Замок Франца Кафки и его окончание

   Угрозы хозяйки не испугали К., но ему наскучили разговоры, которыми она пыталась его подловить. Кламм был далеко. Как-то хозяйка сравнила Кламма с орлом, и К. тогда показалось это смешным, но теперь он ничего смешного в этом уже не видел: он думал о страшной дали, о недоступном жилище, о нерушимом безмолвии, прерываемом, быть может, только криками, каких К. никогда в жизни не слыхал, думал о пронзительном взоре, неуловимом и неповторимом, о невидимых кругах, которые он описывал по непонятным законам, мелькая лишь на миг над глубиной внизу, где находился К., – и все это роднило Кламма с орлом. Но конечно, это не имело никакого отношения к протоколу, над которым Мом только что разломал соленую лепешку, закусывая пиво и осыпая все бумаги тмином и крупинками соли.

   "Спокойной ночи, – сказал К. – У меня отвращение к любому допросу". "Смотрите, он уходит", – почти испуганно сказал Мом хозяйке. "Не посмеет он уйти", – ответила та, но К. больше ничего не слыхал, он уже вышел в переднюю. Было холодно, дул резкий ветер. Из двери напротив показался хозяин; как видно, он наблюдал за передней оттуда через глазок. Ему пришлось плотнее запахнуть пиджак, даже тут, в помещении, ветер рвал на нем платье. "Вы уходите, господин землемер?" – поинтересовался он. "Вас это удивляет?" – спросил К. "Да. Разве вас не будут допрашивать?" "Нет, – сказал К. – Я не дал себя допрашивать". "Почему?" – спросил хозяин. "А почему я должен допустить, чтобы меня допрашивали, зачем мне подчиняться шуткам или прихотям чиновников? Может быть, в другой раз, тоже в шутку или по прихоти, я и подчинюсь, а сегодня мне неохота". "Да, конечно, – сказал хозяин, но видно было, что соглашается он из вежливости, а не по убеждению. – А теперь пойду впущу господских слуг в буфет, их время давно пришло, я только не хотел мешать допросу". "Вы считаете, что это так важно?" – спросил К. "О да!" – ответил хозяин. "Значит, мне не стоило отказываться?" – сказал К. "Нет, не стоило! – сказал хозяин. И так как К. промолчал, он добавил то ли в утешение К., то ли желая поскорее уйти: – Ну ничего, из-за этого кипящая смола с неба не прольется!" "Верно, – сказал К. – Погода не такая". Оба засмеялись и разошлись.

Глава 10. На дороге

К. вышел на крыльцо гостиницы, где ещё сильнее бушевал ветер, и вгляделся в темноту. Ужасная злая непогода. Это почему-то заставило его вспомнить, как хозяйка старалась заставить его подчиниться быть допрошенным для протокола, и как он ей сопротивлялся. Правда, она старалась неискренне; одновременно она исподтишка его и отговаривала, так что он всё равно не мог понять, устоял ли он или ей поддался. Она была человеком по своей натуре, созданной для интриг, действующая, как будто бы, без всякой цели, слепо как ветер, по чьим-то странным и далёким указаниям, которые никто никогда не слышал.

