Замок Франца Кафки и его окончание

«Вы, конечно, замечательно про всё это рассказали», – сказал К. и усадил Фриду к себе на колени, чему она подчинилась, хоть и опустила голову. «Но мне кажется, это как раз доказывает, что не всё так просто, как вы думаете. Вот, например, да, я согласен, что вы правы, когда говорите, что я ничто по сравнению с Кламмом, и если я теперь требую разговора с Кламмом, и даже ваши объяснения меня не разубедили – это не значит, что я смогу вынести вид Кламма, когда между нами не будет двери, или что я не выскочу из комнаты при одном его появлении. Но мне кажется, такой страх, хотя он, возможно, и оправдан, не должен быть причиной тому, чтобы даже не попробовать попытаться. Если я выдержу его взгляд, то ему даже не обязательно будет со мной разговаривать; мне хватит того, что я увижу, какое впечатление мои слова на него окажут, а если совсем никакого, или он вообще не станет меня слушать, то я хотя бы свободно выскажусь перед человеком, обладающим большой властью. А вы, сударыня, с вашим-то знанием жизни и людской натуры, и Фрида, что ещё вчера была любовницей Кламма – я не вижу причин избегать этого слова – наверняка сможете без труда устроить мне возможность встретиться с Кламмом. Если же по иному увидеть его никак нельзя, а только в гостинице, то надо пойти туда. Может быть, он ещё не уехал».

«Это невозможно, – сказала хозяйка, – и я вижу, что вы просто не способны этого понять. Но скажите мне, о чём вы хотите поговорить с Кламмом?»

«Конечно, о Фриде», – ответил К.

«О Фриде?» – переспросила хозяйка в недоумении и повернулась к самой Фриде. «Ты слышала, Фрида? Он – этот человек – он хочет поговорить о тебе с Кламмом, с самим Кламмом!».

«Да боже мой, – вздохнул К. – Вы такая умная женщина, хозяйка, внушающая, можно сказать, уважение, а между тем вас пугает каждая мелочь. Что ж, если я хочу поговорить с ним о Фриде, то это не такая уж чудовищная мысль, напротив, это совершенно естественно. Ведь вы, безусловно, ошибаетесь, если думаете, что с того момента, как я появился, Фрида перестала быть для Кламма чем-то важным. Вы его недооцениваете, если так считаете. Я понимаю, что с моей стороны слишком дерзко пытаться поучать вас, но всё же приходится. Я не мог стать причиной каких-либо перемен в отношениях Кламма с Фридой. Потому что настоящих отношений либо не было, как утверждают те, кто хочет лишить Фриду почётного звания его любовницы, – тогда их и сейчас нет, либо такие отношения были, но если так, то как же я мог их разрушить, человек, который, как вы справедливо заметили, ничто в глазах Кламма? В такие вещи можно поверить с перепугу в первый момент, но если хотя бы чуть-чуть потом подумать, то всё сразу встаёт на свои места. И почему бы нам не дать Фриде высказать своё мнение?

Устремив свой взгляд вдаль, и прижавшись щекой к груди К., Фрида сказала: «Матушка всё верно говорит. Кламм больше ничего обо мне знать не хочет. Но это не из-за тебя, мой миленький – такие вещи его никогда не беспокоили. На самом деле, мне кажется, это из-за него мы оказались там, под прилавком – и я благославляю, а не проклинаю тот час». – «Если это так, – медленно произнёс К., ибо слова Фриды были невыразимо сладкими для его ушей, и он даже ненадолго прикрыл глаза, чтобы дать им проникнуть в него поглубже. «Если это так, то у меня ещё меньше причин бояться встретиться с Кламмом».

