Замок Франца Кафки и его окончание

Ханс выслушал очень внимательно, видно, поняв большую часть сказанного, а в том что не понял, ощутив скрытую опасность. И всё же он сказал, что нет, К. не сможет поговорить с отцом, тот его невзлюбил и, наверное, будет обращаться с ним так же, как учитель. Он застенчиво улыбнулся, когда говорил о К., но об отце сказал с горечью и грустью. Однако, добавил он, возможно, К. всё-таки сможет поговорить с его матерью, но только без ведома отца. Здесь Ханс немного подумал, пристально глядя в одну точку, словно женщина, которая замыслила что-то запретное и теперь ищет способ сделать это безнаказанно, и сказал, что, возможно, послезавтра вечером отец пойдёт в господскую гостиницу по своим делам, и тогда он, Ханс, зайдёт за К. и отведёт его к матери, если конечно, она согласится, что пока всё ещё очень сомнительно. Потому что она никогда ничего не делает против воли отца, и соглашается со всем, что он говорит, даже если Хансу ясно видно, насколько это неразумно. Теперь выходило так, что Ханс сейчас сам искал себе помощи К. против своего отца; он словно обманывал себя, думая, что хочет помочь К., в то время, как на самом деле хотел выяснить, сможет ли этот внезапно появившийся чужой человек, на которого даже его мать обратила внимание, что-то сделать, поскольку больше никто в округе не может оказать ей помощи. Едва ли до сих пор по внешности и словам мальчика можно было догадаться, насколько он был скрытен и бессознательно хитер! Понять это можно было только из его нечаянных признаний, вызнанных мимоходом или намеренно. А теперь, во время долгого разговора с К., он размышлял о трудностях, которые предстояло преодолеть. Но при всём желании Ханса, он видел, что они почти непреодолимы. Погруженный в свои мысли, но всё ещё ожидая помощи, он всё время поглядывал на К., беспокойно моргая глазами. Он не мог ничего сказать матери до ухода отца, иначе отец неизбежно узнает об этом, и тогда всё провалится, значит, он мог упомянуть об этом только позже, но не резко и неожиданно, принимая во внимание её состояние, а постепенно и при удобном случае. Только тогда он сможет попросить согласия матери, а потом прийти за К., но не будет ли это слишком поздно, когда уже нависнет угроза возвращения отца? Нет, это всё-таки никак невозможно. К. же, напротив, принялся доказывать мальчику, что это возможно. Не нужно бояться, что не хватит времени; будет достаточно даже короткого разговора, краткой встречи, и Хансу не придётся идти за К., тот будет ждать, спрятавшись рядом с домом, и как только Ханс подаст ему знак, К. тут же явится. Нет, сказал Ханс, К. нельзя ждать возле дома – он снова заволновался о чувствах матери – К. не должен приходить без её дозволения, а сам Ханс не может вступить в тайное соглашение с К. без ведома матери, так что ему придётся зайти за К. в школу, и не раньше, чем мать узнает об этом и даст разрешение. Хорошо, сказал К., но тогда это действительно рискованно; отец Ханса может застать его в доме, а даже если и нет, мать Ханса будет так бояться, что вообще не пустит К, и всё опять рухнет, но уже из-за отца мальчика. Но Ханс снова принялся возражать, и так они спорили без конца. Но ещё до этого К. подозвал Ханса со скамьи к себе поближе, поставил его между колен и время от времени ласково гладил его по макушке. И хотя Ханс продолжал упрямиться, все же эта близость понемногу способствовало их взаимопониманию. В конце концов они договорились о новом плане: сначала Ханс расскажет матери всю правду, но, чтобы ей было легче согласиться, добавит, что К. также хочет поговорить с самим Брунсвиком, правда, не о ней, а о своих делах. Это имело смысл, ибо в ходе разговора К. вспомнил, что, как бы ни был опасен и неприятен Брунсвик в других отношениях, он, в сущности, не должен быть К., врагом, поскольку Брунсвик, по крайней мере, по словам старосты, был предводителем тех, кто выступал за назначение землемера, пусть даже и по своим местечковым соображениям. Так что приезд К. в Деревню должен был быть желанным для Брунсвика, хотя, правда, в таком случае