Не успел он сделать и нескольких шагов по дороге, как увидел вдали два колышущихся огонька. Эти признаки жизни обрадовали его, и он поспешил к огонькам, и они тоже поплыли к нему навстречу. Он сам не понял, почему так разочаровался, когда увидел своих помощников; однако это они, наверняка, посланные Фридой, направлялись к нему, и эти фонари, освобождавшие его от тьмы, в которой ревел ветер, были его собственные. И всё же он был разочарован, ведь он ожидал кого-то нового для себя, а не этих старых знакомцев, которые ему уже давно надоели. Но помощники были не одни; между ними, из темноты появился Варнава. «Варнава!» – крикнул К., протягивая ему руку. «Ты пришёл ко мне?» Неожиданность этой встречи заставила К. забыть все неприятности, которые Варнава ему причинил. «Да, я как раз спешил к тебе, – сказал Варнава своим неизменным дружеским голосом, – с письмом от Кламма». – «Письмо от Кламма!» – воскликнул К., вскинув голову, и быстро выхватил письмо из рук Варнавы. «Посветите!» – бросил он помощникам, и те приникли к нему справа и слева, приподняв свои фонари. К. пришлось несколько раз сложить большой лист письма, чтобы ветер не вырвал его из рук. Затем он прочитал: «Землемеру на постоялый двор «У Моста». Я высоко оценил все проведённые вами землемерные работы. Труд ваших помощников также заслуживает похвалы; вы умело приучаете их к работе. Не ослабляйте своего усердия! Все работы должны быть успешно завершены! Любые перерывы вызовут мое недовольство. Кроме того, можете быть уверены, что вопрос о вашем вознаграждении будет решён в самом ближайшем времени. Я за вами слежу». К. не отрывал глаз от письма, пока помощники, читавшие гораздо медленнее его, не выкрикнули трижды громкое «Ура!», отмечая таким образом эту радостную новость. «Тихо!» – бросил он им и добавил, обращаясь к Варнаве: «Это какое-то недоразумение». Но Варнава не мог понять, что он имел в виду. «Это недоразумение», – повторил К., и к нему вернулась вся усталость прошедшего дня. Дорога до школы показалась вдруг такой длинной, а за Варнавой вставала вся его семья, да ещё помощники так навалились на К., что ему пришлось оттолкнуть их локтями. И как Фрида могла послать их к нему навстречу, если он велел им остаться дома? Он бы и сам нашёл дорогу обратно, пожалуй, гораздо легче, чем в компании с ними. К тому же, у одного из помощников размотался на шее шарф, и теперь его концы развевались на ветру и уже несколько раз неприятно задели К. по лицу. Правда, другой помощник то и дело отводил концы шарфа прочь от лица К. своими длинными, острыми, шевелящимися пальцами, но это сильно не помогало. Казалось, его помощники получали от этого какое-то удовольствие, оба они были взбудоражены ветром и бурной ночью. «Идите прочь!» – крикнул К. «Если вы собрались встречать меня, почему вы не захватили с собой мою палку? Чём я теперь буду гнать вас домой?» Они нырнули за спину Варнавы, но видно, не очень испугались, и высунувшись поставили свои фонари ему на плечи справа и слева. Тот их тут же стряхнул. «Варнава», – сказал К., и ему стало тяжело на душе, что Варнава его явно не понимает, пусть в спокойные моменты его куртка и была белой как ангельские одежды, но когда дело касалось серьезных вещей, никакой помощи от него не было, только немое сопротивление, которому тоже нельзя было противостоять, ибо сам Варнава был беззащитен, сияла только его улыбка, но помощи от неё было так же мало, как от звёзд там, наверху, против бури здесь на земле. «Видишь, что мне пишет этот господин?, – сказал К., приблизив письмо к лицу Варнавы. «Его неверно информировали. Я не проводил никаких землемерных работ, и ты сам знаешь, чего стоят мои помощники. Конечно же я, не могу прервать работу, которой не занимаюсь, я даже не могу вызвать его неудовольствие, так чем же