Замок Франца Кафки и его окончание

«Свет тут сейчас не нужен», – сказала Пепи, погасив электричество. «Я включила его из-за того, что вы меня так напугали. Что вам здесь нужно? Фрида что-нибудь оставила?» – «Да», – сказал К., указывая на дверь. «Здесь, в этой комнате, скатерть у неё была, белая такая вязаная скатерть». – «Ах да, правда, помню такую», – сказала Пепи. «Прекрасная была скатерть, я ей помогала вязать, но в той комнате её точно нету». «А Фрида сказала, что есть. Кто там живёт?» – спросил К. «Никто не живёт, – ответила Пепи. – Это столовая для господ, они там едят и пьют, вернее, комнату отвели для этого, но почти все постояльцы сидят наверху в своих номерах». – «Если бы я точно знал, – сказал К., – что в этой комнате сейчас никого нет, то я бы зашёл туда поискать скатерть. Но как это узнаешь заранее, правда? Кламм, вот, например, часто сидит в этой комнате». – «Кламма сейчас там точно нет, – возразила Пепи. Он только что вышел. Его сани во дворе стоят».

К. тотчас, не говоря ни слова, вышел из буфета, но в коридоре повернул не к выходу, а во внутрь дома. Через несколько шагов он оказался во дворе. Как же здесь было тихо и красиво! Двор, выстроенный большим квадратом, с трёх сторон был ограничен зданием гостиницы, а с четвёртой стороны, где проходила дорога – переулок, которого К. не знал, – высокой белой стеной с воротами. Большие, тяжёлые ворота сейчас были распахнуты настежь. Отсюда, со стороны двора, гостиница казалась выше, или, по крайней мере, первый этаж раздался сильнее и казался больше, так как его ещё окружала деревянная галерея, закрытая со всех сторон, кроме щели проходившей на уровне человеческого роста. Наискосок от К., почти посередине дома, но ближе в углу, где к нему примыкал боковой флигель, находился открытый подъезд без дверей. Перед ним стояли тёмные, крытые сани, запряженные двумя лошадьми. Во дворе никого не было, кроме кучера на санях, которого, на таком расстоянии и в темноте, К. скорее угадывал, чем различал.

Засунув руки в карманы, осторожно оглядываясь по сторонам и держась поближе к стене, К. обошёл две стороны двора, пока не добрался до саней. Кучер, один из тех слуг, что недавно были в буфете, сидел там, закутанный в овчину, и безучастно взирал на приближение К., как если бы лениво следил за крадущейся кошкой. Даже когда К. подошёл к нему вплотную и поздоровался, а лошади немного забеспокоились, почуяв другого человека, кучер не проявил к К. никакого интереса. Для К. это было только на руку. Прислонившись к стене, он открыл пакетик, с благодарностью вспомнив Фриду, которая так хорошо о нём позаботилась, и бросил взгляд в тёмный подъезд. Лестница, поворачивающая под прямым углом, вела наверх, а внизу её пересекал низкий, но, судя по всему, длинный коридор. Всё было чисто, побелено и разграничено чёткими прямыми линиями.

Ожидание оказалось дольше, чем думал К. Он давно уже доел свой ужин, холод пробирал до костей, сумерки сгустились, а Кламма всё ещё не было видно. «Это ещё долго будет», – вдруг раздался хриплый голос так близко от К., что тот чуть не подпрыгнул на месте. Это был кучер, он потягивался и отчаянно зевал, словно только что проснувшись. «Что долго будет?» – спросил К., почти обрадовавшийся словам кучера, ибо затянувшееся молчание и ожидание давно уже его тяготили. «Пока вы не уйдёте», – сказал кучер. К. не понял его, но не стал переспрашивать, решив, что это более подходящий способ разговорить такого нелюдимого человека. Здесь, в темноте, молчание казалось почти невыносимым. И действительно, через некоторое время кучер спросил: «Коньяку не желаете?» – «Да», – не задумываясь, ответил К., соблазнённый таким предложением, потому что он уже дрожал от холода. – «Тогда откройте у саней дверцу», – сказал кучер. «Там сбоку в кармане – бутылки. Достаньте одну, хлебните, а потом мне передайте. Мне самому в этой шубе не повернуться». К. не очень-то хотел помогать ему, но он уже ввязался в разговор с кучером, поэтому он подчинился, хотя его на этом мог бы легко поймать Кламм возле саней. Он распахнул широкую дверцу и мог бы уже сразу вытащить бутылку из бокового кармашка, но теперь, когда дверца была открыта, он вдруг ощутил непреодолимый соблазн забраться в сани, и посидеть там хотя бы минутку.

