Замок Франца Кафки и его окончание

«Наконец-то вы пришли», – слабым голосом проговорила хозяйка. Она лежала, вытянувшись во весь рост на спине, и дышать ей было трудно; она откинула одеяло. В постели она выглядела гораздо моложе, чем когда была полностью одета, но у её осунувшегося лица был очень жалкий вид, особенно из-за кружевного ночного чепчика, который был ей мал и еле держался на макушке. «Как же я мог прийти?» – участливо спросил К. – «Ведь вы за мной не посылали». – «Вам не следовало заставлять меня так долго ждать», – сказала хозяйка с капризной настойчивостью больного человека. «Ну, садитесь же, – сказала она, показывая на край кровати. – А вы, остальные все, уходите». Вслед за К. уже успели зайти не только хозяин и помощники, но даже служанки. «Мне тоже уйти, Гардена?» – спросил хозяин, и К. впервые услышал имя его жены. «Ну, конечно», – медленно проговорила она и, словно мысли её были где-то далеко, рассеянно добавила: «Зачем тебе здесь оставаться?» Но когда все остальные удалились на кухню – на этот раз даже помощники ушли сразу, хотя на самом деле они просто решили поприставать к одной из служанок – Гардена, видно, быстро сообразила, что её разговор с К. будет слышен и там, так как в комнатке не было двери, поэтому она приказала всем покинуть кухню. Ей повиновались беспрекословно. «Господин землемер, – сказала Гардена, – там на шкафу висит шаль. Пожалуйста, подайте мне её. Я хочу ею укрыться, пуховое одеяло слишком тяжелое, мне под ним трудно дышать». И когда К. принёс ей шаль, она сказала: «Видите, какая тонкая ткань, правда?» К. показалось, что это самая обычная шерстяная ткань, и он потрогал её просто для того, чтобы порадовать хозяйку, но ничего не сказал. «Да, очень тонкая ткань», – сказала Гардена, кутаясь в шаль. Теперь она лежала спокойно и, казалось, больше не страдала от болей. Она даже заметила, что волосы у неё растрепались от того, что она лежала, и, немного приподнявшись, поправила их вокруг чепчика. У неё были густые волосы.

К. начал терять терпение. «Сударыня, вы прислали спросить, не нашёл ли я другую квартиру?» – спросил он. «Я прислала?» – переспросила хозяйка. «Нет, вы ошибаетесь». – «Но ваш муж только что про это говорил». – «В этом я вам верю», – сказала хозяйка. «Мы всё время с ним ссоримся. Когда я не хотела, чтобы вы оставались здесь, он вас удерживал; теперь, когда я рада, что вы тут живёте, он начинает вас выгонять. Он всегда так делает». – «Вы так сильно изменили обо мне своё мнение,– удивился К., – всего за пару часов?» – «Ничего я не изменила», – сказала хозяйка снова слабеющим голосом. «Дайте мне руку. Вот. А теперь обещайте говорить со мной начистоту, и тогда я тоже буду с вами откровенна». – «Хорошо», – сказал К. «Кто же из нас начнёт?» – «Я», – ответила хозяйка. Было видно, что она не собирается угождать К., а просто ей не терпится заговорить первой.

Она вынула из-под подушки фотографию и протянула её К. «Взгляните на неё», – попросила она изменившимся голосом. Чтобы получше рассмотреть карточку, К. вышел на кухню, но и при ярком свете ему было трудно что-либо разобрать, потому что фотография выцвела от времени, потрескалась, помялась и во многих местах пошла пятнами. «Не очень-то она и сохранилась», – сказал К. «Да, вы правы, боюсь, что нет», – вздохнула хозяйка. «Вот так носишь при себе годами, она и портится. Но если вы присмотритесь, я уверена, то всё увидите. Я даже вам помогу; просто расскажите, что вы видите. Мне интересно послушать, что вы о ней скажете. Так кого же вы там увидели?» – «Молодого человека», – сказал К. «Совершенно верно, – подтвердила хозяйка, – а что он делает?» – «Мне кажется, он лежит на доске, потягивается и зевает». Хозяйка рассмеялась. «Это совсем не так, – сказала она. «Но вот же доска, и он на ней лежит», – настаивал К. на своём мнении. «Посмотрите внимательнее, – с раздражением сказала хозяйка. – Разве он лежит?» – «Да, действительно», – согласился теперь К. «Он не лежит, скорее он парит в воздухе, и теперь я вижу, что это не доска, а больше похоже на канат, и молодой человек через него прыгает». «Ну, вот видите», – сказала довольная хозяйка. «Да, он прыгает. Так тренируются курьеры из канцелярии. Я знала, что вы всё увидите. А лицо его на фотокарточке можете разобрать?» – «Лица почти не видно», – сказал К. «Видно только, что он сильно старается: рот открыт, глаза прищурены, а волосы растрепались». «Очень хорошо», – одобрительно сказала хозяйка. «Просто вы никогда его не видели вживую, поэтому и не можете ничего разобрать. Но это был красивый парень. Я видела его только один раз, мельком, и никогда его не забуду». «Кто же он был?» – спросил К. «Это был тот самый посыльный, – сказала хозяйка, – через которого Кламм первый раз послал за мной».