«Право же, – сказала хозяйка, поглядев на К. сверху вниз, – вы иногда напоминаете мне моего мужа, такой же упрямый и ребячливый. Прожили здесь всего несколько дней, и уже считаете, что знаете тут всё лучше всех, кто родился в Деревне, лучше меня, старухи, лучше Фриды, которая столько видела и слышала у себя на «Господском дворе». Не буду отрицать, что иногда можно чего-то добиться, даже против законов и старых обычаев. Сама я никогда ничего подобного не видела, но, говорят, бывают всякие случаи, но конечно, это надо делать не так как вы – постоянно говорить «нет», полагаться только на себя и не слушать добрых советов. Вы думаете, я за вас беспокоюсь? Разве было бы мне до вас дело, пока вы были один? Хотя, возможно, было бы разумным решением тогда вмешаться, многих бед можно было бы сейчас избежать. Я ведь я сказала мужу о вас тогда: «Держись от него подальше». И сегодня я бы сказала то же самое, если бы вы не втянули судьбу Фриды в свою судьбу. И именно ей, нравится вам это или нет, вы обязаны моей заботой, и даже моим к вам уважением. И вы не можете вот так просто от меня отмахнуться, потому что передо мной, перед единственным человеком, который с материнской заботой опекает малютку Фриду, вы несёте всю ответственность. Возможно, Фрида права, и всё, что произошло, – это воля Кламма, но я ничего не знаю о Кламме, никогда мне с ним говорить не придётся, он для меня совершенно недоступен. А вы сидите сейчас здесь, держите мою Фриду на коленях, а вас самих – скрывать тут нечего – приветила здесь я. Да, именно именно так, ведь попробуйте молодой человек, если я вас выставлю из этого дома, попробуйте-ка найти себе приют где-нибудь в Деревне, хоть в собачьей конуре».

«Благодарю вас за такую откровенность, – сказал К., – я верю каждому вашему слову. Тогда получается, что моё положение здесь крайне шаткое, как и положение Фриды».

«Нет!» – сердито крикнула хозяйка. «Положение Фриды не имеет ничего общего с вашим. Фрида мне ближе чем дочь, и никто не имеет права называть её положение здесь шатким или ненадёжным».

«Хорошо, хорошо, – сказал К. – Я согласен, что и в этом отношении вы правы, тем более что, по неизвестным мне причинам, Фрида, похоже, слишком боится вас, чтобы вмешаться в нашу беседу. Так что давайте пока остановимся только на мне. Моё положение весьма шаткое, вы этого не отрицаете, более того, изо всех сил стараетесь это доказать. Однако, как и всё, что вы говорите, это утверждение верно только отчасти. Например, я знаю место, где я могу отлично переночевать».

«Где это? Где?» – одновременно воскликнули Фрида и хозяйка с таким жадным интересом, словно у них для этого были одни и те же причины.

«У семьи Варнавы», – ответил К.

«У этих разбойников!» – крикнула хозяйка. «У этих окаянных разбойников! В доме Варнавы! Вы слышали?» – вопросила она, поворачиваясь к углу, где были помощники, но они уже давно выбрались оттуда и теперь стояли рука об руку позади хозяйки, и та, словно нуждаясь в поддержке схватила за руку одного из них. «Вы слышали, куда собрался этот господин? К Варнаве и его семье! О да, я уверена, что он там сможет переночевать – я думаю, он предпочтёт это место даже гостинице. Ну, а вы-то двое, где были?»

«Хозяйка, – сказал К., прежде чем помощники успели ответить, – это мои помощники. А вы обращаетесь с ними так, будто они вам помощники, а мне сторожа. Я готов в остальном вежливо обсуждать ваше мнение, но не когда речь идёт о моих помощниках, здесь ситуация совершенно ясна. Поэтому я попрошу вас не спрашивать ни о чём моих помощников, а если моей просьбы будет недостаточно, то я запрещу своим помощникам отвечать вам».

«Значит, мне нельзя с вами разговаривать!» – сказала хозяйка помощникам, и все трое рассмеялись: хозяйка – с насмешкой, но гораздо спокойнее, чем ожидал К., а помощники, как обычно, с выражением которое было многозначительным, но в то же время ничего не значило, просто показывая, что они снимают с себя любую ответственность.

«Прошу тебя, не сердись», – сказала Фрида. «Ты должен понять наше беспокойство. Ведь мы с тобой теперь принадлежим друг другу, если хочешь знать, только благодаря Варнаве. Когда я впервые увидела тебя в буфете – ты пришёл под руку с Ольгой – я кое-что о тебе уже знала, но в целом ты был мне совершенно безразличен. И не только ты; всё, всё было мне безразлично. Я тогда и многим была недовольна, многое у меня вызывало злобу – но что это было за недовольство и что это была за злоба? К примеру, один из гостей в буфете обидел меня – все они вечно ко мне приставали, ты и сам их видел, но приходили и похуже, слуги Кламма по сравнению с ними – ангелы. Ну, вот один из таких меня оскорбил, но какое мне теперь до этого дело? Мне кажется, будто это случилось много лет назад, или будто этого вообще не было, или будто я только слышала об этом, или уже позабыла. Нет, я не могу этого описать, я даже представить себе не могу, вот как всё изменилось с тех пор, как Кламм меня бросил».

