Замок Франца Кафки и его окончание

«Говорите правду, кто выломал дверь?» – спросил учитель у помощников, которые тщетно пытались вырваться у него из рук. «Этот господин», – сказали они оба и указали на К., чтобы не было никаких сомнений. Фрида рассмеялась, и этот смех, казалось, был красноречивее её слов. Она выжала тряпку, которой мыла пол, в ведро словно ставя этим точку в случившимся недоразумении, а слова помощников считая просто неуместной шуткой. Лишь снова опустившись на колени, чтобы продолжить работу, она сказала: «Наши помощники просто дети, им бы ещё за партой сидеть несмотря на свой возраст. Вчера вечером я сама сломала дверь топором. Это было совсем просто, и мне не понадобилась ничья помощь. Помощники бы только мешали. Но потом, ночью, когда мой жених вернулся и решил взглянуть на дверь, чтобы, если возможно, её починить, то помощники увязались за ним, чтобы не оставаться здесь одним; они увидели, как мой жених возится со сломанной дверью, и поэтому так сейчас говорят, но они же просто дети». Слушая объяснение Фриды, помощники отрицательно качали головами, и тыча пальцами в К., пытались своей мимикой заставить Фриду отказаться от своих слов; но в конце концов они сдались, восприняли слова Фриды как предписание к действию и перестали отвечать на вопросы учителя. «Так что же, – сказал тогда учитель, – значит, вы мне солгали? Или, по меньшей мере, обвинили школьного сторожа из легкомыслия?» Помощники продолжали молчать, но по их боязливым взглядам и тому, как они задрожали, можно было решить, что они действительно виновны. «Ну, тогда я задам вам хорошую взбучку прямо здесь», – решил учитель и послал одного из школьников в другой класс за своей тростью. Но когда учитель уже взялся за палку, Фрида вдруг крикнула: «Но ведь они говорили правду!» – и в отчаянии швырнула тряпку в ведро, так что во все стороны полетели брызги. Она убежала за брусья и спряталась там. «Все они тут изолгались!» – заметила фройляйн Гиза, которая только что закончила перевязывать кошке лапу и теперь усадила животное к себе на колени, где оно еле помещалось.

«Значит, остаётся школьный сторож», – сказал учитель, оттолкнув помощников и поворачиваясь к К., который всё это время стоял и молча слушал, опёршись на метлу. «Школьный сторож, который настолько труслив, что сваливает вину за свои мерзкие проделки на других». – «Ну, знаете, – сказал К., заметив, что вмешательство Фриды немного поумерило гнев учителя, – если бы моих помощников разок высекли, я бы и глазом не моргнул; их уже дюжину раз отпускали безнаказанными, когда они заслуживали порки, так что пусть хоть разок высекут, пусть и несправедливо. Однако по ряду других причин, я бы хотел избежать прямого столкновения между вами и мной, господин учитель. И, возможно, вам это тоже на руку. Но раз Фрида пожертвовала мной ради помощников, – сказал К. и немного помолчал, тогда как в наступившей тишине слышались лишь всхлипывания Фриды за одеялами, – то тогда, конечно, мы должны всех здесь вывести на чистую воду». – «Это неслыханно!» – сказала учительница. – «Полностью с вами согласен, фройляйн Гиза, – заметил учитель. – За такое возмутительное нарушение обязанностей я вас, конечно же, немедленно увольняю с должности школьного сторожа! Я решу потом, какое ещё наказание вам последует, но пока немедленно убирайтесь из школы со всеми своими пожитками. Для нас это будет большим облегчением, и мы наконец-то начнём уроки. Пошевеливайтесь!» – «А я с места не сдвинусь, – заявил К. – Здесь вы мой начальник, но назначил меня на эту должность староста, и я приму своё увольнение только от него. Кстати, он дал мне эту работу не для того, чтобы я и мои домашние замерзли на улице насмерть, а как вы сами сказали, чтобы уберечь меня от любых необдуманных поступков, которые я мог бы в отчаянии совершить. Поэтому, уволить меня сейчас, ни с того ни с сего, означает