К. выслушал её невнимательно, его отвлёк стук в стекло. Он почти сразу понял причину беспокойства. Его помощники стояли за окном во дворе, переминаясь с ноги на ногу в снегу. Они, казалось, были очень рады снова видеть К., весело показывая на него друг другу пальцами, и продолжали стучать в кухонное окно. К. погрозил им, и они тут же прекратили, пытаясь отпихнуть друг друга от окошка, но оба они были увёртливыми, и вскоре снова оказались у стекла. К. юркнул в комнатушку, где не было окон, и помощники не могли его видеть, а ему не нужно было на них смотреть. Но тихий, просительный стук в кухонное стекло ещё долго преследовал его.

«Опять эти помощники», – сказал он хозяйке извиняющимся тоном, показывая на двор. Однако она не обратила на него внимания; она забрала фотографию обратно, и бросив на неё последний взгляд, разгладила и снова сунула под подушку. Движения её стали медленнее, но не от усталости, а как будто под бременем воспоминаний. Она хотела, чтобы К. поговорил с ней, но, когда он это сделал, она о нём позабыла.Теперь она рассеянно перебирала пальцами бахрому шали. Немного погодя она подняла взгляд, провела рукой по глазам и сказала: «Эта шаль тоже от Кламма. И чепчик. Фотокарточка, шаль и чепчик – вот все три моих памятных вещи. Я не молода, как Фрида, и не ставлю перед собой таких высоких целей как она, и не такая мягкосердечная, а у Фриды очень мягкое сердце. И хотя я знаю, как правильно и прилично себя вести, но должна признаться, что без этих трёх вещей я, наверное, не выдержала здесь так долго, да что там говорить, даже дня бы я здесь не выдержала. Эти три подарка, возможно, покажутся вам жалкой мелочью, но, ведь у Фриды, которая так долго была близка с Кламмом, у неё ведь даже и такого ничего нет. Я специально её об этом спрашивала; но она такая несдержанная и всем недовольная, а я, напротив, была с Кламмом всего три раза – с тех пор он больше за мной не посылал, не знаю почему – и забрала эти вещицы с собой на память, как будто чувствовала, что мне недолго осталось с ним встречаться. Правда, о подарках мне пришлось самой позаботиться. Кламм никогда сам ничего не даст, но если увидишь что-нибудь подходящее, можно у него выпросить».

К. почувствовал себя неловко, выслушав рассказ хозяйки, хотя это касалось и его самого. «А давно всё это было?» – спросил он, вздохнув.

«Больше двадцати лет, – сказала хозяйка, – намного больше двадцати лет назад».

«И вы так долго были верны Кламму?» – спросил К. «Но, сударыня, понимаете ли вы, что, ваши признания, вызывают и у меня сильное беспокойство, когда я думаю о своей женитьбе?»

Хозяйка сочла бестактным, что К. припутал здесь свои дела, и бросила на него сердитый взгляд.

«Не сердитесь, хозяйка», – сказал К. «Я ведь ничего не имею против Кламма, но в силу обстоятельств имею к нему определённое отношение; самый преданный поклонник Кламма не стал бы этого отрицать. Так что сами видите. Из-за ваших слов я не могу не думать о себе при упоминании Кламма, тут ничего не поделаешь. К тому же, хозяйка, – и тут К. взял её дрожащую руку, – помните, как плохо закончился наш последний разговор, давайте, хотя бы на этот раз, расстанемся по-хорошему».

«Вы правы, – сказала хозяйка, опустив голову, – но пощадите меня. Я не ранимее других, совсем нет, но ведь у всех есть свои ранимые места, и это моё – моё единственное».

«К сожалению, и моё тоже, – заметил К. – Но умею держать себя в руках. Однако, скажите, хозяйка, как мне вынести эту невероятную верность Кламму в моём собственном браке, если предположить, что Фрида в этом похожа на вас?»