было непонятно, почему он так неприязненно встретил К. в первый день и так плохо, по словам Ханса, к нему относится. Но, возможно, чувства Брунсвика были задеты тем, что К. сразу не обратился к нему за помощью, или, может быть, возникло какое-то другое недоразумение, которое можно было бы разрешить в нескольких словах. И тогда К. мог бы заручиться поддержкой Брунсвика против учителя, и даже против старосты, и тогда вскроются все эти административные махинации – а по другому их и не назовешь – посредством которых староста и учитель не допускают его к властям в Замке и заставляют его работать школьным сторожем. Если из-за К. дело заново дойдёт до ссоры между Брунсвиком и старостой, то Брунсвик, конечно, привлечёт К. на свою сторону, Тогда К. будет желанным гостем в доме Брунсвика, все силы Брунсвика будут в его распоряжении назло старосте, и кто знает, чего он сможет тогда добиться? А сам К. будет часто находиться рядом с той женщиной; такие мечты играли с К., а он играл с ними, в то время как Ханс, думая только о своей матери, с беспокойством смотрел на молчащего К., словно тот был врачом, погруженным в раздумья, чтобы найти способ вылечить тяжелобольного. Ханс согласился на предложение К. сказать, что тот хочет поговорить с Брунсвиком про должность землемера, хотя бы потому, что это оградило бы его мать от нападок отца, и, в любом случае, это была лишь вынужденная мера, к которой, как он надеялся, не придётся прибегать. Он лишь спросил, как К. объяснит отцу свой поздний визит, и с удовлетворением услышал, хотя и немного потом погрустнел, когда К. сказал, что он сошлётся на своё невыносимое положение школьного сторожа и унизительное обращение с ним учителя, и что всё это, дескать, довело его до отчаяния. Теперь, когда, всё, насколько можно, было обдумано, и, по крайней мере, появилась хоть какая-то надежда на успех, Ханс повеселел, освободившись от бремени тяжёлых размышлений, и ещё немного по-ребячески поболтал, сначала с К., а потом с Фридой – та уже долго сидела рядом, занятая какими-то своими мыслями, и только теперь снова включилась в разговор. Среди прочего она спросила Ханса, кем он хочет стать, когда вырастет, и он, не долго думая, сказал, что хочет быть таким же человеком, как К. Однако, когда его спросили, почему он так решил, он растерялся, а на вопрос, неужели он хочет стать школьным сторожем, он твёрдо ответил «нет». Только при дальнейших расспросах стало ясно, как он додумался до такого желания. Теперешнее положение К. было отнюдь не завидным, а скорее удручающим и унизительным, сам Ханс это хорошо понимал, и ему не надо было спрашивать других, чтобы убедиться в этом; он как раз поэтому и хотел оградить свою мать от встречи и разговора с К. Тем не менее, он сам пришёл к К. за помощью и был счастлив, когда тот согласился её оказать. Он полагал, что и другие могут чувствовать то же самое, и, прежде всего, сама мать, раз она первая упомянула о К. Эти противоречия привели его к мысли, что К., пусть, он сейчас и находится в самом низком и унизительном положении, но когда-то, в каком-то в почти невообразимо далёком будущем он всё равно всех превзойдёт. И это будущее, как бы ни была нелепа сейчас мысль о нём, и гордое восхождение К. казались заманчивыми Хансу. За такую цену он был готов принять К. теперь каким он есть. Особенно по-ребячески и в то же время преждевременно по-зрелому было то, что Ханс смотрел на К. сверху вниз, как на младшего, чьё будущее было еще отдалённее, чем его собственное. С какой-то почти скорбной серьёзностью он говорил об этом, отвечая на настойчивые вопросы Фриды. Но К. подбодрил его, сказав, что знает, почему Ханс ему завидует – его чудесной резной палке, которая лежала на столе, и которой Ханс рассеянно играл, пока они разговаривали. Что ж, сказал К., он умеет вырезать такие палки, и если у них всё получится, он сделает Хансу палку ещё лучше. Ханс был так осчастливлен обещанием К., что можно было решить, что он всё время лишь о ней и думал; он весело попрощался, крепко пожав руку К. со словами: «Значит, увидимся послезавтра».