я мог тогда заслужить его одобрение? Я чувствую, что словно иду с закрытыми глазами». – «Я передам всё, что ты говоришь», – сказал Варнава, за всё это время даже не взглянув на письмо. Правда, он всё равно бы не смог его прочитать, потому что К. поднёс письмо слишком близко к его лицу. «Да ну! – бросил К., – ты всегда обещаешь передать всё, что я тебе скажу, но могу ли я тебе действительно верить? А мне ведь так нужен надёжный гонец – сейчас больше, чем когда-либо!» И К. в нетерпении прикусил губу. «Господин, – сказал Варнава, слегка склонив голову так, что К. почти снова поверил ему, – я непременно передам всё то, что ты скажешь, и и то последнее послание, что ты мне поручил, я тоже обязательно передам». «Что? -крикнул К. «Ты хочешь сказать, что до сих пор его не передал? Разве ты не был в Замке на следующий день?» – «Нет, – сказал Варнава, – мой отец уже старик, ты сам его видел, а дома было много работы, и мне пришлось ему помогать, но теперь я скоро снова пойду в Замок». – «Да о чём ты только толкуешь, нелепый ты человек?» – закричал К., хлопнув себя по лбу. «Разве дело Кламма не стоит превыше всех дел? Занимаешь высокую должность посланника, и вот как ты её исполняешь? Да кому какое дело до работы твоего отца? Кламм ждёт от меня вестей, а ты предпочитаешь чистить от навоза конюшню!» – «Мой отец – сапожник», – не смутившись, отвечал Варнава. «У него был заказ от Брунсвика, а я у отца подмастерье». – «Сапожник… заказ… Брунсвик!», – злобно крикнул К., словно окончательно и бесповоротно изничтожая каждое из этих слов. «Да кому тут нужны сапоги на ваших запустелых дорогах? И какое мне дело до всей этой чепухи про сапожников? Я не для того доверил тебе послание, чтобы ты забыл про него за своим сапожным верстаком, а для того, чтобы ты немедленно передал его господину». Тут К. немного притих, поскольку ему пришло в голову, что Кламм всё это время, вероятно, был не в Замке, а в гостинице. Однако, Варнава снова его рассердил, когда начал повторять наизусть самое первое послание К., чтобы показать, как хорошо он его помнит. «Хватит, прекрати!» – отмахнулся К. «Не сердись на меня, господин», – сказал Варнава, и, как будто невольно желая наказать К., отвел от него взгляд и опустил глаза, но, может быть, он просто смутился от того, что К. на него накричал К. «Я на тебя не сержусь», – сказал К., и действительно, теперь он больше напустился сам на себя. «Не на тебя я сержусь, но очень плохо для меня то, что у меня такой посланник для важных дел». – «Послушай, – сказал Варнава, и казалось что в своём стремлении защитить свою честь посыльного, он говорит больше, чем следовало, – здесь дело в другом. Ведь Кламм не ждёт вестей, напротив, он даже сердится, когда я их приношу. «Опять известия», – говорит он и, завидев меня издалека, обычно встаёт, уходит в соседнюю комнату и меня не принимает. И никем не сказано, что я должен приходить сразу с каждым известием – если бы это было так, я бы, конечно, непременно являлся, но это не так, и если бы я вообще не приходил, никто бы мне об этом даже не напомнил. И если я прихожу, то делаю это по собственной воле». – «Ладно» – сказал К., глядя на Варнаву и нарочно отводя взгляд от помощников, которые по очереди медленно приподнимались, словно из глубины, из-за плеч Варнавы, и тут же быстро ныряли вниз, с коротким свистом подражая ветру, будто испуганные видом К. – так они развлекались всё это время. «Хорошо, я не знаю, что там чувствует Кламм, но сомневаюсь, что ты можешь знать обо всем, что там наверху, в подробностях, а даже если бы и знал, всё равно, дела мы бы этим не поправили. Но ты ведь можешь передать послание, и именно об этом я тебя прошу. Это очень короткое послание. Можешь ли ты передать его завтра утром и завтра же принести мне ответ, или хотя бы