Замок Франца Кафки и его окончание

«Однако, – сказал староста, прервав самого себя, как будто он, увлёкшись рассказом, заехал слишком далеко, или это вот-вот произойдёт, – я надеюсь, вам не скучно слушать эту историю?»

«Вовсе нет, – сказал К., – это очень занятно».

«Я вам это не для занятности рассказываю», – сразу возразил староста. «Я потому вам так сказал, – объяснил К., – что это даёт мне представление о здешней нелепой путанице, которая при некоторых обстоятельствах может определить жизнь человека».

«Ничего это вам пока не даёт, – изрёк староста, – вы ещё даже до конца не дослушали. Естественно, человек такого масштаба как Сордини не был удовлетворён нашим ответом. Я им восхищаюсь, хотя, по правде, он меня совсем измучил. Дело в том, что он никому ,не доверяет и даже, скажем, тому, кто уже бесчисленное количество раз подтвердил свою репутацию надёжного человека, – и в следующий раз он отнесётся к нему, как если бы совсем его не знал, или, вернее, как будто знал, что перед ним мошенник. Лично я полагаю это совершенно правильным, так и должен поступать чиновник, но, к сожалению, сам я не могу следовать в работе этому краеугольному принципу. Так уж я устроен. Сами видите, как откровенно я вам, чужому человеку, всё это рассказываю, просто ничего не могу с собой поделать. Сордини же, напротив, сразу же усомнился в наших словах. И тут началась долгая переписка. Сордини спросил, почему мне вдруг пришла в голову мысль, что не следует назначать землемера, и я ответил – здесь мне помогла превосходная память Мицци – что распоряжение исходило от самих властей (конечно, мы давно уже забыли, что получили это распоряжение от другого отдела администрации Замка). Тогда Сордини спросил, почему я только сейчас упомянул об этом распоряжении, на что я ответил, что только сейчас о нём вспомнил. Это, сказал Сордини, весьма странно. На что я ответил, что это совсем не странно, учитывая, что дело тянулось так долго. Сордини сказал, что нет, это странно, потому что письма, о котором я вспомнил, не существует. Конечно, его не было, написал в ответ я, ведь дело было утеряно. Сордини тут же заметил, что в этом случае, должны же быть предварительные заметки относительно того первого письма, которого, якобы не существовало. Тут я замялся, потому что я опасался утверждать, что была допущена ошибка и что она была допущена в отделе Сордини. Вы, господин землемер, возможно, уже готовы обвинить Сордини в том, что, разбираясь с моими ответами, он не обратился с запросом в другие отделы. Но как раз это и было бы неправильным; я не хочу, чтобы вы, даже в ваших мыслях, клеветали на этого человека. Весь принцип работы администрации Замка построен так, чтобы даже не допустить возможности ошибки. А превосходная организация всех административных процессов этот принцип подтверждает, что является залогом для максимально быстрого их исполнения. Поэтому Сордини и не мог навести справки в других отделах; более того, эти отделы и не ответили бы на его запросы, потому что там бы сразу поняли, что это дело имеет отношение к поиску возможной ошибки».

«Позвольте, господин староста, перебить вас вопросом, – сказал К., – разве вы не упоминали до этого в нашей беседе о контрольной инстанции, которая всё проверяет? Судя по вашим словам, здешняя организация устроена так, что становится даже страшно от одной только мысли о том, что контроль может отсутствовать».

«Вы очень предвзяты, – сказал староста, – но даже, если бы вы умножили свою предвзятость в тысячу раз, всё равно, это было бы ничто по сравнению со строгостью отношения властей к самим себе. Только совершенно посторонний человек мог бы задать такой вопрос. Есть ли у нас отдел контроля? Да у нас повсюду сплошные отделы контроля. Конечно, они не предназначены для выявления ошибок в грубом смысле этого слова, поскольку ошибок нет, а даже если ошибка и есть, как в вашем случае, то кто может окончательно установить, что это ошибка?»

«Да это совершенно что-то новое!» – воскликнул К.

«А для меня это очень старое, – сказал староста. – Я не меньше вашего убеждён, что произошла ошибка, а Сордини – тот даже слёг от этого в постель, и первые отделы контроля, проверявшие дело, те самые, которые обнаружили источник ошибки, также признали её существование. Но кто может утверждать, что вторая контрольная инстанция придёт к такому же выводу, а затем и третья, и так далее все остальные?»