прямо нарушить его намерения, и пока сам староста мне лично этого не скажет, я не поверю ни в какие увольнения. Больше того, я думаю, вам, самому пойдёт на пользу в будущем, если я не соглашусь с вашим бездумным решением». – «То есть, вы хотите сказать, что не уйдёте?» – спросил учитель. К. покачал головой. «Подумайте хорошенько, – вкрадчиво сказал учитель, – вы ведь не всегда принимаете мудрые решения; вот, например, вчера, когда вы отказались от допроса». – «А почему вы сейчас об этом заговорили?» – с недоумением спросил К. «Потому что мне так угодно, – рявкнул учитель, – и теперь я в последний раз повторяю: убирайтесь вон отсюда!» Но увидев, что его слова не возымели никакого действия, учитель отошёл к кафедре, где была фройляйн Гиза, и стал с ней вполголоса советоваться. Она что-то упомянула про полицию, но учитель это отклонил. В конце концов они договорились; учитель велел детям перейти в его класс, где будет проведён совместный урок, что очень обрадовало всех школьников. Класс мигом опустел под детские смех и крики, учитель с учительницей замыкали шествие. Фройляйн Гиза несла классный журнал, на котором возлежала тучная и совершенно безразличная ко всему происходящему кошка. Учитель предпочёл бы оставить кошку здесь, но Гиза решительно отвергла это предложение, сославшись на жестокость К., и вышло так, что К., вдобавок ко всем своим преступлениям, вынудил учителя терпеть ещё и кошку. Это, видно, повлияло на последние слова учителя, сказанные им К., стоявшему у дверей. «Фройляйн вынуждена покинуть этот класс вместе с детьми, из-за вашего наглого упрямства уходить, когда я вас уже уволил, потому что никто не может требовать, чтобы молодая особа проводила уроки посреди вашей отвратительной домашней обстановки. Поэтому мы оставляем вас здесь в покое, и вы можете делать всё, что хотите, не опасаясь что вам помешают порядочные люди. Но, ручаюсь, что это ненадолго». И с этими словами он захлопнул дверь.

Глава 12. Помощники

Как только все ушли, К. сказал помощникам: "Вон отсюда!" Ошеломленные этим неожиданным приказом, они послушались, но, когда К. запер за ними дверь, они стали рваться назад, взвизгивать и стучать в дверь. "Вы уволены! – крикнул К. – Больше я вас к себе на службу не возьму". Но они никак не унимались и барабанили в двери руками и ногами. "Пусти нас, господин!" – кричали они, как будто К. – обетованный берег, а их захлестывают волны. Но К. был безжалостен, он с нетерпением ждал, пока невыносимый шум заставит учителя вмешаться. Так оно и случилось. "Впустите своих проклятых помощников!" – закричал учитель. "Я их уволил!" – крикнул в ответ К.; ему хотелось, кроме всего прочего, показать учителю, как оно бывает, когда у человека хватает сил не только объявить об увольнении, но и настоять на своем. Учитель попытался добром успокоить помощников – пусть подождут спокойно, в конце концов К. обязан будет впустить их. Потом он ушел. И может быть, все обошлось бы, если бы К. не стал снова кричать им, что он их окончательно уволил и пусть они ни минуты не надеются вернуться к нему на службу. Тут они опять подняли страшный шум. И опять пришел учитель, но теперь он их уговаривать не стал, а просто выгнал из дому, очевидно с помощью своей страшной трости.

Вскоре они появились под окном гимнастического класса, стуча по стеклам и вопя, хотя ни слова нельзя было разобрать. Но и там они пробыли недолго – стоять на месте они от волнения не могли, да и трудно было прыгать в глубоком снегу. Поэтому они побежали к ограде школьного двора, вскочили на каменный фундамент, откуда они могли, пусть издалека, видеть всю комнату. Они забегали вдоль ограды, держась за прутья, и остановились, умоляюще протягивая руки к К. Долго они так стояли, не замечая, что все их старания бесполезны; они словно ослепли и, должно быть, даже не заметили, как К. опустил занавеску, чтобы их не видеть.

