искажало пространство, делая древние стены дворца будто бы нарисованными на трескающемся холсте. Вокруг царил запах не дыма и пепла, а озона, сожжённой плоти и... крови.

Народа на площади было море. Не миллион, не два — все, кто мог стоять, кто дожил до этого часа в осаждённой, безумной столице. Они стояли молча. Не от дисциплины. От шока, от истощения, от леденящего душу благоговения перед силой, которая сейчас демонстрировала себя.

На возвышении, сложенном из обломков мраморных львов и балок сгоревших павильонов, стоял он. Вэй Цзяньдао. Но больше не старец с картинок учебников. Теперь это был мужчина в самом расцвете сил, в простых, но безупречно чистых одеждах белоснежного цвета. Его лицо было прекрасно и беспощадно, как лезвие. А глаза... глаза излучали тот самый чёрно-белый огонь, который медленно пожирал реальность вокруг.

Перед ним, на коленях, в разорванных жёлтых шелках, был император. Молодой, тучный, с лицом, залитым слезами и соплями. Рядом — его семья. Женщины, дети, старики. Их лица были пусты, они уже пересекли грань ужаса.

— Династия Цзянь! — голос Вэя прокатился над площадью, не громкий, но слышимый каждым, как будто звучал внутри черепа. В нём не было ярости. Была лишь холодная, неумолимая воля. — Праправнук моего сына. Смотрите на него! Смотрите на плод правления слабых, погрязших в роскоши и забывших волю дракона! Они допустили позор! Они позволили варвару с запада надеть на нашу империю золотой ошейник! Они — причина нашего унижения!

Он не стал тянуть. Рука, молодая и сильная, мелькнула в воздухе. Невидимый клинок чёрно-белой энергии прочертил линию в мраморной плитке.

Головы отсеклись с хлюпающим звуком, но не долетели до пола. Они испарились прямо в воздухе. Вместе с верхней частью туловищ. На мгновение замерли силуэты, из которых били вверх фонтаны плазмы, а потом они рухнули, превращаясь в груды тлеющего пепла. Дети исчезли первыми, с тихим шипением. Женщина успела вскрикнуть, но звук резко оборвался.

На площади не послышалось ни стона, ни вопля. Только сдавленный, коллективный выдох ужаса и благоговения.

Вэй не смотрел на пепел. Он повернулся к океану лиц.

— Народ Великой Империи! — его голос приобрёл металлические, звенящие обертоны. — Вы видели слабость. Теперь увидите силу! Я — Вэй Цзяньдао. Тот, кто правил, когда наша империя была твёрдой, как нефрит, и острой, как клинок. Я отошёл в тень, чтобы вы росли сами. И что я вижу? Вы проспали, как черви, пока мир вокруг нас погружался в разврат магии и поклонялся выродку, рождённому в северных снегах!

Он шагнул вперёд, к самому краю возвышения. Его чёрно-белая аура пульсировала в такт словам.

— Они там, за золотой стеной, думают, что мы сломлены. Что мы будем тихо гнить в этой клетке. Они провозглашают свою убогую реальность и диктуют законы всему миру, как будто он уже принадлежит им! — Он засмеялся, и смех его был подобен крикам воронов. — Они низко пали. Они признали власть силы, забыв о духе. Они променяли свой суверенитет на обещание безопасности у ног нового хозяина. Но мы — не они! Мы — драконы, а не собаки!

Рокот пошёл по толпе. Сначала тихий, потом нарастающий. Это был не крик одобрения. Это был рёв пробуждающегося зверя, загнанного в угол, которому указали на врага.

— Я возвращаю себе трон! Не трон дворцов и церемоний! Трон ВОЛИ и СИЛЫ! Я — Дракон Юга! И я разорву этот барьер! Я выжгу эту золотую чуму с лица земли! Мы снова станем великими! Не через торговлю или дипломатию! Через ОГОНЬ И СТАЛЬ, перекованные в НОВОЙ МАГИИ!

Он вытянул руку в сторону, в пустое пространство.

— И мы не одиноки в этой борьбе! Смотрите! Смотрите на того, кого страх и алчность старого мира породили в своих недрах, прежде чем склонить голову! На союзника, чья мощь рождена не из примитивного света, а из ГНЕВА САМОЙ ПЛАНЕТЫ!