рассказать, как тебя приняли? Сможешь ли ты это сделать, а главное – сделаешь ли? Ты бы оказал этим мне огромную услугу. И, возможно, у меня тоже выдастся случай как следует тебя отблагодарить, а может быть, у тебя уже есть желание, которое я могу исполнить?» – «Я обязательно передам твоё послание», – сказал Варнава. «И постарайся передать его как можно лучше, передай самому Кламму, получи ответ от него самого и сделай всё это завтра, завтра утром. Скажи, постараешься?» – «Я сделаю всё, что смогу», – сказал Варнава. «Но я ведь всегда стараюсь». – «Давай, больше не будем из-за этого ссориться», – сказал К. «Вот моё послание: К., землемер, просит господина начальника канцелярии разрешить ему поговорить с ним лично; с самого начала он обязуется принять любые условия, связанные с таким разрешением. Он вынужден обратиться с этой просьбой, потому что до сих пор все посредники оказались полностью негодными, в доказательство достаточно упомянуть то, что он до сих пор не произвёл никаких землемерных работ, и судя по заявлениям старосты, никогда этого не сделает; поэтому он с отчаянием и стыдом прочитал последнее письмо от господина начальника, и только личная беседа с господином начальником сможет ему помочь. Землемер понимает дерзость своей просьбы, но он сделает всё возможное, чтобы причинить господину начальнику как можно меньше хлопот, он согласен на любые ограничения по времени его приёма, и если будет сочтено необходимым, пусть ему укажут количество слов, которые ему будет разрешено произнести. Он думает, что мог бы обойтись всего десятью словами. С глубоким уважением и величайшим нетерпением он ждёт решения господина начальника». Забывшись, К. говорил так, словно стоял у дверей Кламма и обращался к привратнику. «Вышло гораздо длиннее, чем я думал, – добавил он, – но ты должен передать всё это устно. Я не стану писать письмо, которое отправится бесконечно путешествовать по канцеляриям». Тут же К. набросал всё, что он хотел передать на листке бумаги, предназначавшимся только для Варнавы; он положил листок на спину одного из помощников, в то время как другой держал рядом фонарь. К. записал свою речь снова под диктовку Варнавы, который запомнил каждое его слово и теперь повторял их в том же порядке, так же добросовестно, как школьник, не обращая внимания на неправильные подсказки помощников. «У тебя прекрасная память, – сказал К., подавая ему листок, – хорошо, если ты так же прекрасно проявишь себя во всём остальном. А как насчёт твоих пожеланий? Неужели у тебя их нет? Честно говоря, я был бы спокойнее за свое послание, если бы ты чего-нибудь хотел». Варнава сначала немного помолчал, но потом сказал: «Мои сёстры тебе кланяются». «Твои сёстры, – сказал К. – Ах да, такие высокие, крепкие девушки». – «Они обе передают тебе привет, но Амалия особенно», – сказал Варнава. «Это она принесла мне сегодня из Замка письмо для тебя». Ухватившись за эти слова, К. спросил с жадностью: «А не могла бы тогда она передать и моё послание в Замок? Или же вы могли бы пойти и попытать счастья по отдельности» – «Амалии не разрешается входить в канцелярии», – ответил Варнава. «Иначе, я уверен, она была бы с удовольствием это сделала». – «Я могу зайти к тебе завтра, – сказал К., – но сначала ты сам приходи ко мне с ответом. Я буду ждать тебя в школе. И передай от меня поклон твоим сёстрам». Слова К., казалось, очень обрадовали Варнаву, и после того, как они пожали друг другу руки, он слегка погладил К. по плечу. Будто всё снова вернулось к тому, что было, когда Варнава, во всём своём блеске, впервые появился среди местных крестьян на постоялом дворе. К. пусть и слегка улыбнувшись, принял его жест как подарок. Теперь он был уже не так расстроен как раньше, и позволил помощникам по дороге домой делать всё, что им вздумается.