Тут Фрида прервала свой рассказ, печально склонила голову и сложила руки на коленях.

«Вот, видите!» – воскликнула хозяйка, как будто она говорила не сама от себя, а подавала свой голос вместо Фриды, к которой она теперь подошла ближе и села рядом с ней, – вот, господин землемер, вы сами видите, к чему привели ваши поступки; и ваши помощники, с кем мне нельзя разговаривать, пусть они это тоже увидят и возьмут себе на ум. Вы вырвали Фриду из счастливейшего положения, в котором она была, и это случилось именно потому, что Фрида отнеслась к вам слишком жалостливо, как ребёнок. Он не смогла вынести вида, как вы шествуете под ручку с Ольгой, а на самом деле, уже попали в лапы к семье Варнавы. Она спасла вас, пожертвовав собой. И теперь, когда всё решилось, и Фрида променяла всё что у неё было на счастье сидеть у вас на коленях, вы встаёте и предъявляете свой главный козырь – что, мол, у вас есть возможность переночевать у Варнавы. Возможно, вы пытаетесь этим показать, что вы от меня не зависите. Конечно, если бы вы и впрямь провели ночь у Варнавы, то вы бы настолько перестали от меня зависеть, что вам пришлось бы сию же минуту покинуть мой дом, да поживее».

«Я не знаю, какие грехи совершил Варнава и его семья», – сказал К., и осторожно подняв Фриду, которая казалась почти безжизненной, медленно опустил её на кровать и поднялся на ноги. «Возможно, вы правы, но и я, безусловно, был прав, когда просил вас предоставить решать наши дела нам двоим. Вы сейчас упомянули что-то о любви и заботе, но я не заметил ни того, ни другого; вместо этого больше было слов неприязни, презрения и угроз выгнать меня из дома. Если вы собрались разлучить Фриду со мной или меня с Фридой, то вы ловко это задумали, но всё же я полагаю, что вам это не удастся. А если у вас что-то и выйдет – то позвольте мне недвусмысленно вам пригрозить – потом вы об этом горько пожалеете. Что касается комнаты, которую вы мне предоставили, под которой вы, видно, подразумеваете эту отвратительную дыру, то совсем не факт, что вы сделали это по своей воле. Я скорее думаю, что вы получили распоряжение из графской канцелярии. Я доложу туда, что вы меня выселили, и если там найдут мне другое жильё, надеюсь, вы вздохнёте с облегчением, а я тем более. А теперь я отправляюсь к деревенскому старосте по этим и другим делам, так что, пожалуйста, позаботьтесь о Фриде, которой вы и так уже достаточно навредили своими, как ты выражаетесь, материнскими советами». Затем он повернулся к помощникам. «Пойдемте», – сказал он, снимая с гвоздика письмо Кламма и направившись к двери. Хозяйка молча следила за ним, и только когда он взялся за дверную ручку, сказала: «Господин землемер, я дам вам ещё один совет на дорогу, ибо что бы вы ни говорили и как бы меня бедную старуху не оскорбляли, всё равно, вы – будущий муж Фриды. Только это является причиной, по которой я говорю вам, насколько поразительно вы неразумны в здешних делах. Просто голова идёт кругом, когда вас слушаешь и сравниваешь ваши слова с истинным положением вещей. Такое невежество сразу и не исправить, а может быть это, вообще невозможно. Но всё-таки, будет гораздо лучше, если вы хотя бы немного поверите моим словам, и будете держать в уме, что вы ничего здесь не знаете. Тогда, вы, может быть, отнесётесь ко мне гораздо более справедливо и хотя бы начнете понимать, каким потрясением было для меня – и я до сих пор от него не избавилась, – когда я узнала, что моя дорогая малютка, можно сказать, покинула орла, и связалась со слепым червём, хотя на самом деле всё обстоит гораздо, гораздо хуже, а я только пытаюсь забыть об этом, иначе я бы и слова не смогла вымолвить. Ну вот, вы снова сердитесь. Нет, постойте, просто выслушайте мою просьбу: куда бы вы ни пришли, всегда помните, что вы знаете меньше всех здесь, и будьте осторожны. В этом доме, где присутствие Фриды защищает вас от беды, можете рассказывать что угодно – как вы собираетесь встретиться с Кламмом и что хотите ему сказать. Но не делайте этого, умоляю вас, не делайте этого по настоящему!»