Воздух там, куда он указал, затрещал. Не золотыми искрами, а фиолетовыми, ядовитыми молниями. Пространство искривилось, порвалось со звуком рвущегося полотна. И из разрыва, с треском статических разрядов, вышла... фигура.

Её контуры дрожали, плясали, не желая фиксироваться. Это было сгустком ярости, оформленным в грубую антропоморфную форму. Фиолетовые молнии бились внутри неё, вырывались наружу, опаляя камень у её «ног». Лица не было. Только сгущение тьмы и неистовой энергии в районе головы. От неё исходило гудение — низкое, сводящее с ума, от которого у людей на площади, стоящих ближе всего, пошла кровь из носу. Это была не структурированная магия, как у Первого, или чистое разрушение, как у Вэя. Это была хаотичная, неконтролируемая буря, едва сдерживаемая чьей-то волей.

— Он — Гроза, что ходила по коридорам их собственных секретных лабораторий! — провозгласил Вэй. — Он — ответная реакция мира на их наглость! Мы с ним — маги, вышедшие ЗА ПРЕДЕЛЫ их жалкой классификации! Мы — не десятый уровень. Мы — НОВАЯ СТУПЕНЬ! И мы не будем просить. Мы будем БРАТЬ!

Толпа завыла уже в экстазе. Страх превращался в ярость, отчаяние — в фанатичную надежду. Им показали не только кару, но и месть. И двух богов для её свершения.

Вэй позволил гулу стихнуть. Его лицо стало строгим, почти скорбным.

— Но, увы. Даже в час великого пробуждения, змея предательства уже вползла в наш дом. Она сидела в самом сердце нашей обороны. Она, используя свой разум, не для созидания, а для трусливой капитуляции, продала наши секреты тому самому золотому дьяволу. Благодаря ей его удар был точен. Благодаря ей он знал, куда бить.

По его взмаху из толпы вывели фигуру. Это была доктор Линь Сяо. Но та женщина, что с холодной точностью предрекала гибель России, исчезла. Перед ними стояла древняя старуха. Сгорбленная, с седыми, жидкими волосами, с лицом, испещрённым морщинами глубокого, неподдельного страха. Она шла, почти не поднимая ног, её вели два солдата с каменными лицами. Она выглядела так, будто прожила не неделю в тревоге, а сто лет в аду.

— Доктор Линь Сяо, — голос Вэя стал тише, но от этого лишь страшнее. — Архитектор «Великой Санитарии». А после — архитектор нашего потенциального поражения. Она вступила в сговор с врагом. Передала наши данные в надежде купить пощаду для себя и своих близких. Она забыла, что в борьбе за выживание цивилизации нет «своих» и «предателей» вне её. Есть только верные и мёртвые.

Линь Сяо подняла голову. Её глаза, мутные и усталые, встретились с взглядом Вэя. В них не было мольбы. Было лишь пустое, окончательное понимание. Она знала, что это конец. Она приняла его ещё тогда, когда отправляла сообщение Климову.

— Для новой, сильной империи нет места слабости и сомнениям, — сказал Вэй. — Наше очищение начинается с себя.

Он не стал жестикулировать. Он просто взглянул на неё.

Из его груди, словно сокрытое там чудовище, вырвался сгусток чёрно-белой энергии. Он был не похож на луч. Это была целая река. Река абсолютного уничтожения. Она накрыла Линь Сяо с головой.

Не было крика. Не было даже пепла. Был только тихий, противный звук — будто стирают ластиком рисунок. Фигура старухи дрогнула, стала прозрачной, исказилась... и исчезла. Её просто стёрли. Стёрли с лица реальности, как ошибочную строку с листа бумаги. На том месте, где она стояла, на несколько секунд осталось бледное, дрожащее пятно — смутное напоминание о том, чего больше нет, — а затем и оно рассеялось.

Абсолютная тишина опустилась на площадь. Даже гроза из фиолетовых молний замерла, а его гудение на мгновение стихло.

Вэй выпрямился. Его аура сгустилась, стала ещё ярче, ещё опаснее.