Глава 11 В школе

Он добрался домой, замёрзший. Повсюду было темно, свечи в фонарях догорели, и он с только помощью помощников, которые уже хорошо знали это место, добрался до одного из классов. «Наконец-то вас в первый раз можно похвалить», – сказал он помощникам, вспомнив письмо Кламма. Фрида, всё ещё сонная, крикнула из угла комнаты: «Дайте же К. поспать! Не тревожьте его!» Значит, К. занимал её мысли даже тогда, когда её одолел сон и она не смогла дождаться его прихода. Была зажжена лампа, но горела она слабо, потому что керосина в ней было очень мало. У новых домохозяев, вообще, многого не хватало. Отопление было, но в большом классе, который также служил школьным гимнастическим залом – спортивные снаряды стояли по стенам и висели под потолком – уже закончились все дрова для печи. К. уверяли, что здесь было хорошо и тепло, но, к сожалению, теперь снова всё выстыло. В пришкольном сарае был большой запас дров, но он был заперт, а ключ находился у учителя, который разрешил брать дрова для топки классов только во время уроков. С этим ещё можно было смириться, если бы здесь были кровати, на которых можно было укрыться от холода. Однако в классе наличествовал всего один соломенный матрас, правда, аккуратно застеленный шерстяной шалью Фриды – что безусловно делало ей честь – но не было пуховых перин, а только два жёстких, грубых одеяла, которые почти не грели. Помощники с вожделением поглядывали даже на этот жалкий соломенный тюфяк, но, конечно, и не надеялись как-нибудь на нём полежать. Фрида встревоженно смотрела на К.; в трактире «У моста» она доказала, что может даже самую убогую комнату сделать уютной для них двоих, но здесь, совершенно без средств, ей мало что удалось сделать. «Гимнастические снаряды – вот всё, что у нас есть для украшения комнаты», – сказала она, пытаясь улыбнуться сквозь слёзы. Что касается самого необходимого – постелей и дров для отопления – она пообещала К., что завтра же что-нибудь придумает, и попросила его потерпеть. Ни одним словом, намёком или выражением на лице она не показала ни малейшей обиды на К., хотя он со стыдом невольно вспомнил, что это он сам сначала увез её из господской гостиницы, а потом с постоялого двора. Поэтому К. изо всех сил старался быть покладистым во всём, что было для него не так уж трудно, ведь мысленно он шёл рядом с Варнавой, снова и снова повторяя своё послание, но не так, как передал бы его Варнава, а как, по его мнению, оно было бы воспринято Кламмом. Но в то же время он очень обрадовался, когда Фрида сварила ему на спиртовке кофе, и прислонившись к остывшей печке, он внимательно следил за её быстрыми и ловкими движениями, как она расстилает на учительской кафедре, которая служила им столом, обязательную белую скатерть, ставит на неё цветастую кофейную чашку, а рядом – хлеб, сало и даже баночку сардин. Наконец всё было готово. Оказывается Фрида ещё не ела, а ждала возвращения К. Рядом с кафедрой поставили два стула, на которые сели К. и Фрида, а помощники устроились на подмостках кафедры у их ног, но они ни на минуту не могли усидеть спокойно, и мешали К., даже когда ели. Хотя им дали всего вдоволь, и они ещё не доели то, что было на тарелках, они то и дело привставали посмотреть, не осталось ли ещё чего-нибудь на столе, чтобы можно было рассчитывать на добавку. К. старался их не замечать, но смех Фриды привлёк его внимание. Он ласково накрыл её руку на столе своей и тихонько спросил, почему она так много им позволяет, и даже к их выходкам относится снисходительно. Так они, заметил К., никогда не избавятся от помощников, тогда как если они будут относиться к ним построже, как те того и заслуживают, то это поможет либо их приструнить, либо – что ещё вероятнее и лучше, помощники настолько невзлюбят свою службу, что в конце концов сами с неё сбегут. Жизнь здесь в школе ничего приятного, конечно, не обещает, хотя он и надеется, что долго это не продлится, но если бы помощники не крутились рядом, и они остались бы вдвоем в этом тихом доме, то все остальные трудности были бы почти незаметны. Разве она не замечает, спросил К., что помощники с каждым днём становятся всё нахальнее, как будто их даже подзадоривает присутствие Фриды, что К. не напустится на них, пока она рядом, как он бы сделал в ином случае. Должен же существовать простой способ избавиться от них разом, без лишних церемоний; может быть, Фрида, которая уже давно живёт здесь в Деревне, скажет ему как это сделать? К тому же, они бы так оказали помощникам чистейшей воды услугу, если бы их прогнали, ведь жизнь, которую они здесь ведут, лёгкой не назовёшь, и им придётся, по меньшей мере, отказаться от своего безделья, к которому они, видно, давно привыкли, ибо работы здесь хватает, а Фриде после всех потрясений последних дней нужно себя щадить, пока К., занят поисками выхода из их нынешнего трудного положения. Однако, если помощники исчезнут, сказал он, для него это станет таким облегчением, что он легко возьмёт на себя любые обязанности школьного сторожа и всё остальное.