В затемненной комнате К. подошел к параллельным брусьям и взглянул на Фриду. Увидев его, она встала, поправила прическу, вытерла глаза и молча взялась варить кофе. Хотя она все слыхала, К. счел нужным сообщить ей, что он уволил помощников. Она только кивнула. К. сел за парту и стал следить за ее усталыми движениями. Только свежесть и непринужденность в обращении красили это тщедушное тельце, теперь вся его прелесть исчезла. За несколько дней, прожитых с К., с ней произошла такая перемена. Работа в буфете гостиницы была, конечно, нелегкой, но подходила ей больше. А может быть, разлука с Кламмом была истинной причиной такого спада? Близость к Кламму придавала ей безумное очарование, и К., поддавшись этому соблазну, привлек ее к себе, а теперь она увядала у него на руках.

"Фрида!" – позвал К., и она тотчас же оставила кофейную мельницу и села рядом с ним за парту. "Ты на меня сердишься?" – спросила она. "Нет, – сказал К. – Наверно, ты иначе не можешь. Ты была довольна жизнью в гостинице. Надо было тебя там и оставить". "Да, – грустно сказала Фрида, – надо было оставить меня там. Я недостойна жить с тобой. Будь ты свободен от меня, ты бы, наверно, мог достигнуть всего, чего ты хочешь. Из-за меня ты подчинился этому тирану – учителю, взял такую жалкую должность и стараешься изо всех сил добиться свидания с Кламмом. Все из-за меня, а чем я тебе за это отплатила?" "Нет, – сказал К. и обнял ее словно в утешение. – Все это мелочи, меня они не задевают, и Кламма я хочу видеть вовсе не из-за тебя. А сколько ты для меня сделала! Пока я тебя не знал, я тут блуждал как в потемках. Никто меня не принимал, а кому я навязывался, тот сразу меня отваживал. Если же я у кого-то мог найти приют, так то были люди, от которых я сам бежал, вроде семейства Варнавы". "Ты от них бежал? Это правда? Милый ты мой!" – живо перебила его Фрида, но, когда К. нерешительно сказал: "Да", она снова устало поникла. Однако и у К. больше не хватило решимости объяснять, в чем именно связь с Фридой все изменила для него в лучшую сторону. Он медленно высвободил руку и некоторое время просидел молча, и тут Фрида заговорила так, как будто его рука давала ей тепло, без которого ей сейчас было бы невмоготу: "Мне такую жизнь и не вынести. Если хочешь со мной остаться, нам надо эмигрировать куда-нибудь, в Южную Францию, в Испанию". "Никуда мне уехать нельзя, – сказал К. – Я приехал жить сюда. Здесь я жить и останусь". И наперекор себе, даже не пытаясь объяснить это противоречие, он добавил, словно думая вслух: "Что же еще могло заманить меня в эти унылые места, как не желание остаться тут? – Помолчав, он сказал: – Ведь и ты хочешь остаться тут, это же твоя родина. Только Кламма тебе не хватает, оттого у тебя и мысли такие горькие". "По-твоему, мне Кламма не хватает, – сказала Фрида. – Да здесь от Кламма не продохнуть, я оттого и хочу отсюда удрать, чтобы от него избавиться. Нет, не Кламм, а ты мне нужен, из-за тебя я и хочу уехать; мне никак тобой не насытиться здесь, где все рвут меня на части. Ах, если бы сбросить с себя красоту, пусть бы лучше мое тело стало непривлекательным, жалким, может быть, тогда я могла бы жить с тобой спокойно". Но К. услыхал только одно. "Разве ты до сих пор как-то связана с Кламмом? – спросил он сразу. – Он тебя зовет к себе?" "Ничего я о Кламме не знаю, – сказала Фрида, – сейчас я говорю о других, например о твоих помощниках". "О помощниках? – удивленно спросил К. – Да разве они к тебе приставали?" "А ты ничего не заметил?" – спросила Фрида. "Нет, – сказал К., с трудом припоминая какие-то мелочи. – Правда, мальчики