Он быстро забрался внутрь. В санях было необыкновенно тепло, и холоднее не становилось, хотя дверь, которую К. не осмеливался закрыть, была распахнута настежь. Утопая среди пледов, подушек и мехов, он даже не мог понять точно на чём он возлежит; К. мог повернуться и потянуться в любую сторону, и повсюду его встречало мягкое тепло. Раскинув руки, положив голову на услужливо приготовленные кем-то подушки, К. смотрел из саней на тёмное здание гостиницы. Почему Кламм так долго не идёт? Словно оглушённый теплом после долгого стояния в снегу, К. всё же желал, чтобы Кламм наконец появился. Мысль о том, что в его нынешнем положении, было бы наоборот лучше не попадаться на глаза Кламму, мелькнула у него в голове, но не очень отчётливо, словно лёгкая помеха. В этом странном забытьи его подбадривало поведение кучера, который, должен был знать, что К. сидит в санях, но позволял ему там оставаться, даже не требуя обещанного коньяка. Это было очень любезно с его стороны, и К. захотел оказать кучеру ответную услугу, поэтому, оставаясь в том же положении, он медленно потянулся к боковому кармашку, но не к тому, что был в открытой дверце – тот был слишком далеко; вместо этого он протянул руку к другой закрытой дверце позади себя, но разницы никакой не было, потому что и там тоже были бутылки. Он вытащил одну, открутил крышку и принюхался. Непроизвольно он улыбнулся: этот запах был таким же сладким и приятным, как похвала и добрые слова от любимого человека, причём ты даже не знаешь почему он тебя хвалит, да и не хочешь знать, а просто счастлив, когда тебе их говорит любимый человек. Неужели. это коньяк? – подумалось К., и он из любопытства сделал глоток. Да, это был коньяк, как ни странно, он обжигал и согревал. Но когда он его выпил, тот из носителя волшебных ароматов, вдруг превратился в напиток, вкусом больше подходящий для кучера. Возможно ли это? – снова подумал К., словно себе в упрёк, и снова, как следует, отхлебнул. Затем – К. как раз делал очередной большой глоток – внезапно повсюду вспыхнул яркий электрический свет, он зажёгся в доме на лестнице, в коридоре, в подъезде и над самым входом. На лестнице послышались шаги, бутылка выпала из рук К., коньяк пролился в полость, и К. выскочил из саней. Он едва успел закрыть дверцу, которая с грохотом захлопнулась, и сразу же из подъезда неторопливо появился господин. Единственным утешением для К. было разве что то, что это был не Кламм – или об этом всё же стоило пожалеть? Это был тот самый господин, которого К. уже видел в окне первого этажа. Он был молод, очень хорош собою, просто кровь с молоком, но имел чрезвычайно серьёзный вид. К. неприветливо посмотрел на него, но это неприветливость скорее относилась к самому К. Лучше бы он послал вместо себя сюда своих помощников; они, возможно, сумели бы опростоволоситься не хуже его самого. Господин стоял перед ним молча, словно в его широкой груди не хватало дыхания для того, чтобы выговорить то, что он хотел. «Это возмутительно!», – наконец выдохнул он, слегка сдвинув шляпу со лба. Что он имел ввиду? Вряд ли господин знал, что К. сидел в санях, или ему показалось, что произошло что-то другое не менее