Фрида внимательно выслушала К., осторожно погладила его по руке и сказала, что она со всем этим согласна, но он, скорее всего, относится чересчур строго к их детским шалостям; просто это ещё совсем молодые ребята, веселые и немного простоватые, впервые попали на службу к чужому человеку, вдали от строгой дисциплины Замка, и поэтому они сейчас немного удивленные и огорошенные, и конечно, пребывая в таком настроении, делают иногда глупости. Понятно, что на это можно было бы рассердиться, но разумнее просто над ними посмеяться. Она и сама иногда не может удержаться от смеха. И всё же она целиком согласна с К., сказала она, что лучше их прогнать, и тогда они останутся только вдвоем. Фрида придвинулась ближе к К. и зарылась лицом ему в плечо. И в этом положении она пробормотала так тихо и неразборчиво, что К. пришлось наклониться, чтобы услышать её слова, что нет, она не знает, как избавиться от помощников, и боится, что все способы К. окажутся бесполезными. Насколько ей известно, К. сам попросил себе помощников, и теперь они у него есть, и ему придётся держать их при себе. Поэтому было бы лучше просто принять эту парочку такой легкомысленной, какой она есть, и это лучший способ с ними ужиться, сказала она.

К. не понравился её ответ. Полушутя-полусерьёзно он заявил, что она, кажется, с ними в сговоре или, по крайней мере, очень к ним расположена; что ж, они, конечно, симпатичные молодые люди, но нет таких людей от которых нельзя было бы избавиться, если очень захотеть, и он покажет ей как это сделать на примере помощников.

Фрида сказала, что будет ему очень благодарна, если у него это получится, и пообещала, что отныне не будет смеяться над их поведением и ни одного лишнего слова им не скажет. Теперь ей самой кажется, что в этом нет ничего смешного, когда за тобой непрерывно наблюдают двое взрослых мужчин; да, сказала она, теперь она это поняла и видит их обоих глазами К. И она даже слегка вздрогнула, когда помощники высунулись из-за стола, отчасти чтобы посмотреть, сколько еды там осталось, отчасти – чтобы понять, о чём их хозяева здесь всё время шепчутся.

К. воспользовался этим, чтобы отвлечь Фриду от мыслей о помощниках; он притянул её к себе, и они закончили ужин, прижавшись друг к другу. Уже действительно пора было спать, все очень устали; один из помощников даже задремал над своей тарелкой, что очень забавляло другого, и он всё пытался заставить своих господ посмотреть на глупый вид спящего, но ему это не удалось: К. и Фрида равнодушно сидели за столом. Лечь они не решались – в классе становилось всё холоднее, и наконец К. объявил, что им придётся протопить зал, иначе спать будет невозможно. Он стал оглядываться в поисках топора. Помощники знали, где он лежит, и мигом притащили топор, и они все вместе пошли к дровяному сараю. Хлипкая дверь была быстро взломана, и помощники, обрадованные, словно никогда не видели такого зрелища, принялись носить дрова в класс, толкая и обгоняя друг друга. Вскоре там выросла большая дровяная куча, печь растопили, и все расположились вокруг неё. Помощникам выдали на двоих одно одеяло, чтобы укутаться, чего им должно было вполне хватить, так как они уговорились не спать по очереди, чтобы поддерживать огонь. Уже скоро у печки стало так жарко, что даже одеяла не понадобились. Лампу погасили, и К. с Фридой, радуясь теплу и спокойствию, уснули.