они назойливые, сластолюбивые, но чтобы они осмелились приставать к тебе – нет, этого я не заметил". "Не заметил? – сказала Фрида. – Ты не заметил, как их нельзя было выставить из нашей комнаты на постоялом дворе "У моста", как они ревниво следили за нашими отношениями, как один из них, наконец, улегся на мое место на тюфяке, как они сейчас на тебя наговаривали, чтобы тебя выгнать, погубить и остаться со мной наедине? И ты всего этого не заметил?" К. смотрел на Фриду, не говоря ни слова. Возможно, что все эти обвинения против помощников были справедливыми, но все можно было толковать куда безобиднее, понимая, насколько смешно, ребячливо, легкомысленно и несдержанно вели себя эти двое. И не отпадало ли обвинение, если вспомнить, как они оба все время стремились ходить по пятам за К., а вовсе не оставаться наедине с Фридой? К. что-то упомянул в этом духе, но Фрида сказала: "Все это одно притворство! Неужели ты их не раскусил? Тогда почему ты их прогнал? Разве не из-за этого?" И, подойдя к окну, она немного раздвинула занавеску, выглянула на улицу и подозвала К. Помощники все еще стояли у ограды и то и дело, собравшись с силами, умоляюще протягивали руки к школе. Один из них, чтобы крепче держаться, зацепился курткой за острие ограды.

"Бедняжки, бедняжки!" – сказала Фрида.

"Спрашиваешь, почему я их выгнал? – сказал К. – Конечно, непосредственным поводом была ты сама". "Я?" – спросила Фрида, не сводя глаз с помощников. "Ты была с ними слишком приветлива, – сказал К., – прощала все их выходки, смеялась над ними, гладила их по головке, постоянно их жалела, вот и сейчас сказала: "Бедняжки, бедняжки!" – и, наконец, последний случай, когда тебе не жаль было пожертвовать мной, лишь бы избавить моих помощников от порки". "В этом-то все и дело! – сказала Фрида. – Об этом я и говорю, оттого я и такая несчастная, это-то меня и отрывает от тебя, хотя для меня нет большего счастья, чем быть с тобой всегда, без конца, без края, когда я только о том и мечтаю, что раз тут, на земле, нет спокойного угла для нашей любви, ни в Деревне, ни в другом месте, так лучше нам найти могилу, глубокую и тесную, и мы с тобой обнимем друг друга крепче тисков, я спрячу голову на груди у тебя, а ты у меня, и никто никогда нас больше не увидит. А тут – ты только посмотри на помощников! Не к тебе, а ко мне протягивают руки!" "И не я на них смотрю, – сказал К., – а ты!" "Конечно, я, – сказала Фрида почти сердито, – об этом я и твержу все время. Иначе не все ли равно – пристают они ко мне или нет, даже если подосланы Кламмом". "Подосланы Кламмом", – повторил К., удивившись этим словам, хоть они и показались ему убедительными. "Ну конечно, подосланы Кламмом, – сказала Фрида, – ну и пускай, и все-таки они дурашливые мальчики, их еще надо учить розгой. И какие они гадкие, черномазые! А как противно смотреть на их дурацкое ребячество, ведь лица у них такие взрослые, можно было бы их даже принять за студентов! Неужели ты думаешь, что я ничего этого не вижу? Да мне за них стыдно! В этом-то все дело, они меня не отталкивают, просто я за них стыжусь. Мне все время хочется на них смотреть. Надо бы на них сердиться, а я смеюсь. Когда их хотят выпороть, я их глажу по головке. А ночью я лежу с тобой рядом и не могу заснуть, все время через тебя смотрю, как один крепко спит, завернувшись в одеяло, а другой стоит на коленях перед печкой и топит, я даже чуть тебя не разбудила, так я перегнулась через тебя. И вовсе не кошки я испугалась – уж кошек-то я знаю, да и привыкла на ходу дремать в буфете, где мне вечно мешали, не кошка меня