Она поднялась на ноги, дрожа от волнения, подошла к К. и умоляюще на него посмотрела. «Сударыня, – сказал К., – не понимаю, почему вы так унижаетесь со своими просьбами передо мной по такому ничтожному поводу. Если, как вы говорите, мне невозможно поговорить с Кламмом, то у меня это и не получится, просите вы меня или нет. Но если это вдруг возможно, то почему бы мне этого не сделать, тем более, что тогда ваши прочие опасения отпадут, как только ваш главный страх исчезнет? Я, конечно, нахожусь в неведении, и это очень печальное обстоятельство, но с другой стороны, в этом есть и преимущество, поскольку неосведомлённый человек легко осмеливается на большее, так что я лучше поживу в своём неведении, с его – пусть даже с дурными последствиями – ещё немного, пока у меня ещё есть силы.

И по сути, все эти последствия касаются только меня, и поэтому я совершенно не понимаю, зачем вы должны меня о чём-то умолять. Я уверен, что вы всегда сможете позаботиться о Фриде, а если я совсем пропаду из её жизни, то для вас это будет лучше всего. Так чего же вы боитесь? Можно подумать – ведь человеку в неведении всё кажется возможным, – тут К. открыл дверь, – можно подумать, что вы опасаетесь за Кламма» И он поспешил вниз по лестнице вместе с помощниками, а хозяйка молча смотрела им вслед.

Глава 5 Сельский староста

К собственному удивлению К., будущий разговор с главой Деревни его не беспокоил. Он объяснил это себе тем, что до сих пор, как показывал опыт, его официальные отношения с графскими властями были очень лёгкими. Вероятно, это было потому, что решение по его делу было уже принято раз и навсегда, и по всей видимости, в его пользу, к тому же, в работе задействованных инстанций чувствовалась достойная восхищения последовательность, которая особенно хорошо ощущалась там, где её на первый взгляд не существовало. Когда К. размышлял обо всём этом, он был близок к тому, чтобы считать своё положение удовлетворительным, хотя после таких радостных минут он всегда напоминал себе, что именно в этом и кроется опасность. Прямое общение с властями было не слишком трудным делом, ибо, как хорошо бы они ни были организованы, им приходилось защищать лишь нечто отдалённое, от имени отдалённых и, по сути, невидимых господ, тогда как К. боролся за нечто очень близкое ему, за себя самого, и делал это, по крайней мере поначалу, по собственной воле, ибо он сам шёл на приступ. Но не только он сам сражался за себя, но, казалось, ему помогали другие силы; он их не знал, хотя по действиям властей предполагал, что они существуют. Однако то, что власти с самого начала шли навстречу пожеланиям К. в мелочах – а ведь до сих пор ничего большего у него и не было – лишало его возможности лёгких побед, а вместе с этим и удовлетворения от них, и обоснованной уверенности, которую он мог бы извлечь из них для дальнейших, более серьёзных сражений. Вместо этого власти дозволяли К. ходить куда угодно, пусть даже только в пределах Деревни, тем самым потакая ему, но ослабляя его положение, не давая ему бороться по настоящему, и оставляя ему лишь право на неофициальное, непредсказуемое, беспокойное и странное существование. И если он не будет всегда настороже, то, возможно, несмотря на всю любезность властей, и на его исполнение, к всеобщему удовольствию, всех своих до смешного лёгких служебных обязанностей, он, обманутый оказанными ему внешними милостями, начнёт и остальную свою жизнь вести так неосторожно, что где-нибудь, да споткнётся, и тогда власти, по-прежнему, мягко и доброжелательно, и как будто даже не по своей воле, а по какому-то известному только им официальному распоряжению, от него избавятся. И какова же, собственно, тогда его остальная жизнь здесь? Нигде прежде К. не видел, чтобы служебные обязанности и жизнь были так тесно переплетены, настолько, что порой казалось, будто жизнь и служба поменялись местами. Что, например, значила власть Кламма, пока лишь формальная, над служебной деятельностью К. по сравнению с властью, которая была у Кламма в спальне К.? Это лишь показывало, что любая небрежность или легкомысленное отношение уместны здесь лишь при непосредственном контакте с властями, тогда как в других случаях ему необходима большая осторожность и осмотрительность с оглядкой во все стороны, прежде чем сделать хотя бы шаг.