«Невероятная верность? – резко переспросила хозяйка. – Разве это верность? Я верна своему мужу, причём тут Кламм? Он сделал меня своей любовницей, разве я когда-нибудь потеряю это звание? И вы ещё спрашиваете, как вы выдержите это во Фриде? Ах, господин землемер, кто вы такой, чтобы даже сметь такое спрашивать?»

«Сударыня!» – предостерегающе сказал К.

«Знаю, – сдалась хозяйка, – но муж никогда не задавал мне подобных вопросов. Только кого из нас можно назвать несчастнее, меня тогда или Фриду сейчас? Фриду, которая по своей воле оставила Кламма, или меня, которую он больше никогда не позвал? Но, возможно, Фрида всё-таки несчастнее, просто она, кажется, ещё не осознаёт всей глубины своего несчастья. Но тогда мои мысли были заняты только лишь этим несчастьем, ибо я всё время спрашивала себя, и до сих пор не перестаю спрашивать в глубине своей души: почему это случилось? Почему Кламм велел позвать меня три раза, а в четвёртого раза так никогда и не случилось? А о чём ещё я могла думать в то время? О чём ещё я могла говорить с мужем, за которого вышла замуж вскоре после того, как это произошло? Днём у нас не было времени, этот трактир достался нам в плачевном состоянии, пришлось приложить много сил, чтобы привести его в порядок – но ночью? Годами по ночам мы только и говорили, что о Кламме и о том, почему он перестал присылать за мной. А если муж засыпал во время этого разговора, то я его будила, и мы продолжали говорить всё о том же».

«А теперь, если позволите, – сказал К., – я задам вам очень откровенный вопрос».

Хозяйка ничего на это не ответила.

«Вижу, что вы мне не разрешаете, – сказал К. – Ну что ж, мне и этого достаточно».

«Да уж, вам достаточно, – сказала хозяйка, – я так и подумала. Вы всё воспринимаете превратно, даже молчание. Иначе вы не можете. Ладно, я позволю, спрашивайте».

«Если я всё неправильно понимаю, – сказал К., – то, возможно, я и этом в своём вопросе ошибаюсь, и он вовсе не откровенный. Я просто хотел узнать, как вы познакомились со своим мужем и как этот постоялый двор попал к вам в руки».

Хозяйка нахмурилась, но довольно спокойно сказала: «Это очень простая история. Мой отец был здесь кузнецом, а Ханс, мой нынешний муж, работал конюхом у одного богатого крестьянина и частенько навещал моего отца. Случилось это после моей последней встречи с Кламмом, я тогда была очень несчастна, хотя для этого не было причин, ведь всё было в порядке, и то, что меня больше не подпускали к Кламму, было решением самого Кламма, так что порядок был здесь во всём; только почему всё это произошло, оставалось для меня неясным, и мне оставалось об этом только догадываться, но чувствовать себя несчастной я права не имела. Однако, всё равно я была настолько несчастной, что не могла работать, а лишь целыми днями сидела в нашем палисаднике. Ханс видел меня там и бывало присаживался рядом. Я не рассказывала ему о своих бедах, но он знал, в чём дело, и так как он был добрым малым, то и плакал иногда вместе со мной. А потом тогдашний хозяин – у него умерла жена, так что ему пришлось бросить хозяйство, да к тому же он уже сам состарился – проходил однажды мимо нашего садика, увидел как мы сидим там вдвоём, остановился и без раздумий предложил нам свой постоялый двор в аренду. Нас он знал, поэтому не требовал никаких денег вперёд, да ещё и цену за аренду сделал очень низкую. Я не хотела быть обузой для своего отца, всё остальное было мне безразлично, и вот я подумала о постоялом дворе, и как я там буду работать, и что, возможно, всё это поможет мне немного забыться, – да и вышла замуж за Ханса. Вот вся моя история».

Они недолго помолчали, а затем К. сказал: «Старый хозяин поступил великодушно, пусть и опрометчиво, или у него были какие-то причины доверять вам обоим?»

«Просто он хорошо знал Ханса», – сказала хозяйка. «Он был ему дядей». – «Тогда, наверное, -сказал К., – «родственники Ханса, должно быть, очень хотели, чтобы он женился на вас?»

«Возможно, – сказала хозяйка. – Не знаю, я никогда об этом не задумывалась».