возмутительное? Может быть, он имел в виду проникновение К. во двор? «Как вы здесь оказались?» – спросил господин уже тише, и словно обречённо, выдохнул. Что за вопросы! Что за ответы! Неужели К. сам должен был заговорить и прямо объявить этому господину, что его появление здесь, на которое он так надеялся, оказалось напрасным? Вместо ответа К. повернулся к саням, открыл их и достал свою шапку, которую забыл внутри. К своему огорчению он заметил, что пролитый им коньяк капает на подножку. Затем он повернулся к господину; теперь он не собирался скрывать, что был в санях. В конце концов, его за это, наверное, не расстреляют. А если его начнут расспрашивать, то он скажет, что его подговорил кучер, и по крайней мере, прямо попросил его открыть дверцу саней. Но хуже всего было то, что его застали врасплох, и у К. не было времени спрятаться, чтобы спокойно дожидаться Кламма, что у него не хватило смелости затаиться в санях, закрыв дверцу, и ждать закутавшись в меха, пока не появится Кламм, или по крайней мере, оставаться в санях, пока этот господин будет стоять рядом. С другой стороны, кто мог знать, может сейчас появился бы сам Кламм, и тогда, конечно, было бы гораздо лучше встретить его снаружи саней. Да, всё это надо было бы обдумать заранее, но сейчас уже ничего не поделаешь, вся его затея уже с треском провалилась.

«Пойдемте со мной», – сказал господин, но не совсем повелительным тоном; приказ чувствовался не в его словах, а в кратком и нарочито равнодушном жесте, который их сопровождал. «Но я здесь жду кое-кого», – сказал К., скорее из принципа, чем надеясь на успех. «Пойдемте со мной», – повторил господин, ничуть не смутившись, и как бы показывая, что он и не сомневался в том, что К. кого-то ждет. «Но тогда я упущу того, кого жду», – сказал К., пожав плечами. Несмотря на случившееся, он чувствовал, что уже что-то выиграл, что-то, правда, почти неощутимое, но от чего он всё равно не собирался отказываться, даже по чьему-то требованию. «Пойдёте вы или останетесь, всё равно, вы его упустите», – сказал господин, довольно резким тоном, но в котором слышалась явная снисходительность к ходу мыслей К. «Тогда я лучше подожду здесь, пусть и не дождусь!» – вызывающе заявил К. Он не собирался уступать каким-то пустым доводам этого молодого господина. Тот после его слов на секунду с высокомерным видом прикрыл глаза и откинул назад голову, словно после тупости К. хотел вернуться к собственному здравому смыслу, потом, приоткрыв рот, облизнул кончиком языка губы и сказал, обращаясь к кучеру: «Распрягайте лошадей».

Кучер, повинуясь господину, бросил на К. сердитый взгляд, и нехотя слез с саней, путаясь в своём тяжёлом овчинном тулупе, и словно ожидая не отмены распоряжения от господина, но того, что К. изменит свои намерения, очень нерешительно стал отгонять задом лошадей и сани к боковому крылу, где, очевидно, за большими воротами находились конюшня и каретный сарай. К. остался один; с одной стороны от него уходили сани, а с другой – уходил молодой господин, возвращаясь тем же путем, которым пришел К.; все двигались очень медленно, как бы подсказывая К., что в его власти всё ещё вернуть их.