испугала, – я сама себя испугалась. Вовсе не надо было никакой кошки – этакой дряни! – я и так вздрагивала от каждого звука. То я пугаюсь, что ты вдруг проснешься, и тогда всему конец, то я вскакиваю и зажигаю свечку, чтобы ты поскорей проснулся и защитил меня". "Ничего этого я не знал, – сказал К., – только подозревал что-то, потому их и выгнал, а теперь, когда они ушли, может быть, все и уладится". "Да, наконец-то они ушли, – сказала Фрида, но лицо у нее выражало не радость, а страдание, – а мы до сих пор и не знаем, кто они такие. Ведь я только в шутку, только про себя говорю, что они подосланы Кламмом, но, быть может, это и правда. Их глаза, такие глупые, но сверкающие, мне очень напоминают глаза Кламма, из их глаз меня иногда словно пронзает взгляд Кламма. И наверно, неправильно, когда я говорю, что я их стыжусь. Хорошо, если бы так. Правда, я знаю, что в другом месте, у других людей такое поведение мне показалось бы грубым и противным, а вот у них – нет. Я и на их глупости смотрю с уважением и восхищением. Но если они и вправду подосланы Кламмом, кто нас может от них избавить? Да и разумно ли тогда нам от них избавляться? Может, надо позвать их и радоваться, когда они вернутся?" "Ты хочешь, чтобы я их опять пустил сюда?" – спросил К. "Да нет же, – сказала Фрида, – вовсе я этого не хочу. И если бы они снова сюда ворвались, радуясь, что видят меня тут, стали прыгать, как дети, и протягивать ко мне руки, как взрослые мужчины, – нет, я бы этого не вынесла! Но стоит мне только подумать, что ты сам, отталкивая их, лишаешь себя доступа к Кламму, как мне хочется любым способом оградить тебя от таких последствий. И тут мне хочется, чтобы ты их впустил сюда. Ну, К., зови их сюда, и поскорее! А на меня не обращай внимания, что я значу! Буду защищаться от них, пока могу, а если проиграю – ну что ж, значит, проиграю, но зато с сознанием, что все делается ради тебя". "Но ты только укрепляешь мое решение насчет помощников, – сказал К. – Никогда им с моего согласия сюда не войти. А то, что я их смог прогнать, только доказывает, что при некоторых обстоятельствах с ними вполне можно справиться, и, кроме того, это значит, что их, в сущности, ничто с Кламмом не связывает. Только вчера я получил от Кламма письмо, из которого видно, что Кламм совершенно неправильно осведомлен о помощниках, из чего опять-таки можно заключить, что они ему абсолютно безразличны; если бы не так, то он мог бы получить о них более точные сведения. А то, что ты в них видишь Кламма, тоже ничего не доказывает, к сожалению, ты все еще находишься под влиянием хозяйки, и тебе всюду мерещится Кламм. И ты все еще любовница Кламма, а никак не моя жена. Иногда я от этого впадаю в уныние, мне кажется, что я все потерял, и у меня такое чувство, будто я только сейчас приехал в Деревню, но не с надеждой, как было на самом деле, а с предчувствием, что меня ждут одни разочарования и что я должен испить эту чашу до самого дна. Правда, так бывает редко, – добавил К. и улыбнулся Фриде, увидев, как она поникла от его слов, – и, в сущности, только доказывает одну хорошую вещь, а именно как много ты для меня значишь. И если ты сейчас предлагаешь мне выбирать между тобой и помощниками, то помощники уже проиграли. И вообще, что за выдумки – выбирать между тобой и ними? Нет, я теперь хочу окончательно от них избавиться, и не думать, и не говорить о них. И кто знает, может быть, мы поддались этой минутной слабости просто потому, что еще не завтракали?" "Возможно", – сказала Фрида с усталой улыбкой и принялась за работу. И К. тоже снова взялся за метлу.