— Пусть её участь станет уроком для всех! Отныне единственная цель — борьба! Единственная добродетель — преданность! Единственный закон — моя воля! Готовьтесь! Работайте! Повинуйтесь! Дракон проснулся. И скоро весь мир содрогнётся от нашего рыка!

Рёв, поднявшийся с площади, уже не был человеческим. Это был клич новой, жестокой, отчаянной империи, рождённой в золотой клетке и поклявшейся сжечь её дотла, вместе со всем миром за её пределами. А над толпой, плечом к плечу, стояли два новых бога войны: Дракон Разрушения и неизвестная никому фигура из фиолетовых молний. И их взгляды, один — ледяной и суровый, другой — безумный и хаотичный, были устремлены на запад, туда, где над ядерным пепелищем сиял золотой купол другого бога, даже не подозревавшего, что его война только начинается.

Глава 18

Утро второго дня началось не с сирены тревоги и не с гула силовых генераторов, а с тихого, почти учтивого стука в дверь наших спартанских апартаментов. За дверью стоял тот же молодой, безликий сержант, что вчера вёл нас с трибун до апартаментов.

— Полковник Климов просит делегацию пожаловать на завтрак, — произнёс он ровным, лишённым интонации голосом. — В Главном зале.

Мы молча переглянулись. «Просит». Не «приказывает». Не «Хозяин повелевает». Форма вежливости в этом месте, выросшем из ядерного пепла, казалась зловещей, почти кощунственной.

Мы шли за нашим сопровождающим по бесконечным, сияющим золотистым светом коридорам Колизея. Архитектура поражала не столько масштабом, сколько абсолютной, пугающей правильностью. Ни одной кривой линии, ни одного случайного выступа. Казалось, здание не строили, а отточили до идеала и материализовали одним актом воли, что скорее всего было чистой правдой. Доктор Фабер, шепча что-то себе под нос, водил пальцами по стене, словно пытаясь нащупать шов, границу между камнем и магией. И не находил таковой.

Зал оказался не столовой в привычном смысле. Это был целый собор, посвящённый... изобилию.

Сводчатый потолок, высотой в добрых пятьдесят метров, был подобен перевёрнутой чаше из того же золотистого, светящегося камня, но здесь его структура была иной — она напоминала гигантские пчелиные соты или кристаллическую решётку, где от каждой ячейки исходил мягкий, солнечный свет. Стены отсутствовали — их заменяли изящные арки, открывавшие вид на искусственные террасы, где буйствовала зелень: деревья с гнущимися под тяжестью плодов ветвями, кусты, усыпанные ягодами, грядки с овощами невероятных размеров и оттенков. Воздух был густым, тёплым и влажным, пахнущим землёй, цветущими растениями и... жизнью. Настоящей, полнокровной, агрессивно-здоровой жизнью, контрастирующей с мёртвым миром за стенами.

Но главным шоком стал сам стол. Вернее, множество столов, сгруппированных в центре. Это была не просто сервировка. Это была словно бы демонстрация. Легендарные пиры римских цезарей меркли перед этим зрелищем.

На огромных, отполированных до зеркального блеска плитах из тёмного дерева громоздились горы еды. Свежий, ещё тёплый хлеб всех мыслимых форм и сортов. Цельные окорока, запечённые птицы с хрустящей коркой. Блюда с рыбой — копчёной, солёной, варёной. Овощные ассорти, салаты, заправленные маслом, от которого исходил травяной аромат. Сыры, фрукты, десерты. И всё это — в количествах, способных накормить целую армию. Никаких консервов, никаких пайков, никаких следов дефицита, который должен был царить в стране, пережившей ядерный холокост и последующую изоляцию.

Я не удержался и обменялся с Фабером красноречивым взглядом. Генерал Штайн, обычно нечувствительный к подобным вещам, замер, вперившись в гигантского лосося на серебряном блюде.

— Невероятно, — прошептал Фабер, и в его голосе звучал не голод, а чисто научное изумление. — Энергетический баланс... чтобы поддерживать такую биомассу в замкнутой системе... Это противоречит всем нашим моделям магического земледелия. Возможности этого... русского бога воистину поражают.