Возможно, у него и была такая власть, но она была теперь ему ни к чему; вернуть сани означало лишь прогнать отсюда его самого. Поэтому он остался во дворе, как единственный победитель на этом месте, но его победа была безрадостной. Он по очереди переводил взгляд на удаляющихся от него молодого господина и кучера. Господин уже дошёл до дыхода, через который К. попал во двор, и ещё раз оглянулся. К. показалось, что тот покачал головой, как бы осуждая его вызывающее упрямстово. Затем он отвернулся последним коротким и решительным движением, и шагнул за дверь, тут же скрывшись из виду. Кучеру пришлось оставаться во дворе намного дольше; ему пришлось долго возиться с санями: открывать тяжёлые ворота конюшни, подавать туда сани задом, распрягать лошадей, чтобы потом отвести их в стойло. Всё это он проделывал очень серьёзно, полностью уйдя в работу, и видно, не рассчитывая на быстрый отъезд. Вся эта размеренная, молчаливая деятельность, проделанная без единого косого взгляда в сторону К., показалась самому К. гораздо большим упреком, чем поведение молодого господина. Закончив работу в конюшне, кучер медленно, раскачиваясь, пересёк двор, открыл большие ворота, потом вернулся, всё время двигаясь с неторопливой, вразвалку, походкой, и глядя на собственные следы на снегу, прошёл к конюшне и закрылся там. И сразу везде погасло электричество – для кого и зачем ему было светить? – и теперь единственный оставшийся свет проникал лишь сквозь щель в деревянной галерее наверху, привлекая блуждающий взгляд К.; ему вдруг показалось, что с ним прервали всякую связь, и он стал более свободен, чем когда-либо. Теперь он мог ждать здесь, в месте, которое было для него раньше запретным, сколько угодно, и к тому же, добился он этой свободы с трудом и усилиями неподвластными большинству людей, и никто сейчас не мог его тронуть или прогнать, да что там, даже заговорить с ним едва ли кто имел право. Но в то же время он ощущал – и это чувство было, по крайней мере, таким же сильным – что нет ничего бессмысленнее и отчаяннее этой свободы, этого ожидания, этой неуязвимости.

Глава 9. Борьба против допроса

И он сорвался с места и пошел обратно в дом, но уже не прижимаясь к стенке, а прямо посередине двора, по снегу, встретил в коридоре хозяина, который молча поздоровался с ним и показал ему на вход в буфет; К. туда и пошел, потому что промерз и хотел видеть людей, но он был очень разочарован, когда увидел у специально поставленного столика (обычно все довольствовались бочонками) того самого молодого человека, а перед ним – это особенно расстроило К. – стояла хозяйка постоялого двора "У моста". Пепи, гордо подняв голову, с той же неизменной улыбкой, безоговорочно чувствуя всю важность своего положения и мотая косой при каждом повороте, бегала взад и вперед, принесла сначала пиво, потом чернила и перо; молодой человек, разложив перед собой на столике бумаги, сравнивал какие-то данные, которые он находил то в одной бумаге, то в другой, лежавшей в дальнем углу стола, и собирался что-то записывать. Хозяйка с высоты своего роста, слегка выпятив губы, молча, словно отдыхая, смотрела на господина и его бумаги, как будто она ему уже сообщила все, что надо, и он это благосклонно принял. "Господин землемер, наконец-то", – сказал молодой человек, бегло взглянув на К., и снова углубился в свои бумаги. Хозяйка тоже окинула К. равнодушным, ничуть не удивленным взглядом. А Пепи как будто и заметила К., только когда он подошел к стойке и заказал рюмку коньяку.

   Прислонившись к стойке, К. прикрыл глаза ладонью, не обращая ни на что внимания. Потом попробовал коньяк и отставил рюмку – пить его было немыслимо. "А все господа его пьют", – сказала Пепи, вылила остатки коньяку, сполоснула рюмку и поставила ее на полку. "У господ есть коньяк и получше", – сказал К. "Возможно, – ответила Пепи, – а у меня нету". И, отвязавшись таким образом от К., она снова пошла прислуживать молодому господину, хотя тому ничего не требовалось, и все время ходила кругами за его спиной, почтительно пытаясь заглянуть через его плечо в бумаги, но это было лишь пустое любопытство и важничанье, и хозяйка, глядя на это, неодобрительно нахмурила брови.