Глава 13 Ханс

Немного погодя в дверь тихо постучали. «Варнава!» – крикнул К., бросая метлу, и в несколько шагов оказался у двери. Фрида с тревогой посмотрела на него, видно, больше испугавшись этого имени, чем чего-то другого. Руки у К. так дрожали, что он не сразу смог отодвинуть старую задвижку. «Сейчас, я уже открываю», – повторял он, вместо того чтобы спросить, кто там стучится. И тут, распахнув дверь, он увидел, за ней стоит не Варнава, а тот самый мальчик, который пытался заговорить с ним днём. Сейчас К. не очень хотелось вспоминать об этом. «Что ты здесь делаешь? – спросил он. – Уроки идут в соседнем классе». – «А я оттуда», – сказал мальчик, спокойно глядя на К. своими большими карими глазами, и стоя очень прямо с руками по швам. «Тогда чего тебе надо? Выкладывай скорее!» – сказал К., слегка наклоняясь, потому что мальчик говорил совсем тихо. «Чем я могу тебе помочь?» – спросил мальчик. «Он хочет нам помочь», – сказал К. Фриде, а затем, повернувшись к мальчику, спросил: «Как тебя зовут?» – «Ханс Брунсвик», – ответил мальчик. «Я учусь в четвёртом классе, а мой отец – Отто Брунсвик, сапожник с Мадленгассе». – «Понятно, так тебя зовут Брунсвик», – сказал К. уже гораздо более дружелюбно. Оказалось, Ханс был так расстроен, увидев как учительница до крови расцарапала К. руку, что решил тут же принять его сторону. И сейчас он прокрался из соседней классной комнаты, словно дезертир, рискуя получить суровое наказание. Возможно, здесь было больше мальчишечьего воображения, но во всём, что он делал, чувствовалась не меньшая серьёзность. Поначалу, однако, он был довольно застенчив, но вскоре почувствовал себя более непринуждённо с К. и Фридой, а когда его угостили вкусным горячим кофе, он оживился и стал и ещё более доверчивым. Он настойчиво задавал им точные и прямые вопросы, словно хотел как можно быстрее узнать самое важное, чтобы затем самому решить, что будет лучше для К. и Фриды. В нём чувствовалось что-то властное, но настолько перемешанное с детской наивностью, что они подчинились ему наполовину в шутку, наполовину всерьёз. Во всяком случае, он завладел всем их вниманием. Работа остановилась, а завтрак обещал стать долгим. Хотя Ханс сидел на скамье, К. – за кафедрой учителя, а Фрида – рядом на стуле, казалось, что мальчик сам был учителем, проверяющим их ответы. Лёгкая улыбка на его мягких губах, словно, говорила о том, что Ханс понимал, что это всего лишь игра, но относился он к ней очень серьёзно. А может быть, это просто детская радость освещала его лицо. Прошло немного времени, прежде чем он признался, что видел К. раньше, в тот день, когда К. зашёл к Лаземану. К. обрадовался. «Это ты играл у ног женщины в кресле, да?» – спросил К. «Да. – ответил Ханс, – она моя мама». И теперь ему пришлось рассказать им о матери, но он сделал это неохотно и только после того, как его спросили о ней несколько раз; видно было, что он ещё совсем маленький мальчик, который, может быть, иногда и говорил почти как умный, энергичный и прозорливый взрослый, особенно в своих вопросах, надо полагать, предвосхищая то, кем он станет в будущем, но, возможно, это было всего лишь обман чувств, который бы они разгадали, если бы слушали его более внимательно. Но вдруг, без всякого видимого перехода, он снова становился школьником, который одних вопросов не понимал, другие истолковывал неверно, да и говорил, по детской своей беспечности слишком тихо, хотя ему на это постоянно указывали, и, наконец, будто с вызовом, совсем не отвечал на многие настойчивые вопросы, совершенно не смущаясь, как это бы не сделал взрослый человек. Казалось, он считал, что только ему одному дозволено задавать вопросы, тогда как вопросы других нарушали какое-то правило и были для него пустой тратой времени. Тогда он надолго замолкал в неподвижности, выпрямив спину и опустив голову, с выпяченной нижней губой. Фриде это настолько нравилось, что она часто задавала ему такие вопросы, надеясь, что они заставят его принять этот молчаливый вид. Иногда ей это удавалось, но зато