«Может быть, – сказал К., – но я бы предпочёл в такие тонкости не вдаваться, в любом случае, об этих отделах контроля я слышу впервые, так что, конечно, пока ничего в них не понимаю. Но, я думаю, здесь нужно обязательно различать две вещи: во-первых, то что происходит внутри ваших отделов, и что для них важно в работе, а чем можно пренебречь; во-вторых – это я сам, живой человек, который находится вне всех этих отделов, но подвергается таким бессмысленным репрессиям с их стороны, что я до сих пор не могу поверить в серьёзность этой опасности. Что касается первого пункта, то я полагаю, что всё что вы, господин староста, описали с таким поразительным и исключительным знанием предмета – это правда. Но теперь я бы хотел услышать и о себе».

«И до этого я дойду, – сказал староста, – но вы ничего не поймете, если я предварительно не сообщу вам кое-что важное. Пожалуй, я даже слишком рано упомянул о контролирующих органах. Поэтому я вернусь к переписке с Сордини. Как я уже сказал, мое сопротивление Сордини постепенно начало ослабевать. Но если Сордини удаётся добиться хотя бы малейшего преимущества над кем-то другим, считайте, он уже победил, потому что тогда ещё больше возрастает его внимание, энергия и присутствие духа, и это грозное зрелище приводит в отчаяние его противников, а врагов этих противников – в восторг. И поскольку, я и сам был свидетелем этому в других случаях, то я знаю, о чём говорю. Кстати, мне самому ещё ни разу не удалось с ним встретиться, он не может сюда приехать, настолько он перегружен работой. Мне рассказывали, что в его кабинете даже стены скрыты за башнями из огромных груд папок, сложенных одна на другую, и это только те дела, над которыми сейчас работает Сордини. И так как эти папки постоянно то вынимают, то подсовывают обратно (а всё это делается в большой спешке), башни всё время рушатся, и по непрерывному грохоту от их падения можно отличить кабинет Сордини. Так что Сордини – настоящий труженик, он и самым маленьким делам уделяет не меньше внимания, чем крупным».

«Господин староста, – сказал К., – вы всё время называете моё дело одним из самых незначительных, однако им всё же занималось множество чиновников, и хотя поначалу оно, возможно, было совсем мелким, но рвение чиновников вроде господина Сордини превратило его в крупное. К сожалению, это совсем не то, чего я хочу, поскольку у меня нет устремлений видеть, как вокруг меня строятся и рушатся башни из документов. Я просто хочу спокойно заниматься работой землемера за своим маленьким рабочим столиком».

«Нет, – сказал староста, – ваше дело не из крупных, на это вам жаловаться не приходится. Оно не просто небольшое, а одно из самых мельчайших дел. Статус дела определяется не объёмом произведённой над ним работы, и если вы так считаете, то вы всё ещё очень далеки от понимания деятельности нашей администрации. Но даже, если бы это зависело от объёма работы, всё равно, ваше дело было бы одним из самых незначительных. Есть множество обычных дел, я имею в виду случаи, когда в них не закрадываются так называемые ошибки, и вот над такими делами действительно проделывается гораздо более плодотворная работа. Так или иначе, вы совершенно ничего не знаете о настоящем труде, который пришлось проделать в вашем случае, и сейчас я вам о нём расскажу. Поначалу Сордини не вмешивался в мои дела, но стали приходить его чиновники, в гостинице ежедневно шли допросы самых уважаемых жителей Деревни, велись протоколы. Большинство жителей Деревни поддерживали меня, кое-кто был против, утверждая, что межевание наделов это важнейший вопрос для крестьянина, и что до них доходили слухи о каких-то тайных сделках и случаях несправедливости. К тому же, у них нашёлся вожак, и Сордини, судя по его словам, обязан был убедиться в том, что если бы я обсудил этот вопрос с представителями нашей общины, не все были бы против назначения землемера. Так что, очевидный факт – то что землемер нам не нужен, всё время подвергался сомнению. Особенно в этом выделялся некий Брунсвик – вы его, наверное, не знаете. Он, может быть, и неплохой человек, но чересчур глупый и с буйным воображением. Это зять Лаземана.

«Лаземана, кожевника?» – переспросил К. и описал бородача, которого видел в доме Лаземана.

«Да, это он», – подтвердил староста.