Ночью К. проснулся от какого-то звука, он неуверенно, сонно потянулся к Фриде, но обнаружил рядом с собой вместо неё одного из помощников. Вероятно, из-за тревоги, вызванной внезапным пробуждением, К. испугался так, как никогда ещё не пугался в Деревне. Он с криком подскочил с места и непроизвольно так двинул помощника кулаком, что тот расплакался. Вскоре всё прояснилось. Фрида проснулась, потому что ей показалось, что какое-то животное – наверное, кошка, прыгнуло ей на грудь и тут же скрылось. Она поднялась и со свечой принялась осматривать комнату. А один из помощников воспользовался случаем немного понежиться на освободившемся наполовину соломенном матрасе и теперь дорого за это поплатился. Однако, Фрида ничего не нашла; возможно, ей просто почудилось, и теперь она вернулась к К. По дороге, словно забыв о вечернем разговоре, она ласково погладила по голове плачущего помощника, свернувшегося в уголке. К. ничего на это не сказал, но велел второму помощнику перестать топить печь, потому что почти все дрова уже вышли, и в комнате и так стало слишком жарко.

Утром никто из них не проснулся до тех пор, пока не прибежали первые школьники и не стали с любопытством толпиться вокруг их постелей. Это было очень неловко, потому что из-за жары, которая теперь почти ушла, они все разделись до белья; и как раз, когда они принялись торопливо одеваться, в дверях появилась фройляйн Гиза, помощница учителя, высокая, светловолосая, привлекательная на вид, но несколько чопорная молодая женщина. Она очевидно уже знала о появлении нового школьного служителя и получила указания от учителя как ей себя с ним вести, потому что ещё в дверях она объявила: «Я этого не потерплю. Что это такое! Вам разрешено спать в классе, но не более того; я не обязана учить детей в вашей спальне. Школьный сторож с семейством валяются в постели до позднего утра! Какой позор!» К., конечно, мог бы ей возразить, особенно насчёт удобных кроватей и своей семьи, пока он вместе с Фридой – от помощников толку сейчас не было, они лежали на полу, глазея на учительницу и детей – торопливо сдвинули гимнастические брусья и коня вместе, накрыв их одеялами, и таким образом отгородили небольшой уголок, где они могли бы, по крайней мере, одеться спрятавшись от глаз школьников. Но и сейчас у них не было ни секунды покоя; сначала учительница рассердилась на то, что в умывальнике нет свежей воды; на самом деле, К. как раз собирался принести туда воды себе и Фриде, но пока ему пришлось отказаться от этой мысли, чтобы не раздражать учительницу ещё больше. Однако и это не помогло, потому что тут же раздался страшный грохот. К несчастью, они забыли убрать остатки ужина с кафедры, и теперь фройляйн Гиза смела всё что там было линейкой со стола. Ей и дела не было, что масло от сардин и остатки кофе разлились лужей по полу, а кофейник разбился вдребезги – как раз для этого ведь и взяли на работу сторожа, он всё уберёт. Полуодетые, К. и Фрида, прислонившись к гимнастическому коню, смотрели как гибнет их скромное имущество. Помощники, явно не спешившие одеваться, лишь выглядывали из-под одеял, к великому удовольствию школьников. Фрида больше всего горевала над потерей кофейника, и только когда К., чтобы утешить её, заверил, что пойдёт сейчас прямо к старосте и потребует от того замену, она взяла себя в руки и в одной рубашке и нижней юбке, выскочила из-за одеял, чтобы хотя бы спасти скатерть и не дать ей испачкаться ещё больше. Это ей удалось, хотя учительница, пытаясь её отпугнуть, продолжала со страшным грохотом колотить по кафедре линейкой. Когда К. и Фрида оделись, они взялись за помощников, которые, казалось, впали в полный ступор от поднявшегося шума; пришлось не только заставить их одеваться угрозами и толчками, но и самим им в этом помогать. Затем, когда с всем этим было закончено, К. распределил обязанности: помощникам поручалось принести дрова и растопить печи, первым делом в соседнем классе – откуда грозила главная опасность, поскольку, вероятно, там находился сам учитель. Тем временем Фрида