Глава 14 Упрёки Фриды

Ханс ушёл как раз вовремя, потому что в следующую минуту учитель распахнул дверь и, увидев К. и Фриду, спокойно сидящих за столом, крикнул: «Простите, что вас потревожил! Но не скажете ли вы, когда же наконец здесь приберётесь? Мы там сидим на головах друг у друга, уроки вести невозможно, а вы тут расселись в гимнастическом зале, да ещё прогнали помощников, чтобы вам было посвободнее. Так что живо встали и пошевеливайтесь!» И он добавил, обращаясь к одному К.: «А ты, приятель, быстро неси мне мой завтрак из трактира «У моста»!»

Всё это было сказано свирепым и громким голосом, но слова были относительно безобидными, пусть даже с пренебрежительным тыканьем. К. был уже готов незамедлительно подчиниться, и только чтобы заставить учителя до конца объясниться, он сказал: «Но меня же уволили». – «Уволили или нет, неси мне мой завтрак», – сказал учитель. «Уволен я или нет, вот что я хочу знать», – сказал К. «О чём ты там болтаешь? – огрызнулся учитель, ты ведь не принял увольнения». – «Значит, этого достаточно, чтобы отменить моё увольнение?» – спросил К. «Что касается меня, то нет, поверь мне», – сказал учитель. «Но, как ни странно, староста и слышать об этом не хочет. Так что пошевеливайся, а то и вправду вылетишь». К. был доволен; значит, учитель успел поговорить со старостой, а может, и не поговорил, а просто прикинул, какого тот будет мнения, и это мнение было явно в пользу К. Не успел К. отправиться за завтраком в буфет, как учитель снова позвал его из коридора, то ли потому, что хотел проверить готовность К. выполнять все его приказания, то ли ему просто захотелось поначальствовать, и ему было приятно видеть, как К. бегает взад и вперёд, словно лакей. Со своей стороны, К. понимал, что если он будет уступать слишком сильно, то превратится в раба и козла отпущения, но он решил до определённых пределов всё-таки терпеть учительские капризы, ведь если учитель, как выяснилось, и не может законно его уволить, то сделать его работу неприятной до невыносимости вполне в его силах. А К. теперь гораздо больше, чем прежде, стремился сохранить эту работу.

Разговор с Хансом подарил ему новые надежды, конечно, почти невероятные, и даже совершенно безосновательные, но всё же надежды на то, что его не оставят одного. Он чуть не позабыл даже Варнаву. Если же он хочет положиться на эти надежды, а выбора у него нет, то он должен собрать все свои силы и ни о чём другом не думать: ни о еде и ночлеге, ни о деревенском начальстве, ни даже о Фриде – хотя, в сущности, всё это было основано на Фриде, всё остальное касалось его только в связи с ней. Итак, ему нужно было держаться за эту работу, которая давала Фриде некоторую уверенность, и, сосредоточившись на этой цели, он не должен был бояться вытерпеть от учителя больше, чем он мог бы перенести. С другой стороны, пока всё это было не так уж и мучительно – обычные жизненные невзгоды, а это было ничто по сравнению с тем, к чему стремился К., тем более, что он приехал сюда не для того, чтобы жить в почёте и спокойствии.