   Вдруг хозяйка встрепенулась и, вся превратившись в слух, уставилась в пустоту. К. обернулся ~ ничего особенного он не услышал, да и другие как будто ничего не слыхали, но хозяйка большими шагами, на цыпочках подбежала к той двери в глубине комнаты, которая вела во двор, заглянула в замочную скважину, обернулась к остальным и, выпучив глаза и густо покраснев, поманила их к себе пальцем, и они по очереди стали смотреть в скважину, хозяйка дольше всех, но и Пепи не была забыта; равнодушнее всех отнесся к этому молодой человек. Пепи с ним скоро отошли, и только хозяйка напряженно подглядывала, согнувшись, почти что стоя на коленях, и впечатление было такое, будто она заклинает эту замочную скважину впустить ее туда, потому что уже давно ничего не видно. Тут она наконец поднялась, провела руками по лицу, поправила волосы, глубоко вздохнула, как будто ей сначала надо было дать глазам привыкнуть к людям в комнате, а это ей было неприятно, и тогда К. спросил – не для того, чтобы услышать в ответ что-то определенное, а для того, чтобы предупредить возможное нападение, – он стал настолько легко уязвим, что сейчас боялся чуть ли не всего: "Значит, Кламм уже уехал?" Хозяйка молча прошла мимо него. но молодой человек у столика сказал: "Да, конечно. Вы перестали его подкарауливать, вот он и смог уехать. Просто диву даешься, до чего он чувствителен. Вы заметили, хозяйка, как он беспокойно озирался?" Но хозяйка как будто ничего не заметила, и молодой человек продолжал: "Но, к счастью, уже ничего не было видно, кучер замел все следы на снегу". "А хозяйка ничего не заметила", – сказал К., не то чтобы преследуя определенную цель, а просто рассердившись на безапелляционный и решительный тон этого утверждения. "Может быть, я в ту минуту не смотрела в замочную скважину", – сказала хозяйка; прежде всего она хотела взять под защиту молодого человека, но потом решила вступиться и за Кламма и добавила: "Во всяком случае, я не верю в слишком большую чувствительность Кламма. Правда, мы за него боимся и стараемся его оберегать, предполагая, что Кламм чувствителен до невозможности. Это хорошо, и такова, вероятно, его воля. Но наверняка мы ничего не знаем. Конечно, Кламм никогда не будет разговаривать с тем, с кем не желает, сколько бы тот ни старался и как бы он назойливо ни лез, но достаточно того, что Кламм никогда с ним разговаривать не станет и никогда его к себе не допустит, зачем же думать, что он не выдержит вида этого человека? Во всяком случае, доказать это нельзя, потому что этого никогда не будет". Молодой господин оживленно закивал: "Да, разумеется, я и сам в основном придерживаюсь такого мнения; а если я выразился несколько иначе, то лишь для того, чтобы господину землемеру стало понятно. Но верно и то, что Кламм, выйдя из дому. несколько раз огляделся по сторонам". "А может быть, он меня искал?" – сказал К. "Возможно, – сказал молодой человек, – это мне в голову не пришло". Все засмеялись, а Пепи, едва ли понимавшая, что происходит, захохотала громче всех.

   "Раз нам тут всем вместе так хорошо и весело, – сказал молодой человек, – я очень попрошу вас. господин землемер, дополнить мои документы кое-какими данными". "Много же у вас тут пишут", – сказал К., издали разглядывая документы. "Да, дурная привычка, – сказал молодой человек и опять засмеялся: – Но может быть, вы и не знаете, кто я такой. Я – Мом, секретарь Кламма по Деревне". После этих слов в комнате наступила благоговейная тишина; хотя и хозяйка и Пепи, наверно, знали этого господина, но их словно поразило, когда он назвал свое имя и должность. И даже самого молодого человека как будто поразила важность его собственных слов, и, словно желая избежать всякой торжественности, которую неминуемо должны были вызвать эти слова, он углубился в свои документы и снова начал писать, так что в комнате был слышен только скрип пера. "А что это такое – ``секретарь по Деревне''"? – спросил К. после