«Но должно же было быть именно так, – сказал К., – если его семья была готова пойти на такую жертву и просто передать вам дом без какого-либо залога».

«Как потом выяснилось, старый хозяин всё верно рассчитал, – сказала хозяйка. – Я с головой ушла в работу, сил у меня было много, ведь я дочь кузнеца, мне не нужны были ни служанки, ни помощники, я везде успевала: в буфете, на кухне, во дворе и на конюшне. А готовила я так хорошо, что ко мне стали перебегать посетители гостиницы «Господский двор». Вы ещё днём в буфете не были, и не знаете сколько у меня людей обедает, а раньше их было ещё больше, хотя с того времени многие ходить перестали. В конце концов мы не только смогли вовремя платить аренду, но и через несколько лет выкупили весь постоялый двор, и теперь у нас почти нет долгов. Правда, от такой работы я совсем подорвала своё здоровье, у меня больное сердце, и теперь я стала совсем старухой. Вам может показаться, что я намного старше Ханса, но на самом деле он всего лишь на два-три года моложе меня, и будьте уверены, он никогда не состарится, ведь вся его работа – выкурить, а потом выбить трубочку, послушать гостей, пива иногда поднести – нет такой труд никого не состарит».

«Ваши достижения достойны всяческой похвалы, – оценил её рассказ К., – в этом нет никаких сомнений, но ведь мы-то говорили о времени до вашей свадьбы, и для меня стало удивительным, что семья Ханса так старалась вас двоих поженить, когда это означало большие денежные расходы или, по крайней мере, большой риск с передачей гостиницы, если у них вся надежда была только на ваше трудолюбие, о котором они не могли знать, в то время тогда как полное его отсутствие у Ханса, было им хорошо известно».

«Ну, ладно, – устало произнесла хозяйка. – Я понимаю, куда вы клоните, но вы сильно ошибаетесь. Кламм здесь ни при чём. С чего бы ему вздумалось что-то для меня делать, или, вернее, как он вообще мог об этом подумать? Он ничего обо мне не знал. Раз он больше меня не вызывал, значит, он меня забыл. Когда он перестаёт звать к себе человека, он совершенно о нём забывает. Я не хотела упоминать об этом при Фриде. Но дело не только в том, что он просто забывает, тут всё серьезнее. Ведь, если ты кого-то забыл, ты можешь припомнить его снова при встрече или в разговоре. С Кламмом же это невозможно. Если он перестал кого-то звать, он совершенно забывает об этом человеке, не только в прошлом, но и в будущем, начисто и навсегда. Конечно, если приложить немало усилий, то можно порассуждать и с вашей точки зрения, которая, правда, здесь совершенно бессмысленна, как бы ни была она уместна там, откуда вы приехали. Возможно, ваши глупые фантазии доведут вас до того, что вы вообразите, будто Кламм выдал меня замуж за человека вроде Ханса, чтобы я без труда могла прийти к нему снова, если он когда-нибудь позовёт меня. Что ж, большей глупости и не придумаешь. Где тот человек, который мог бы меня удержать от того, чтобы я бросилась к Кламму, если бы Кламм хоть как-то бы намекнул мне об этом? Чепуха, полная чушь, ничего кроме путаницы не получится, если так рассуждать».

«Нет, – сказал К., – мы с вами не запутаемся. Мои рассуждения зашли не так далеко, как вы предположили, хотя, по правде говоря, я уже был близок к этой мысли. Пока же я просто удивляюсь тому, что семья Ханса возложила на его брак с вами такие большие надежды, и они действительно оправдались, хотя и ценой вашего сердца и вашего здоровья. Мысль увязать это с Кламмом, конечно, сама собой мне напрашивалась, но, разумеется, не в той грубой форме, в какой вы её представили, – очевидно, исключительно для того, чтобы снова наброситься на меня, что вам, похоже, доставляет удовольствие. Что ж, попробуйте, если вам это нравится. Но на самом деле, я серьёзно думаю – именно Кламм, очевидно, и есть причина вашего брака. Если бы не Кламм, вы бы не были несчастны и не сидели без дела в палисаднике; если бы не Кламм, то Ханс не увидел бы вас там, и если бы не ваша грусть, Ханс, который был робок и застенчив, никогда бы не осмелился заговорить с вами. Если бы не Кламм, вы никогда бы не плакали вместе с Хансом; если бы не Кламм, то добрый старый дядюшка Ханса, хозяин дома, никогда бы не увидел, как вы дружно сидите рядышком с его племянником; и если бы не Кламм, вы бы не были так равнодушны ко всему на свете и не вышли бы замуж за Ханса. Так что можно уверенно сказать, что Кламм везде здесь играет заметную роль. Но и это ещё не всё. Если бы вы не пытались его забыть, вы бы, конечно, не трудились так усердно, не думая о себе, и не создали бы вашему постоялому двору такую хорошую репутацию. Так что и здесь я снова вижу Кламма. Но, и помимо этого, Кламм – причина вашей болезни, ибо ваше сердце страдало от несчастной любви ещё до замужества. Теперь остаётся только выяснить, что побудило семью Ханса так благосклонно отнестись к этому браку. Вы как-то упомянули, что называться любовницей Кламма, означает для женщины очень высокое звание, которое она никогда не потеряет, так что, полагаю, именно это и могло их соблазнить. Кроме того, я думаю, они надеялись, что та счастливая звезда, которая привела вас к Кламму – если это действительно было так, как вы говорите – обязательно останется с вами и не покинет вас так же быстро и внезапно, как Кламм».