Поэтому, хотя он и был готов прямо сейчас бежать на постоялый двор, но с таким же рвением он мог приняться за исполнение нового приказа учителя и сначала убрать класс, чтобы фройляйн Гиза могла вести в нём уроки. Но это нужно было сделать очень быстро, потому что после этого К. всё равно должен был принести завтрак – учитель сказал, что уже сильно проголодался. К. заверил его, что сделает всё в соответствии с его приказаниями. Учитель какое-то время наблюдал, как К. спешно убрал постель, поставил на место гимнастические снаряды и принялся торопливо подметать пол, пока Фрида мыла и скребла кафедру. Их усердие, как будто удовлетворило учителя. Он указал на кучу дров для печи за дверью – видно, к дровяному сараю он решил К. больше не подпускать К. – и удалился к своим ученикам, пригрозив напоследок скоро вернуться и всё проверить.

Проработав некоторое время в молчании, Фрида спросила, почему К. теперь так покорен учителю. Возможно, этим вопросом она хотела выразить сочувствие, но К., думая о том, что Фрида не сдержала своё первоначальное обещание защитить его от самодурства учителя, лишь коротко ответил, что теперь, когда он школьный сторож, он должен как следует выполнять свои обязанности. Затем они снова замолчали, но эти несколько слов напомнили К., что Фрида долгое время, почти весь его разговор с Хансом, была погружена в тревожные раздумья, и теперь, вернувшись с дровами в класс, он прямо спросил, что её беспокоит Она ответила, медленно подняв на него взгляд, что не думала ни о чём особенном, просто вспоминала о хозяйке и о том, как много правды было в её словах.

Только когда К. стал настаивать на том, чтобы она объяснилась, Фрида ответила, немного поотнекивавшись, более подробно, не прекращая своей работы, которой она занималась не из усердия и рвения – потому что та никуда не двигалась – а только для того, чтобы не смотреть в глаза К. И она рассказала ему, как сначала спокойно слушала его разговор с Хансом, но затем, насторожившись от некоторых слов К., стала прислушиваться внимательнее и уже потом не могла не слышать в них подтверждения предостережений хозяйки, в справедливость которых она раньше не хотела верить. К., рассерженный этими общими фразами и её жалобным голосом, который его больше раздражал, чем трогал – и прежде всего тем, что хозяйка снова вмешивалась в его жизнь, по крайней мере, через мысли Фриды, так как сама лично пока не добилась в этом большого успеха, – бросил на пол дрова, которые нёс в руках, уселся на них и уже всерьёз потребовал объяснений. «Ещё с самого начала, – заговорила Фрида, – хозяйка часто пыталась заставить меня в тебе усомниться. Она не утверждала, что ты лжёшь, напротив, она говорила, что ты по-детски простодушен, но настолько отличаешься от нас, что даже когда ты говоришь откровенно, мы едва можем заставить себя тебе поверить, и если нет такой доброй подруги, как хозяйка, которая могла бы нам помочь в этом разобраться, то мы можем поверить тебе только наученные горьким опытом. Даже с ней было примерно то же самое, сказала хозяйка, несмотря на то, что она умеет видеть людей насквозь. Но с того последнего разговора, который был у неё с тобой в трактире «У моста» – я лишь повторяю её слова – она тебя раскусила, и теперь ты её уже больше не обманешь, как бы ты ни старался скрыть свои намерения. И как она говорит, ты ничего особо и не скрываешь, и ещё добавила мне: ты постарайся при возможности вслушаться в то, что он говорит, но не поверхностно, а всерьёз, по настоящему. Вот и почти всё, что она сказала, но я прекрасно поняла из этих её слов – ты заигрывал со мной – да, именно это пошлое слово она употребила – просто потому, что я случайно попалась тебе на пути, даже может понравилась, тем более, что ты полагал, что любая буфетчица непременно бросится в объятья каждого гостя, стоит ему только протянуть руку. Кроме того, хозяйка узнала от хозяина гостиницы «Господский двор», что ты по какой-то причине хотел там переночевать, и какая бы ни была эта причина, ты мог это сделать только с моей помощью. И всего этого тебе было достаточно, чтобы соблазнить меня в ту же ночь, надеясь, что из этого выйдет что-то большее и значительное, и этим значительным должен был стать Кламм. Хозяйка не знает, чего ты хочешь от Кламма, она говорит лишь, что ты так же стремился к встрече с Кламмом ещё до того, как со мной познакомился. Разница лишь в том, что раньше у тебя даже надежды на это не было, а теперь ты решил, что можешь использовать меня как верный способ быстро увидеть Кламма, и даже получить перед ним какие-то выгоды. Как я сегодня сильно испугалась – правда сначала лишь на мгновение, и без веских причин, – когда ты недавно сказал, что, прежде чем нашёл меня, ты совсем здесь потерялся. Почти именно эти слова и сказала хозяйка; она также уверена, что только узнав меня, у тебя появилась определённая цель. Вышло так, что ты поверил, будто во мне ты завоевал одну из любовниц Кламма, тем самым получив залог за который можно взять огромный выкуп. И ещё она сказала, что твоя единственная цель – это сговориться с Кламмом о цене этого выкупа. И поскольку я для тебя не человек, а только залог, ты готов пойти на любые уступки в отношении меня, кроме цены. Поэтому тебе безразлично, что я потеряю место буфетчицы в гостинице, тебя не волнует, что мне пришлось уйти с постоялого двора, и что мне приходится выполнять чёрную работу в школе, нет у тебя ни капли нежности для меня, и даже минутки свободного времени. Ты оставляешь меня помощникам, ты не ревнуешь, я для тебя ценна лишь тем, что была любовницей Кламма, в своем неразумии ты стараешься не дать мне забыть Кламма, чтобы я не стала слишком сильно сопротивляться в конце, когда наступит решающий час, и при этом ты ссоришься с хозяйкой, единственной, кто, по твоему мнению, может отнять меня у тебя, поэтому ты портишь с ней отношения, чтобы тебя вынудили уйти из трактира «У моста» вместе со мной; ведь ты нисколько не сомневаешься, что я останусь твоей собственностью, что бы ни случилось. Ты воображаешь, что свидание с Кламмом – это коммерческая сделка, деньги против денег. Ты всё верно рассчитываешь; лишь бы получить свою цену, за это ты готов на всё; если Кламм захочет меня вернуть, ты отдашь меня; если он захочет, чтобы ты остался со мной, ты останешься; захочет, чтобы ты меня отверг, ты меня выгонишь, но и здесь ты готов на притворство, если это тебе выгодно, ты будешь делать вид, что любишь меня, ты попытаешься одолеть его равнодушие, подчеркивая свою ничтожность, пристыдив его тем, какой, дескать, человек занял его место, или расскажешь ему о моих признаниях в любви к нему – ведь я и вправду, так говорила – и будешь умолять его принять меня обратно, взяв с него, конечно, сначала хорошую цену; и если ничего другого не останется, то ты просто начнёшь клянчить милостыню от имени семейства К. Но если – так заключила хозяйка – ты вдруг увидишь, что ты ошибся во всём – в своих предположениях, в своих надеждах, в своем представлении о Кламме и его связи со мной, вот тогда и наступят мои настоящие мучения, ибо я тогда буду единственным, что у тебя останется, на что ещё можно положиться, но то же время совершенно обесцененным, и ты начнёшь со мной обращаться соответственно, поскольку нет у тебя ко мне иных чувств, кроме чувства собственника».