подобные вещи раздражали К. В целом, они мало что узнали: его мать была больна, но было неясно, что именно её беспокоило. Ребёнок, что сидел на коленях у фрау Брунсвик, был сестрой Ханса по имени Фрида (Хансу, похоже, не нравилось, что у женщины, которая его расспрашивала, было такое же имя), и они все вместе жили в Деревне, но не у Лаземана. Они только зашли к нему домой помыться, потому что у Лаземана была большая лохань, и маленькие дети, к которым Ханс себя не причислял, особенно любили в ней играть и купаться. Ханс говорил об отце с уважением или даже страхом, но только когда речь не заходила о его матери. По сравнению с ней отец, выходило, мало что для него значил. В общем, как они не старались, на почти все вопросы о его семейной жизни, Ханс оставил без ответа. Они лишь узнали, что его отец самый известный сапожник в Деревне, и что в этом ремесле ему не было равных, как часто повторял Ханс, даже отвечая на совсем другие вопросы. Он даже давал работу другим сапожникам, например, отцу Варнавы, хотя в этом случае Брунсвик, вероятно, делал это лишь как одолжение, по крайней мере, на это намекал гордый поворот головы Ханса. Фрида не удержалась, и быстро наклонившись, поцеловала его. На вопрос, был ли он когда-нибудь в Замке, Ханс ответил лишь после многочисленных увещеваний, да и то отрицательно, а на тот же вопрос о матери вообще промолчал. В конце концов, К. это самому надоело, все эти расспросы стали казаться ему бесполезными; он решил, что мальчик поступает правильно, и пытаться выведать семейные тайны у невинного ребёнка окольными путями – не большой повод для гордости, тем более, что они почти ничего и не узнали. Когда К. наконец спросил мальчика, какую именно помощь тот предлагает, он не удивился, услышав, что Ханс имел в виду только помощь с работой в школе, чтобы учитель и фройляйн Гиза больше не сердились на К. К. объяснил, что такая помощь им не нужна, учитель, видно, по своей натуре вспыльчивый, а от этого не защитишься, как бы усердно ты ни работал. Что касается самой работы, сказал он, она не такой уж и трудная, и он сегодня её не сделал только по чистой случайности. Во всяком случае, скверный характер учителя К. не задевает, не то что школьников, а к ругани его, сказал он, он почти равнодушен. К тому же, он надеется, что совсем скоро избавится от учителя. Однако он очень благодарен Хансу за предложение помочь, но теперь ему лучше вернуться в класс, и К. будет надеятся, что Ханса за этот побег не накажут. И хотя К. прямо не указывал на то, что ему нужна помощь не только против учителя, а лишь вскользь на это намекнул, оставив вопрос открытым, Ханс, явно поняв этот намёк, спросил, не нужна ли К. помощь другого рода, сказав, что будет очень рад поспособствовать, а если он сам не справится, то попросит об этом свою мать, и тогда, он уверен, всё будет хорошо. Когда отцу было трудно, он всегда просил мать о помощи, сказал мальчик. А мама его уже однажды спрашивала о К. Сама она почти не выходит из дома, и была у Лаземана только один раз, сказал он, но он, Ханс, ходит туда довольно часто играть с Лаземановскими детьми. И однажды мама спросила его, не приходил ли туда снова землемер. Но он не захотел её лишний раз тревожить – ведь она всегда такая слабая и уставшая – поэтому он просто сказал, что больше не видел землемера, и после о нём разговоров не было. Но когда Ханс увидел К. здесь, в школе, он решил сам с ним поговорить, чтобы рассказать потом об этом матери. Потому что его маме нравится, когда её желания выполняются без её просьб. В ответ на это К., подумав, сказал, что ему помощь не нужна, у него и так всё в порядке, но это очень мило со стороны Ханса хотеть ему помочь, и он благодарен ему за его добрые намерения. В конце концов, может быть, ему позже что-то понадобится, и тогда он обратится к Хансу; адрес он знает. С другой стороны, возможно, он, К., сам мог бы немного помочь мальчику. Ему очень жаль слышать, что мать Ханса нездорова, и, очевидно, здесь никто не знает, что у неё за болезнь; а такие случаи, если