«Я и жену его знаю», – обронил К., скорее наугад. «Может быть», – сказал староста и замолчал. «Она довольно красивая женщина, – сказал К., – но выглядит чересчур бледной и слабой. Она, должно быть, из Замка?» – К. придал своим словам вопросительный оттенок. Староста посмотрел на часы, налил лекарство в маленькую ложечку и быстро проглотил.

«Полагаю, вы знаете в Замке только как работают канцелярии?» – резко спросил К.

«Да», – согласился староста с ироничной, но довольной усмешкой, – ведь это его самая важная часть. А что касается Брунсвика: если бы нам удалось выкинуть его из совета общины, почти все были бы только рады, и Лаземан не меньше остальных. Но в это время у Брунсвика было некоторое влияние. Он не очень хороший оратор, но зато крикун, а многим и этого достаточно. Вот поэтому мне пришлось изложить всё дело совету общины, что, по сути, стало единственным достижением Брунсвика, так как, конечно, подавляющее большинство совета и слышать не хотело о каком-то там землемере. Всё это произошло много лет назад, но дело всё никак не могло закончиться, отчасти из-за добросовестной работы Сордини, который путём самого тщательного расследования старался раскрыть мотивы как большинства, так и оппозиции, а отчасти из-за глупости и амбиций самого Брунсвика (у него были личные связи с некоторыми чиновниками), который постоянно беспокоил их своими новыми глупостями и фантазиями. Однако, Сордини не давал Брунсвику провести себя (да и как, собственно, Брунсвик мог обмануть Сордини?), но именно для того, чтобы вывести его на чистую воду, требовались новые расследования, но до того как они заканчивались, Брунсвик выдумывал что-то новое. Когда ему надо придумать очередную глупость, соображает он очень быстро. А теперь я перейду к одной особенности нашего служебного механизма. Когда дело рассматривается слишком долго, то ещё до того, как оно будет окончательно завершено, оно может вдруг молниеносно решиться в одной из инстанций, так что вы и следов, где это случилось, не найдёте. Таким образом, дело окончательно закрывается решением, и как правило надлежащим. Со стороны кажется, что служебный механизм больше не может выдерживать напряжение, когда его из года в год долбят по одному и тому же вопросу, тем более незначительному – и принимает решение закрыть дело самостоятельно, без участия чиновников. Конечно, никакого чуда не происходит, просто какой-то чиновник пишет документ о завершении дела, или выносит негласную директиву. Но какой чиновник принял решение по данному делу и почему – мы здесь этого никогда сами не узнаем, даже если пошлём запрос в канцелярию. Только контрольные инстанции устанавливают этот факт спустя долгое время, но всё равно нам ничего не сообщают, тем более что к тому времени, это уже никого не интересует. Правда, как я уже говорил, эти решения, как правило, превосходны, и единственное что в них плохо – это то, что мы узнаем о них обычно слишком поздно, и поэтому нередко пылкие обсуждения дела, которое было, как оказывается, было давно закрыто, продолжаются ещё очень долгое время. Я не знаю, было ли принято такое решение в вашем случае – есть много оснований полагать, что да, и не меньше доводов полагать, что нет – но если бы оно было принято, то вам тогда бы отправили уведомление о вашем назначении, и вы бы отправились сюда в своё долгое путешествие. Тем временем прошли бы годы, Сордини всё также изнурял бы себя этим делом, Брунсвик плёл бы свои интриги и подбивал народ, и они оба изводили бы меня. Но я лишь высказываю такое предположение, поскольку, с другой стороны, точно знаю следующее: пока всё это происходило, одна из контролирующих инстанций обнаружила, что много лет назад отдел А направил в Деревню запрос о землемере, но ответа так и не получил. Не так давно меня об этом запросили, и тогда, конечно, всё прояснилось. Отдел А был удовлетворён моим ответом, что землемер не требуется, а Сордини пришлось признать, что он оказался не на высоте, и проделал – хотя и не по своей вине – много бесполезной работы, измотавшей всех. Если бы новая работа не завалила, как обычно, нас со всех сторон, и если бы ваш случай не был, в конце концов, совсем уж незначительным – можно даже сказать, самым незначительнейшим из мельчайших, – то мы, вероятно, все бы вздохнули с облегчением, все из нас, даже, наверное, сам Сордини, и только Брунсвик всё ещё никак не мог успокоиться. И вот, господин землемер, представьте себе моё смятение, когда после благополучного завершения всего этого дела – а с тех пор прошло уже немало времени – внезапно появляетесь вы, и выходит, что надо всё начинать сначала. Но вы, я уверен, понимаете, что я твёрдо решил не допустить этого, насколько хватит моих сил».