К. слушал напряжённо, плотно сжав губы. Охапка дров под ним разъехалась, так что он чуть не оказался на полу, но К. даже не обратил на это внимания. Только сейчас он встал, присел рядом с кафедрой, взял Фриду за руку, хотя та сделала слабое усилие, чтобы высвободиться, и сказал: «Мне трудно было сейчас отличить твоё мнение от мнения хозяйки в том, что ты говорила». – «Нет, это было всего лишь мнение хозяйки, – сказала Фрида. – Я её слушала, потому что уважаю хозяйку, но это был первый раз в жизни, когда я полностью с ней не согласилась. Всё, что она говорила, казалось мне таким жалким, таким далёким от понимания того, как всё между нами обстояло на самом деле. Напротив, больше того – это, казалось, было полной противоположностью тому, что она говорила. Я вспомнила то безрадостное утро после нашей первой ночи. Как ты стоял рядом со мной на коленях, с таким взглядом, словно говорил себе, что всё потеряно. Хотя и вправду, как я потом ни старалась, я не помогала тебе, а только всегда мешала. Из-за меня хозяйка стала твоим врагом, врагом могущественным, но которого ты до сих пор недооцениваешь. Это ради меня, потому что я была твоей постоянной заботой, тебе пришлось бороться за свою должность землемера, у тебя ничего не вышло со старостой, тебе пришлось подчиняться учителю, терпеть выходки твоих помощников, и хуже всего то, что ради меня ты, может быть, обидел Кламма. И то, что ты теперь всё время хочешь увидеть Кламма, только лишь бесполезная попытка как-то с ним примириться. И я тогда сказала себе, что хозяйка, которая, должно быть, знала всё это гораздо лучше меня, просто пыталась избавить меня от этих ужасных грызущих мыслей. Это было благое намерение, но для моей пользы совершенно излишнее. Моя любовь к тебе помогла бы мне всё преодолеть, она, наконец, поддержала бы и тебя, если не здесь, в Деревне, то где-нибудь ещё; она уже доказала свою силу, когда спасла тебя от Варнавы и его семьи». – «Значит, таково было твоё тогдашнее мнение, – сказал К. – А что изменилось с тех пор?» – «Не знаю», – сказала Фрида, глядя на свою руку, лежащую в руке К. «Может быть, ничего и не изменилось; когда ты так близко ко мне и спрашиваешь так спокойно, мне кажется, что всё по прежнему. Но на самом деле… – добавила она, и отдернув руку, выпрямилась обливаясь слезами, и подняв к нему заплаканное лицо, словно плачет она не о себе и потому скрывать ей нечего, а из-за предательства К., и горечь этого зрелища предназначалась именно ему, – на самом деле, всё изменилось, когда я услышала, как ты разговариваешь с этим мальчиком. Как невинно ты начал спрашивать о его жизни дома, о том, ио сём, мне вдруг показалось, будто ты только что вошёл в буфет, такая приветливый, такой открытый, так же по-детски, с таким нетерпением пытаешься встретиться со мной взглядом. Между тем и нынешним тобой не было никакой разницы, и мне только хотелось, чтобы хозяйка была здесь и слушала тебя, и пусть попробовала бы остаться при своём мнении. Но потом, сама не знаю как это вышло, я вдруг поняла, почему ты так разговариваешь с мальчиком. Ты завоевал его доверие своими сочувственными словами, которые дались тебе явно нелегко, потому что ты направлялся к другой своей цели, которую я видела теперь всё яснее. Твоей целью была эта женщина. Твоя якобы очевидная забота о ней теперь открыто показала мне, что ты на самом деле думал только о себе. Ты обманул эту женщину, ещё не завоевав её. В твоих словах я услышала не только своё прошлое, но и будущее. Мне казалось, что хозяйка сидит рядом со мной и всё объясняет, а я изо всех сил пытаюсь ей возразить, но сама ясно вижу безнадёжность своих усилий. И всё же теперь обманывали не меня, а другую женщину. А когда я взяла себя в руки и спросила Ханса, кем он хочет стать, и он ответил, что таким как ты, он уже полностью оказался в твоей власти. Какая же разница есть между нами сейчас, тем славным мальчиком, доверием которого ты так злоупотребил, и мной тогда, в трактире?»