недолгого молчания. Вместо Мома, считавшего, очевидно, ниже своего достоинства давать объяснения после того, как он представился. ответила хозяйка: "Господин Мом – секретарь Кламма, как и другие кламмовские секретари, но место его службы и, если я не ошибаюсь, круг его деятельности… – Тут Мом энергично покачал головой над документами, и хозяйка поправилась: – Да, так, значит, только место его службы, но не круг его деятельности ограничивается Деревней. Господин Мом обеспечивает передачу необходимых для Деревни документов от Кламма и принимает все поступающие из Деревни бумаги для Кламма". И тогда К. посмотрел на нее пустыми глазами – его эти сведения, очевидно, никак не тронули; хозяйка, немного смутившись, добавила: "Так у нас устроено – у всех господ есть свои секретари по Деревне". Мом, слушавший хозяйку куда внимательнее, чем К., добавил, обращаясь к ней: "Большинство секретарей по Деревне работают только на одного из господ, а я работаю на двоих – на Кламма и на Валлабене". "Да, – сказала хозяйка, очевидно припомнив этот факт, – господин Мом работает на двух господ, на Кламма и на Валлабене, значит, он дважды секретарь". "Даже дважды!" – сказал К. и кивнул Мому, который, подавшись вперед, смотрел на него очень внимательно – так одобрительно кивают ребенку, которого похвалили в глаза. И хотя в этом кивке был налет презрения, но его либо не заметили, либо приняли как должное. Именно перед К., который не был удостоен даже мимолетного взгляда Кламма, расхваливали приближенного Кламма с явным намерением вызвать признание и похвалу со стороны К. И все же К. не воспринимал это как следовало бы; он, добивавшийся изо всех сил одного взгляда Кламма, не ценил Мома, которому разрешалось жить при Кламме, он и не думал удивляться и тем более завидовать ему, потому что для него самым желанным была вовсе не близость к Кламму сама по себе, важно было то, что он. К., только он, и никто другой, со своими, а не чьими-то чужими делами мог бы подойти к Кламму, и подойти не с тем, чтобы успокоиться на этом, а чтобы, пройдя через него, попасть дальше, в Замок.

   Тут К. посмотрел на часы и сказал: "А теперь мне пора домой". Обстановка тут же изменилась в пользу Мома. "Да, конечно, – сказал тот, – вас зовет долг школьного служителя. Но вам все же придется посвятить мне минутку. Всего два-три коротких вопроса…" "А мне неохота", – сказал К. и хотел пойти к выходу. Но Мом хлопнул папкой по столу и воскликнул: "Именем Кламма я требую, чтобы вы ответили на мои вопросы!" "Именем Кламма? – повторил К. – Разве мои дела его интересуют?" "Об этом я судить не могу, – сказал Мом, – а вы, наверно, и подавно, так что давайте спокойно предоставим это ему самому. Однако в качестве должностного лица, назначенного Кламмом, я вам предлагаю остаться и ответить на вопросы". "Господин землемер, – вмешалась хозяйка, – я остерегаюсь давать вам еще какие-либо советы, ведь мои прежние советы, притом самые что ни на есть благожелательные, вы встретили неслыханным отпором, и скрывать нечего, я пришла сюда к господину секретарю только затем, чтобы, как и подобает, сообщить начальству о вашем поведении и ваших намерениях и оградить себя навсегда от вашего вселения в мой дом, вот какие у нас с вами отношения, их уже, как видно, ничем не изменить, и если я теперь высказываю свое мнение, то вовсе не затем, чтобы помочь вам, а для того, чтобы хоть немного облегчить господину секретарю трудную задачу – иметь дело с таким человеком, как вы. Но, несмотря на это, и вы можете, если захотите, извлечь какую-то пользу из моих слов благодаря моей полной откровенности, а иначе чем откровенно я с вами разговаривать не могу, и вообще мне противно разговаривать с вами. Так вот прежде всего я должна обратить ваше внимание на то, что единственный путь, который может привести вас к Кламму, идет через протоколы. Не хочу преувеличивать – может быть, и этот путь не приведет вас к Кламму, а может