«Конечно, – сказал К., – но ещё лучше я понимаю, что здесь произошли грубейшие нарушения, причем не только по отношению ко мне, но и к закону. Что касается меня, то как себя защитить, я знаю».

«И как вы собираетесь это сделать?» – спросил староста. «Этого я вам не скажу», – ответил К.

«Я не хочу вам навязываться, – сказал староста, – но вы можете считать меня – ну, не скажу, что другом, поскольку мы совершенно чужие люди, – но в какой-то мере подмогой в ваших делах. Я лишь не могу допустить, чтобы вас приняли сюда в качестве землемера, но в остальном вы можете спокойно ко мне обращаться, конечно, в пределах моих полномочий, которые по правде довольно ограничены».

«Вот вы всё говорите, – сказал К., – о невозможности принять меня в землемеры, но ведь я уже назначен на эту должность. Вот, взгляните, это письмо Кламма».

«Письмо Кламма? – удивился староста. «Да, оно ценно и имеет значение хотя бы из-за подписи Кламма, – тут он присмотрелся внимательнее, – которая, кажется, подлинная, но в остальном… Впрочем, здесь я не смею высказать своё мнение. Мицци!» – позвал он и добавил: «Да что вы там, ради Бога, делаете?»

Помощники и Мицци, которые всё это время были предоставлены сами себе, очевидно, не смогли найти нужную папку и теперь пытались запихать все документы обратно в шкаф, но беспорядочно наваленная куча бумаг туда никак не влезала. Поэтому помощники придумали план, который теперь старательно воплощали в жизнь. Они положили шкаф на пол, запихнули в него все папки, потом вместе с Мицци сели на дверцы шкафа и теперь постепенно на них нажимали.

«Стало быть, не нашли папку», – заключил староста. «Что ж, жаль, но теперь вы и так знаете, что случилось, так что само дело вам больше не нужно. Но если потребуется, его обязательно найдут, оно, наверноее, у школьного учителя. У него там много полно документов. А теперь, Мицци, принеси свечу сюда, прочитаешь это письмо вместе со мной».

Мицци подошла, ещё более серая и незаметная чем прежде, и села на край кровати рядом со своим крепким, налитым жизнью мужем, который обнял её. Свеча освещала лишь её маленькое личико, чьи ясные, строгие черты смягчились с годами. Едва взглянув на письмо, она стиснула руки и благоговейно произнесла: «От Кламма!» Затем они вместе прочитали письмо, время от времени перешёптываясь, и наконец, когда помощники крикнули «ура!», потому что им наконец удалось закрыть дверцы шкафа, то Мицци посмотрела на них с молчаливой благодарностью, а староста сказал: «Мицци согласна со мной, и теперь я могу смело высказать своё мнение. Это вовсе не официальная бумага, а частное письмо. Это ясно даже по обращению «Уважаемый господин». Более того, в нём нет ни слова о вашем назначении на должность землемера, а лишь в общих чертах говорится о графской службе, да и это Замок ни к чему не обязывает, поскольку здесь в письме лишь указано про то, что «как вам известно» вы назначены, то есть бремя доказательства факта вашего назначения лежит на вас самих. Наконец, здесь вас официально направляют ко мне, старосте Деревни, как к вашему непосредственному начальнику, который должен вас полностью информировать, большую часть чего я уже и сделал. Всё это ясно как день всякому, кто привык читать официальные документы и, следовательно, ещё лучше разбирается в письмах неофициальных. Но я не удивлён, что вы, как посторонний человек, этого не поняли. В общем, письмо означает лишь только то, что Кламм лично намерен заняться вами, если вас действительно примут на службу в Замок».

«Вы, господин староста, так хорошо истолковали письмо, – заметил К., – что в конце концов от него осталась только подпись на чистом листе бумаги. Вы не думаете, что тем самым вы умаляете само имя Кламма, к которому, как вы утверждаете, относитесь с уважением?»

«Вы меня не так поняли, – сказал староста. – Я вовсе не ошибаюсь в смысле письма и не умаляю его своим истолкованием, совсем наоборот. Частное письмо Кламма, конечно, имеет гораздо большее значение, чем официальный документ. Но оно имеет не то значение, какое вы ему стараетесь приписать».