«Всё, что ты говоришь, – сказал К., который, справившись со своими чувствами, сумел взять себя в руки, – во всех твоих словах есть что-то верное, они не лживы, но от них так и веет враждебностю. Это мысли хозяйки, моего врага, даже если ты считаешь их своими, и только это меня утешает. Но они весьма поучительны; у такого врага можно многому научиться. Она сама мне всего этого не говорила, хотя и не щадила во всём остальном; но, видно, она заранее снабдила тебя этим оружием, надеясь, что ты воспользуешься им в особенно тяжёлую или решающую для меня минуту. И если я злоупотребил твоим доверием, то и она тоже. Но подумай, Фрида: даже если бы всё было именно так, как говорит хозяйка, то плохо было бы только в одном случае – если бы ты меня не любила. Только тогда действительно оказалось бы, что я завоевал твоё сердце расчётом и хитростью ради своей выгоды. Может быть, это входило в мои планы вызвать у тебя жалость, и именно поэтому я явился перед тобой под руку с Ольгой, а хозяйка просто забыла добавить это в список моих проступков. Но если это всё было не так, и никакой коварный зверь тебя не похитил, а ты пришла ко мне, как я к тебе, и мы нашли друг друга, забыв обо всём, скажи мне, Фрида, что тогда? Тогда я стою и за тебя, и за себя, разницы никакой нет, и только такой враг, как хозяйка, может попытаться нас разлучить. Так оно и во всём, и с Хансом тоже. И твои оскорблённые чувства заставляют тебя сильно преувеличивать мой разговор с Хансом, ведь даже если наши с Хансом намерения не совсем совпадают, то никакого противостояния здесь нет, и, более того, наши собственные разногласия не стали для Ханса секретом. Если ты так думаешь, то ты сильно недооцениваешь этого осторожного малого, но даже если он ничего не заметил, я надеюсь, большой беды от этого не случится».

«Так трудно во всё разобраться, К.», – сказала Фрида, вздыхая. «Никакого недоверия к тебе у меня никогда не было, а если я и переняла что-то такое от хозяйки, то я с радостью от этого откажусь и на коленях буду молить тебя прощении, что я, по правде говоря, и делаю непрестанно, даже если говорю злые слова. Но ведь верно и то, что ты многое от меня скрываешь. Ты уходишь и возвращаешься, а я даже не знаю, куда и откуда. А когда Ханс постучал в дверь, ты даже выкрикнул имя Варнавы! О, если бы ты хоть раз позвал меня так же ласково, как ты неизвестно почему выкрикнул это ненавистное имя! Если ты мне не доверяешь, как я могу не испытывать подозрения к тебе? И тогда на меня снова начинает влиять хозяйка, а твоё поведение лишь подтверждает еёслова. Не во всём конечно, я не утверждаю, что она права во всём, ведь разве ты не прогнал своих помощников ради меня? О, если бы ты знал, как я стараюсь найти что-то хорошее во всём, что ты делаешь и говоришь, даже если это меня огорчает». – «Самое главное, Фрида, – сказал К., – ты должна твёрдо знать что я от тебя ничего не скрываю. Но как же меня ненавидит хозяйка, как она старается нас разлучить, и каких только гнусных средств она не применяет, а ты ей поддаёшся, Фрида, как ты ей поддаёшься! Скажи мне, что именно я скрываю от тебя? Ты же знаешь, что я хочу встретиться с Кламмом, и знаешь, что помочь мне в этом ничем не можешь, так что я должен пытаться сам, и ты видишь, что до сих пор мне это не удалось. Неужели мне надо рассказывать про все мои бесполезные попытки, которые и без того меня унижают, и унижаться этим вдвойне? Разве я должен хвастаться тем, что напрасно прождал весь долгий день у саней Кламма, чуть при этом не замёрзнув? А когда я возвращаюсь к тебе, счастливый только тем, что наконец-то избавился от тяжёлых мыслей, я слышу все эти твои обвинения. А Варнава? Да, конечно, я его жду. Он ведь посыльный Кламма, но в том нет моей вины». – «Опять Варнава! – воскликнула Фрида. – Я не верю, что он хороший посыльный». – «Может, ты и права, – сказал К., – но он единственный, другого мне не дали». – «Тем