быть, и этот путь оборвется, не дойдя до него, тут уж зависит от благожелательного господина секретаря. Во всяком случае, это единственный путь, который ведет вас хотя бы по направлению к Кламму. И от этого единственного пути вы хотите отказаться без в сякой причины, просто из упрямства?" "Эх, хозяйка, – сказал К., – и вовсе это не единственный путь к Кламму, и ничего он не стоит, как и все другие пути. Значит, вы, господин секретарь, решаете, можно ли довести до сведения Кламма то, что я тут скажу, или нет?" "Безусловно, – сказал Мом и гордо поглядел направо и налево, хотя смотреть было не на что. – Зачем же тогда быть секретарем?" "Вот видите, хозяйка, – сказал К., – оказывается, мне надо искать пути вовсе не к Кламму, а сначала к его секретарю". "Я вам и хотела помочь найти этот путь, – сказала хозяйка. – Разве я вам утром не предлагала передать вашу просьбу Кламму? А передать ее можно было бы через господина секретаря. Однако вы отказались, и все же вам другого пути, кроме этого, не останется. Правда, после вашей сегодняшней выходки, после попытки застать Кламма врасплох, надежды на успех почти что не осталось. Но ведь, кроме этой последней, ничтожной, исчезающей, почти не существующей надежды, у вас ничего нет". "Как же так выходит, хозяйка, – сказал К., – сначала вы настойчиво старались меня отговорить от попытки проникнуть к Кламму, а теперь принимаете мою просьбу всерьез и даже считаете, что если мои планы сорвутся, то я пропал. Если вы раньше могли чистосердечно уговаривать меня ни в коем случае не добиваться встречи с Кламмом, как же теперь вы как будто с такой же искренностью просто-таки толкаете меня на путь к Кламму, хотя, может быть, этот путь вовсе к нему и не ведет?" "Разве я вас куда-то толкаю? – спросила хозяйка. – Разве это называется толкать на какой-то путь, если я вам прямо говорю, что все попытки безнадежны! Ну знаете, если у вас хватает нахальства сваливать всю ответственность на меня, то дальше ехать некуда. Может быть, присутствие господина секретаря вас так раззадорило? Нет, господин землемер, никуда я вас не толкаю. В одном только могу признаться может быть, я вас на первый взгляд немного переоценила. Ваша молниеносная победа над Фридой меня испугала, я не знала, на что вы еще способны, хотела предотвратить еще какую-нибудь беду и решила: чем же еще можно попытаться вас прошибить, как не угрозами и не просьбами. Но теперь я уже научилась относиться ко всему спокойнее. Делайте все, что вам вздумается, может быть, от ваших попыток останутся там, во дворе, на снегу, глубокие следы, но больше ничего не выйдет". "Свои противоречивые слова вы мне совсем не разъяснили, но я хотя бы указал вам на эти противоречия, и то хорошо. А теперь я прошу вас, господин секретарь, скажите мне, правильно ли утверждение хозяйки. что, дав показания, которые вы от меня требуете, я получу разрешение явиться к Кламму. Если так, то я готов ответить на любые вопросы. В этом отношении я вообще на все готов". "Нет, – сказал Мом, – Никакой связи тут нет. Речь идет только о том, чтобы получить точное описание сегодняшнего дня для регистратуры Кламма в Деревне. Описание уже готово, вам остается только для порядка заполнить два-три пробела; никакой другой цели тут нет и быть не может". К. молча посмотрел на хозяйку. "Чего вы на меня смотрите? – сказала она. – Разве я вам говорила что-нибудь другое? И так всегда, господин секретарь, всегда так. Искажает сведения, которые получает, а потом говорит, что ему дают неверные сведения. Я ему твержу с самого начала, и сегодня и всегда буду твердить, что у него нет ни малейшей возможности попасть на прием к Кламму. Значит, раз никакой возможности нет, то и протоколы ему тут не помогут. Что может быть яснее и проще? Дальше я ему говорю: этот протокол – единственная служебная связь с Кламмом, которая ему доступна, и это совершенно ясно и неоспоримо. Но так как он мне не верит и настойчиво – не знаю, зачем