их не лечить, могут даже из лёгкого недомогания превратиться во что-нибудь гораздо более серьёзное. Он, К., немного разбирается в медицине, и, а главное, уже имел опыт лечения больных и, даже бывало, преуспевал там, где другие доктора терпели неудачу. Дома, по его словам, он получил за это прозвище «горькое лекарство» за его умение исцелять. Во всяком случае, он с радостью навестил бы мать Ханса и побеседовал с ней. Возможно, он мог бы даже дать хороший совет, он это сделает с удовольствием, хотя бы ради Ханса. Поначалу у Ханса загорелись глаза от этого предложения, что заставило К. стать ещё настойчивее, но в итоге он ничего не добился, поскольку в ответ на дальнейшие вопросы Ханс очень спокойно сказал, что никому чужому к его маме приходить нельзя. Её надо беречь и щадить её силы, и хотя К. в тот раз почти не говорил с ней, она всё равно потом на несколько дней слегла в постель. Хотя надо сказать, что такое с ней случается часто. А его отец тогда был очень зол на К. и конечно, теперь ни за что не позволит ему навестить мать. Он и тогда ещё хотел разыскать К. и наказать его за такое поведение, и только мать Ханса его удержала. Но самое главное, что мама сама никогда ни с кем не разговаривает, и её вопрос о К. не был исключением. Напротив, упомянув о К., она могла бы выразить желание его увидеть, но она не сделала этого, что ясно показывало её волю: услышать о К., но не встречаться с ним. Кроме того, никакой настоящей болезни, по её словам, у неё нет, добавил Ханс, а просто она иногда намекала, что, вероятно, просто плохо переносит здешний воздух, но не хочет покидать деревню из-за отца Ханса и детей, и в любом случае, её состояние постепенно улучшается. Вот примерно и всё, что про это узнал К.; причём Ханс проявил здесь изрядную сноровку и изобретательность, когда дело дошло до защиты матери от К., которому, как он говорил, хотел бы помочь. На самом деле, желая оградить мать от К., он уже начал противоречить тому, что говорил раньше, например, о её болезни. Но тем не менее, К. видел что Ханс по-прежнему к нему расположен, но, думая о матери, он забывает обо всём остальном; любой, кто хотел увидеть его мать, сразу же становился его противником. На этот раз им оказался К., в другой раз это мог бы быть отец Ханса. К. решил, что стоит это выяснить, и сказал, что со стороны отца Ханса, безусловно, было очень разумно оградить жену от любых беспокойств, и если бы он, К., при встрече с ней хоть что-то об этом знал, он бы точно не посмел с ней заговаривать. Теперь, оглядываясь назад, он хотел бы принести его семье свои извинения. С другой стороны, он не понимает, почему отец Ханса – если причина беды столь очевидна, как утверждал Ханс – не позволяет своей жене поправиться, уехав в другое место; ведь он именно не позволяет, потому что как раз ради отца Ханса и детей она не покидает Деревню. Но ведь она может взять детей с собой, и им не нужно уезжать слишком далеко или надолго. Ведь уже на Замковой горе воздух должен быть совсем другим. И уж точно отцу Ханса не стоит бояться расходов на такую поездку. В конце концов, он самый известный сапожник в Деревне, и наверняка у него или у матери Ханса есть друзья или родственники в Замке, которые охотно бы их приютили. Так почему же он её не отпустил? Нельзя недооценивать такую болезнь, потому что даже К., который видел её лишь мельком, настолько поразился её бледности и слабости, что именно это и заставило его с ней заговорить. Он уже тогда он удивлялся отцу Ханса, что тот держал больную жену в затхлой комнате, где столько людей одновременно стирали и мылись, и сам кричал и разглагольствал ничуть не сдерживаясь. Должно быть, отец Ханса просто не понимает в чём дело, и если даже, мать в последнее время стала выглядеть лучше, тем не менее такие болезни, если их не лечить, могут вернуться новой силой, и тогда уже ничего нельзя будет поделать. Так что, если он, К., не может поговорить с матерью мальчика, возможно, ему стоит побеседовать с отцом Ханса и указать ему на все эти обстоятельства.