«Вы знаете Шварцера?» – спросил К.

«Нет», – сказал староста. «А ты, Мицци? Тоже не знаешь? Тогда нет, мы его не знаем».

«Это странно», – сказал К. «Ведь он сын помощника кастеляна».

«Дорогой мой господин землемер, – улыбнулся староста, – как я могу знать всех сыновей всех помощников кастеляна?»

«Хорошо, – сказал К., – тогда вам придётся поверить мне на слово. В день моего приезда я немного разошёлся во мнениях с этим Шварцером относительно того, кто я такой. Но затем он поговорил по телефону с чиновником из канцелярии по имени Фриц, и ему сказали, что я действительно назначен землемером. Как вы это объясните, господин староста?»

«Очень просто, – сказал староста. – Вы, по-видимому, никогда ещё вступали в контакт с нашими канцеляриями по-настоящему. Все ваши контакты лишь кажущиеся, но по незнанию вы считаете их чем-то настоящим. А что касается телефона: вот, посмотрите, у меня дома нет телефона, а я ведь постоянно имею дело с нашими канцеляриями. В гостиницах и тому подобном, телефоны ещё могут пригодиться, но разве что, как музыкальная шкатулка. Вы сами кому-нибудь здесь звонили? Что ж, тогда вы, возможно, меня поймёте. В Замке телефоны работают, по всей видимости, отлично, мне говорили, что там звонят постоянно, что должно, конечно, значительно ускорять работу. Сюда к нам эти звонки доходят в виде шума и пения, и я уверен, вы тоже его слышали в телефонной трубке. Но эти звуки шума и пения – это единственное и достоверное, чему можно верить, а всё остальное – это всего лишь иллюзия. В Замке нет постоянной телефонной связи с нами, нет телефонистов, которые бы переключали и передавали наши звонки; если мы отсюда вызываем кого-нибудь в Замке, телефоны звонят там во всех низших отделах, или, возможно, звонили, если бы, (а это мне точно известно), звук не был бы отключен почти везде. Правда, время от времени какой-нибудь уставший чиновник чувствует потребность немного развлечься – особенно вечером или ночью – и снова включает звонок, и тогда мы получаем ответ, но разумеется только в шутку. Это вполне понятно. Кто здесь имеет право отвлекать своими мелкими личными вопросами Центральную Канцелярию, где днём и ночью беспрерывно ведётся такая бешеная работа? Я действительно не понимаю, как посторонний человек может даже поверить, что если он позвонит, скажем, Сордини, то ему ответит именно Сордини. Скорее всего, это будет какой-нибудь низший чиновник из совсем другого отдела. Хотя, с другой стороны, может случиться чудо, что когда вы звоните этому чиновнику, трубку вдруг возьмёт сам Сордини. В таком случае, конечно, лучше всего поскорее бежать от телефона, пока там не успели сказать первого слова».

«Да, я так не думал, – согласился К. «Конечно, такие подробности я знать не мог, но, честно говоря, большого доверия к этим телефонным разговорам у меня и не было. Понятно, что значение имеет только то, что ты узнаешь или чего добьёшься в самом Замке».

«Здесь вы ошибаетесь, – возразил староста, прицепившись к его словам, – конечно, эти телефонные звонки тоже имеют значение, почему бы и нет? Как может быть незначительным сообщение, если его передали из Замка? Я ведь только что это вам объяснял на примере с письмом Кламма. Ничто из того, что в нём написано, не имеет служебного значения. И если вы приписываете ему служебное значение, вы ошибаетесь; с другой стороны, его частное или личное значение, будь оно дружественное или враждебное, очень велико, обычно даже больше любого служебного значения».

«Очень хорошо, – сказал К. «Тогда если предположить, что всё обстоит так, как вы говорите, то у меня уже должны быть добрые друзья в Замке; в самом деле, если взглянуть на это как следует, когда этот ваш отдел много лет назад решил послать за землемером – ведь это было по отношению ко мне дружеским поступком, и так всё понемногу продолжалось, пока, наконец, меня не заманили сюда без всякой пользы, а теперь ещё грозят изгнанием».

«Доля правды в ваших словах имеется, – согласился староста. – Вы правы, полагая, что указания из Замка не следует воспринимать чересчур буквально. Но осторожность необходима везде, а не только здесь, и чем важнее на вид указание, тем осторожнее нужно к нему подходить. Но мне непонятны ваши слова, что вас, якобы, сюда заманили. Если бы вы лучше следили за моими объяснениями, вы бы наверняка поняли, что вопрос о вашем назначении слишком сложен, чтобы мы могли разобраться в нём в ходе короткой беседы».