и почему, – надеется проникнуть к Кламму, тогда, если следовать ходу его мыслей, ему может помочь единственная настоящая служебная связь, которая у него установится с Кламмом, то есть этот протокол. Вот все, что я сказала, а кто утверждает другое, тот нарочно искажает мои слова". "Если так, хозяйка, – сказал К., – то прошу прощения: значит, я вас не понял, дело в том, что из ваших прежних слов я сделал ошибочный вывод, как теперь выяснилось, будто для меня все-таки существует какая-то малюсенькая надежда". "Конечно, – сказала хозяйка, – я так и считаю, но вы опять перековеркиваете мои слова, только уже в обратном смысле. Такая надежда для вас, по моему мнению, существует, и основана она, разумеется, только на этом протоколе. Но конечно, дело не сводится к тому, чтобы приставать к господину секретарю". – "А если я отвечу на вопросы, можно мне тогда видеть Кламма?" – "Если так спрашивает ребенок, то над ним только смеются, а если взрослый, то он этим наносит оскорбление администрации, и господин секретарь милостиво смягчил обиду своим тонким ответом. Но надежда, про которую я говорю, именно и состоит в том, что вы через этот протокол как-то связываетесь, вернее, быть может, как-то связываетесь с Кламмом. Разве такой надежды вам мало? А если вас спросить, какие у вас есть заслуги, за которые судьба преподносит вам в подарок эту надежду, то сможете ли вы хоть на что-нибудь указать? Правда, ничего более определенного об этой надежде сказать нельзя, и господин секретарь по своему служебному положению никогда ни малейшим намеком об этом не выскажется. Как он уже говорил, его дело – для порядка описать сегодняшние события, больше он вам ничего не скажет, даже если вы сейчас, после моих слов, его спросите". "Скажите, господин секретарь, – спросил К., – а Кламм будет читать этот мой протокол?" "Нет, – сказал Мом, – зачем? Не может же Кламм читать все протоколы, он их вообще не читает. Не лезьте ко мне с вашими протоколами, говорит он всегда". "Ах, господин землемер, – жалобно сказала хозяйка, – вы меня замучили вашими вопросами. Неужели необходимо или хотя бы желательно, чтобы Кламм читал этот протокол и подробно узнал все ничтожные мелочи вашей жизни, не лучше ли вам смиренно попросить, чтобы протокол скрыли от Кламма, хотя, впрочем, эта просьба была бы так же неразумна, как и ваша другая, – кто же сумеет скрыть что-нибудь от Кламма? Зато в ней хотя бы проявились бы хорошие стороны вашего характера. Но разве это нужно для поддержания того, что вы зовете вашей надеждой? Разве вы сами не сказали, что будете довольны, если вам представится возможность высказаться перед Кламмом, даже если он не будет на вас смотреть и вас слушать? И разве при помощи этого протокола вы не добьетесь хотя бы этого, а может быть, и гораздо большего?" "Гораздо большего? – спросил К. – Каким же образом?" "Хоть бы вы не требовали, как ребенок, чтобы вам все сразу клали в рот, как лакомство. Ну кто может вам ответить на такие вопросы? Протокол попадает в регистратуру Кламма, тут, в Деревне, это вы уже слышали, а больше ничего определенного сказать нельзя. Но понимаете ли вы все значение протоколов господина секретаря и сельской регистратуры? Знаете ли вы, что это значит, когда господин секретарь вас допрашивает? Вероятно, он и сам этого не знает, все может быть. Он спокойно сидит здесь, выполняет свой долг, порядка ради, как он сам сказал. Но вы только учтите, что назначен он Кламмом, работает от имени Кламма; хотя его работа, может быть, никогда до Кламма не дойдет, но она заранее получила одобрение Кламма. А разве что-нибудь может получить одобрение Кламма, если оно не исполнено духа Кламма? Я вовсе не собираюсь грубо льстить господину секретарю, да он и сам бы возражал против этого, но я говорю не о нем лично, а о том, что он собой представляет, когда действует как сейчас – с одобрения Кламма: тогда он орудие в руках Кламма, и горе тому, кто ему не подчиняется".