хуже, – бросила Фрида. – Тогда тебе следует его ещё больше остерегаться». – «Боюсь, он пока не дал мне для этого повода, – сказал К., улыбаясь. – Приходит он редко, и то, что он приносит, не имеет значения; ценно только то, что это исходит непосредственно от Кламма». – «Но послушай, – сказала Фрида, – тебе, получается, и Кламм больше не нужен, может быть, это меня больше всего и тревожит. Когда ты всё время хотел встретиться с Кламмом, не обращая на меня внимания, это было плохо само по себе, но теперь ты, будто, избегаешь Кламма, что гораздо хуже, этого даже хозяйка не могла предвидеть. По её словам, моему счастью, пусть шаткому, но вполне настоящему придёт конец в тот день, когда ты осознаешь, что твои надежды на Кламма напрасны. А теперь ты даже и не ждёшь этого дня; вдруг появляется маленький мальчик, и ты начинаешь с ним сражаться из-за его матери, словно тебе воздуха не хватает». – «Ты правильно поняла мой разговор с Хансом, – сказал К. – Да, так оно, на самом деле, и было. Но неужто вся твоя прежняя жизнь так далека от тебя (кроме, конечно, хозяйки, от неё никуда не деться), что ты уже не помнишь, как тяжело бороться чтобы хоть что-то обрести, особенно когда подымаешься с самых низов? Как важно использовать любой способ, дающий хоть какую-то надежду? А эта женщина родом из Замка, она сама мне так сказала, когда я в первый же день заблудился и попал в дом Лаземана. Что может быть естественнее, чем обратиться к ней за советом или даже за помощью? Если хозяйка знает обо всех препятствиях, которые мешают добраться до Кламма, то эта женщина, вероятно, знает, как его отыскать; в конце концов, она сама пришла этим же путём». – «Дорога к Кламму?» – переспросила Фрида. «Конечно к Кламму, куда же ещё? – сказал К. и поднялся на ноги. – Но мне уже пора идти за завтраком для учителя». Фрида вдруг горячо принялась умолять его остаться, с настойчивостью совсем не соответствующей такому пустяковому поводу, словно лишь только его присутствие могло подтвердить все те утешительные слова, которые он ей сказал. Но К. напомнил ей об учителе, указав на дверь, которая могла в любой момент с грохотом распахнуться, и пообещал быстро вернуться, сказав, что ей даже не придётся затапливать печь, он сам всё сделает. Наконец, умолкнув, Фрида сдалась. Когда К. шел по школьному двору, утопая в снегу – тропинку давно пора было расчистить, удивительно, как медленно шла вся эта работа, – он увидел, что один из помощников всё ещё цепляется, полумёртвый от холода, за прутья ограды. Только один, а где же другой? Может быть, К. хотя бы одного из них, наконец, заставил сдаться? Оставшийся помощник всё ещё не пал духом, это было видно, когда он тут же оживился при виде К. и принялся моляще протягивать руки и закатывать глаза в его сторону. «Надо же, – сказал себе К., – это просто образец непреклонности, но тут же не удержался и добавил, – правда, он так может и примёрзнуть к ограде». Однако внешне К. не подал виду, а только погрозил помощнику кулаком, чтобы тот не вздумал приблизиться, и помощник действительно испуганно отступил назад. Фрида в этот момент как раз открывала окно, чтобы проветрить зал перед тем, как топить печь, как они с К. договорились. Тогда помощник, оставив К. в покое, принялся подкрадываться к окну, словно какая-то сила неудержимо влекла его туда. Фрида с растерянным выражением на лице, где смешались жалость к помощнику и беспомощная мольба, с которой она смотрела К., слегка махнула рукой в сторону окна. Было непонятно, отпугивало ли это помощника или напротив, привлекало его, но это не помешало ему подойти ещё ближе. Тогда Фрида быстро распахнула окно, но осталась за ним, держась за ручку, склонив голову набок, широко раскрыв глаза и застыв в безмолвной улыбке. Знала ли она, что скорее завлекает этим, чем отпугивает помощника? Но К. больше не оглядывался; ему хотелось поскорее завершить все дела и вернуться обратно.