должна была вымыть пол, а К. принести воды и сделать общую уборку. О завтраке пока даже разговоров не было. К. собрался первым выйти из своего убежища, чтобы выяснить, какое теперь настроение у учительницы, а остальные должны были идти за ним только по его знаку. Он решил поступить таким образом, во-первых, чтобы ничего не испортить очередными глупостями помощников, а во-вторых, чтобы по возможности щадить Фриду; она была самолюбива, а он – нет; она была слишком ранима в отличие от него; и она думала только об их нынешних мелких неудачах, а он был весь в мыслях о Варнаве и о будущем. Фрида согласилась на всё, что он сказал, не отрывая от него взгляда. Едва он вышел, как учительница – под взрыв детского смеха, который, никак не мог прекратиться – спросила: «Ну, что вы там все выспались?» Когда К. на это ничего не ответил – в сущности, к нему прямо и не обращались – и направился к умывальнику, фройляйн Гиза спросила у него вдогонку: «Что вы сделали с моей кошечкой?» На у себя руках она держала толстую старую кошку, и осматривала у неё одну лапу, которая, видно, была слегка ушиблена. Значит, Фрида была права: хотя кошка, на самом деле, на неё не прыгнула, потому что от старости делать этого уже не могла, а просто наткнувшись на людей в обычно пустом по ночам классе, испугалась и спряталась, ушибив себе в спешке лапу. К. попытался спокойно объяснить всё это фройляйн Гизе, но та видела лишь только то, к чему эти события привели и громко объявила: «Значит, вы просто покалечили мою кошечку. Вот так вы начинаете свою работу? А ну-ка, посмотрите!» Она подозвала К. к столу, продемонстрировала ему кошкину лапу, и прежде чем он успел опомниться, провела этой лапой ему по руке. Когти у кошки, конечно, были тупые от старости, но учительница, уже не думая о самой кошке, надавила так сильно, что у К. на руке проступили кровавые следы. «А теперь быстро за работу!» – отрывисто сказала она, снова склоняясь над кошкой. Фрида, которая вместе с помощниками наблюдала за происходящим из-за одеял, вскрикнула увидев кровь. К. показал руку школьникам и сказал: «Вот, взгляните, дети, что со мной сделала эта мерзкая, злая кошка». Конечно, он сказал это не для детей, они и так кричали и смеялись вовсю, не обращая внимания ни на чьи слова, и никого кроме себя не слушая. Но так как фройляйн Гиза ответила на его вызов лишь кратким взглядом и продолжила ухаживать за кошкой, видимо, утолив свой гнев кровавым наказанием, К. позвал Фриду и помощников, и они принялись за работу. Когда К. вынес ведро с помоями, принёс чистой воды и начал подметать пол в классе, из-за одной скамьи поднялся мальчик лет двенадцати, коснулся руки К. и что-то произнёс, чего тот никак не мог разобрать среди всего этого страшного шума. Затем шум внезапно прекратился. К. обернулся. Случилось то, чего он боялся всё утро. В дверях класса стоял учитель, держа за шиворот – несмотря на свой маленький рост – обоих помощников. Видно, он застал их у дровяного сарая, потому что мощным голосом, отчеканивая каждое слово произнёс: «Кто посмел взломать дверь в сарай? Где этот негодяй? Дайте его мне, я сотру его с лица земли!» Тут Фрида распрямилась от пола, который она пыталась вымыть рядом с ногами фройляйн Гизы, посмотрела на К., словно пытаясь почерпнуть от него сил, и сказала, с остатками прежнего достоинства в голосе и осанке: «Да, господин учитель, это я сделала. Я не знала как мне по поступить по другому. Если сегодня утром нужно было топить классы, значит, нам пришлось бы открыть сарай, а я не посмела прийти к вам за ключом ночью. Мой жених отправился в господскую гостиницу «Замок», и он мог остаться там на ночь, поэтому мне пришлось принять решение самой. Если я ошиблась, прошу простить мою неопытность. Мой жених, увидев, что произошло, меня и так отругал. Он даже запретил мне топить классы с раннего утро, потому что подумал, что если вы заперли сарай, значит, не хочете, чтобы мы топили до вашего прихода. Так что то, что классы остались нетопленые – его вина, а вот то, что я взломала сарай, моя.