«Вы это всерьёз сейчас говорите?» – посмотрела на него хозяйка. «Конечно, серьёзно, – поспешил сказать К., – только я думаю, что семья Ханса была одновременно и права и не совсем права в своих ожиданиях, и я также вижу, в чём ошиблись вы. Внешне всё идёт как будто бы успешно: Ханс обеспечен, его жена – видная уважаемая женщина, он пользуется почётом, долги за постоялый двор почти все выплачены. Но на самом деле всё не так: Ханс, конечно, был бы гораздо счастливее с простой девушкой, которая подарила бы ему свою любовь. Если, как вы с упреком говорите, он иногда стоит в буфете с отсутствующим видом, то, может быть, это потому, что он действительно чувствует себя потерянным – хотя, конечно, несчастным себя он не считает, насколько я его знаю, – но столь же несомненно, что этот симпатичный, головастый, молодой парень был бы счастливее с другой женой, то есть он мог бы стать более независимым, трудолюбивым и мужественным. Да и вас саму счастливой не назовёшь. Вы сами сказали, что жить не можете без этих трёх подарков, да и сердце у вас болит. Значит, семья Ханса ошиблась в своих надеждах? Нет, я так не думаю. Счастливая звезда сияла над вами, но достать её они не смогли».

«И что же они сделали не так?» – спросила хозяйка. Теперь она лежала на спине, вытянувшись во весь рост, и глядела в потолок.

«Кламма они не спросили», – сказал К.

«А, значит, мы опять вернулись к вашему делу», – сказала хозяйка. «Или к вашему», – возразил К. «Наши дела тесно сходятся». – «Чего же вам нужно от Кламма?» – спросила хозяйка. Она взбила подушки, чтобы на них можно было откинуться, и сев на кровати, посмотрела К. прямо в глаза. «Я рассказала вам откровенно всю свою историю, которая могла бы быть для вас весьма поучительной. И теперь вы скажите мне столь же откровенно, о чём вы хотите спросить Кламма. Ведь я с трудом смогла уговорить Фриду посидеть пока в вашей комнате. Я боялась, что вы не будете говорить при ней об этом так открыто».

«Собственно, мне скрывать нечего, – сказал К. – Но сначала позвольте и мне на кое-что вам указать. Кламм, как вы сказали, тотчас всё забывает. Во-первых, это кажется мне крайне маловероятным, а во-вторых, такое просто невозможно доказать, и очевидно, это всего лишь байка, родившаяся в девичьих головах прежних фавориток Кламма. Я даже удивлен, что вы верите в такую явную выдумку».

«Это не выдумка, – возразила хозяйка. – Это всё основано на нашем общем опыте».

«Значит её можно опровергнуть дальнейшим опытом, – сказал К. – К тому же, между вашим случаем и случаем Фриды есть разница. Кламм не переставал звать Фриду; даже можно сказать, что он её звал, но она не подчинилась. Возможно, что он всё ещё ждёт её».

Хозяйка замолчала и лишь прошлась взглядом по К. с ног до головы. Затем она сказала: «Я готова спокойно выслушать всё, что вы скажете. Я даже бы предпочла, чтобы вы говорили откровенно и меня не щадили. У меня к вам всего одна просьба. Не упоминайте имя Кламма. Называйте его «он» или как-нибудь ещё, но только не по имени».