«Итак, из всего этого следует единственный вывод, – сказал К., – всё очень запутано и неразрешимо, за исключением того, что меня выгоняют».

«Да кто осмелится выгнать вас, уважаемый господин?» – удивился староста. «Как раз неясность в предыдущих вопросах и гарантирует вам самое вежливое обращение, но вы, кажется, слишком чувствительны. Конечно, вас здесь никто не держит, но это не означает, что вас гонят».

«Знаете, господин староста, – сказал К., – я вижу, что вам теперь снова всё ясно видно, как на ладони. Но позвольте мне рассказать вам о том, что меня здесь удерживает: о тех жертвах, на которые я пошёл, чтобы оставить свой дом; о моём долгом и трудном пути сюда; о моих обоснованных надеждах на работу здесь; о полном моём отсутствии средств; о невозможности найти сейчас подходящую работу дома; и, наконец, о моей невесте, которая родом из вашей Деревни».

«Ах, да, Фрида!» – сказал староста, ничуть не удивлённый. «Я знаю об этом. Но Фрида последует за вами куда угодно. Что касается всего остального, то тут необходимо будет учесть некоторые обстоятельства, и я поговорю об этом с Замком. Если будет принято решение или потребуется сначала снова вас допросить, тогда я пошлю за вами. Вас это устраивает?»

«Нет, это меня совсем не устраивает», – сказал К. «Мне не нужны никакие подачки от Замка, я хочу получить своё по закону».

«Мицци», – сказал староста жене, которая всё ещё сидела рядом с ним, рассеянно забавляясь с письмом Кламма, из которого она сложила бумажный кораблик. К. в испуге отобрал у неё письмо. – «Мицци, у меня снова сильно разболелась нога, придётся сменить компресс».

К. поднялся на ноги. «Тогда позвольте проститься», – сказал он. «Да, пожалуйста, – сказала Мицци, которая уже готовила мазь, – сквозняк очень сильный». К. обернулся. Помощники, в своём неуместном рвении быть ему полезными, уже распахнули настежь двустворчатую дверь, как только услышали слова К. Чтобы избавить больного от пронизывающего холода ворвавшегося в комнату, К. оставалось лишь коротко кивнуть старосте. Гоня помощников перед собой, он выскочил из комнаты и быстро захлопнул за собой дверь.

Глава 6 Второй разговор с хозяйкой

Хозяин ждал его у входа на постоялый двор. Он никак не решался заговорить первым, поэтому К. пришлось спросить, что ему нужно. «Ты нашёл себе другую квартиру?» – спросил хозяин, опустив глаза. «Сдается мне, это жена тебе велела узнать», – сказал К. «Похоже, ты сильно от неё зависишь».

«Нет, – сказал хозяин, – я не за неё спрашиваю. Но она очень расстроена и несчастна из-за тебя, не может работать, лежит в постели, всё время вздыхает и жалуется». – «Мне пойти к ней?» – спросил К. «Я бы этого очень хотел, – сказал хозяин. «Я приходил за тобой к старосте, постоял у двери, послушал, как вы разговариваете, но побоялся тебя беспокоить Я сильно волновался за жену, поэтому побежал обратно, но она меня к себе не пустила, так что мне пришлось тебя здесь дожидаться». – «Тогда пойдём, только побыстрее», – сказал К. «Я живо её успокою».

«Хорошо бы, если так», – вздохнул хозяин.

Они прошли через ярко освещённую кухню, где три или четыре служанки, которые работали в некотором отдалении друг от друга, буквально застыли при виде К. Вздохи хозяйки были слышны даже здесь, на кухне. Она лежала в маленькой комнатке без окон, отделённой от кухни тонкой деревянной перегородкой. Всю комнатку занимали большая двуспальная кровать и шкаф. Кровать была поставлена так, чтобы её хозяин мог видеть всю кухню и всё, что там происходило. С другой стороны, из кухни почти ничего нельзя было разглядеть в комнатушке; внутри было темно, и только красно-белое покрывало немного выделялось на постели. Разглядеть что-то толком можно было только зайдя внутрь, чтобы глаза могли привыкнуть к тусклому свету.