«Я бы рад оказать вам такую услугу, – сказал К., – но мне трудно сейчас выразить, чего именно мне от него надо. Сначала я хотел бы увидеть его вблизи, потом услышать его голос, а потом узнать у него самого, что он думает о нашем браке. Всё остальное, о чём я могу его спросить, зависит от того как пойдёт наш разговор. Тем для беседы может быть сколько угодно, но для меня самое главное – увидеть его лично. Мне ещё ни разу не пришлось говорить здесь напрямую ни с одним настоящим чиновником. Кажется, это сложнее, чем я ожидал. Но теперь мой долг – поговорить с ним как с частным лицом, и, как я думаю, это сделать гораздо проще. Как с должностным лицом я могу говорить с ним только в его канцелярии в Замке, куда, может быть, меня вообще не пустят, или в гостинице, где он останавливается, но в этом я тоже не уверен; но как с частным лицом я могу разговаривать с ним где угодно, дома или на улице, словом, где бы я его ни встретил. А то, что он будет при этом одновременно и чиновник, я охотно учту, это для меня не главное».

«Хорошо, – сказала хозяйка, зарываясь лицом в подушки, как будто она собиралась сказать что-то постыдное, – если я передам вашу просьбу о разговоре с Кламмом через мои личные связи, то тогда пообещайте мне ничего не предпринимать от себя, пока не придёт ответ из Замка».

«Как бы мне ни хотелось исполнить вашу просьбу или вашу прихоть, – сказал К., – я не могу ничего обещать. Это дело не терпит отлагательств, особенно после моего неудачного разговора со старостой».

«Это возражение отпадает», – сказала хозяйка. «Староста – совершенно ничтожный человек. Разве вы не заметили? Он бы и дня не продержался на своей должности, если бы не его жена. Она там всем заправляет».

«Мицци?» – спросил К. Хозяйка кивнула. «Да, она там была», – сказал К.

«А она высказывала своё мнение по какому-нибудь вопросу?» – спросила хозяйка. «Нет, – ответил К. – И у меня не создалось впечатления, что у неё есть своё мнение». – «А, ну, конечно, – сказала хозяйка, – у вас тут обо всём неверное представление. По крайней мере, решение старосты относительно вас не имеет никакого значения. Я при случае поговорю с его женой. А если я ещё и пообещаю вам, что ответ Кламма придёт самое позднее через неделю, то у вас не останется причин идти мне наперекор».

«Ничто из этого не является для меня существенным», – сказал К. «Я принял решение и постараюсь его исполнить даже если бы получил отказ. Но если я всё это решил загодя, то как я теперь могу ещё просить о встрече? То, что без такой просьбы всё ещё было бы неоднозначным, но искренним поступком, станет прямым нарушением существующего порядка после отказа. Это, конечно, будет для меня гораздо хуже».

«Хуже?» – спросила хозяйка. «В любом случае, вы его нарушите. А теперь делайте, что хотите. Подайте мне мою юбку».

Не обращая больше внимания на К., она надела юбку и заторопилась на кухню. Из буфета уже давно слышался шум. В кухонное окошко то и дело стучали. Помощники просунулись в окошко и закричали, что они уже давно проголодались. За ними мелькали и другие обеспокоенные лица. Можно было даже услышать несколько голосов, тихо поющих в унисон.

Оказалось, что разговор К. с хозяйкой сильно задержал приготовление обеда, и он ещё не был готов, хотя посетители были в уже сборе; но никто не осмеливался нарушить запрет хозяйки заходить на кухню. Однако, когда наблюдатели у окошка стали взывать к хозяйке с просьбой поторопиться, служанки тут же примчались на кухню, и как только К. появился в буфете, неожиданно большая толпа посетителей, не меньше двадцати человек, как мужчин, так и женщин, одетых скорее по-провинциальному, чем по-деревенски, отхлынула от окошка, где она собралась, и устремилась к маленьким столикам, чтобы успеть занять там свободные места.

За одним маленьким столиком в углу уже сидела семейная пара с несколькими детьми: муж, приветливый голубоглазый господин с взъерошенной седой шевелюрой и бородой, стоял, наклонившись к детям, и аккомпанировал ножиком в такт их пению, стараясь немножко его приглушить. Быть может, он надеялся, что пение заставит их позабыть о голоде. Хозяйка небрежно, в нескольких словах, извинилась перед гостями, хотя никто её не упрекал. Она оглянулась в поисках хозяина, но тот, как видно, давно уже скрылся из буфета, чтобы не попадать в неудобное положение. Затем она неторопливо прошла на кухню, не бросив больше на К. – который поспешил в свою комнату к Фриде – ни единого взгляда.