Поначалу встреча со старостой подтвердила представления К. о здешних порядках. Староста, приветливый, чисто выбритый толстяк, болел – у него был тяжёлый приступ подагры, и принял К. в постели. «А, вот и наш землемер!» – сказал он, пытаясь приподняться, чтобы поприветствовать гостя, но не смог, и виновато указывая на свои ноги, снова откинулся на подушки. Тихая женщина, казавшаяся почти тенью в плохо освещённой комнате, где крохотные окна тоже были занавешены, принесла для К. стул и поставила его у кровати. «Присаживайтесь, господин землемер, присаживайтесь, – сказал староста, – и расскажите мне какие у вас будут просьбы». К. прочитал вслух письмо Кламма, добавив от себя несколько пожеланий. Он снова ощутил, как легко здесь, оказывается, общаться с властями. Казалось, что они готовы взять на себя абсолютно любую ношу, что им можно доверить всё что угодно, и при этом оставаться непричастным и свободным. Староста словно чувствовал то же самое, но по-своему, и беспокойно заёрзал на постели.

Наконец он сказал: «Как вы, вероятно, заметили, господин землемер, я уже давно обо всём знаю. Дело в том, что я пока сам ничего не предпринимал, во-первых, из-за болезни, а во-вторых, вы так долго не приезжали, что я уже начал думать, будто вы бросили это дело. Но теперь, когда вы оказались так любезны и сами пришли ко мне, я должен рассказать вам всю правду, пусть и неприятную. Вас, как вы утверждаете, наняли в качестве землемера, но, к сожалению, нам землемер не нужен. Здесь для вас вообще не будет никакой работы. Межевые границы наших хозяйств установлены и надлежащим образом оформлены. Сама земля почти никогда не переходит из рук в руки, а мелкие межевые споры мы улаживаем сами. Так зачем же нам нужен землемер?» Даже не задумываясь о таком исходе заранее, К. почему-то уже был готов в душе к такому ответу. Поэтому он смог сразу сказать: «Что ж, это меня очень сильно удивило. Значит, все мои планы рухнули. Остаётся только надеяться, что тут какое-то недоразумение». – «Боюсь, что нет», – сказал староста. «Всё обстоит именно так, как я говорю». «Но как такое возможно?» – крикнул К. «Ведь я проделал такой долгий путь, не для того, чтобы меня снова отправили обратно». – «О, это другой вопрос, – сказал староста, – и не мне его решать, но я могу объяснить, как могло возникнуть подобное недоразумение. В такой большой организации, как графская канцелярия, иногда случается, что один отдел отдает одно распоряжение, другой – другое, но между собой эти отделы никак не связаны. И хотя вышестоящая контрольная инстанция всё тщательно проверяет, но по своей природе этот надзор запаздывает, поэтому небольшая путаница всё же может иметь место. Конечно, это касается лишь самых мелких дел, вроде вашего случая, и, насколько мне известно, в вещах действительно важных подобных ошибок никогда не допускается, но и эти мелочи, соглашусь, тоже могут быть не очень приятными. А что касается вашего дела, то я вам могу подробно рассказать как всё вышло – служебных секретов я этим не выдам, я ведь не чиновник, а крестьянин и крестьянином умру. Давным-давно, я тогда был старостой всего несколько месяцев, из какого-то отдела, уже не помню, какого, мне пришло распоряжение, где самых в категорических выражениях – по другому эти господа не умеют – говорилось о назначении землемера, а Деревне предписывалось подготовить все необходимые для его работы планы и чертежи. Этот распоряжение, собственно, не могло иметь лично к вам никакого отношения, потому что всё это произошло много лет назад, и я бы про него не вспомнил, если бы не был сейчас болен, а когда только и делаешь, что лежишь в постели, то в голову лезут воспоминания о самых нелепых происшествиях. Мицци, – прибавил он, внезапно прервав свой рассказ и обратившись к жене, которая сновала по комнате, чем-то занятая, хотя К. никак не мог разобрать чем, – посмотри, пожалуйста, в шкафу, может быть, ты найдёшь эту бумагу». – «Дело в том, – пояснил он, обращаясь к К., – что я тогда только стал старостой и сохранял каждую бумажку». Жена тут же открыла шкаф, под взглядми К. и старосты. Он был набит бумагами, и когда его открыли, из него вывалились две большие кипы папок, перевязанных так, как обычно связывают хворост. Женщина испуганно отскочила. «Ниже посмотри, попробуй глянуть ниже», – сказал староста, осуществляя руководство, не вставая с кровати. Женщина, схватив папки, послушно принялась выкидывать их из шкафа, чтобы добраться до бумаг внизу. Комната уже была наполовину завалена бумагами. «Да, большая работа проделана, – заметил староста, качая головой, – тут лишь малая её часть. Остальное хранится у меня в амбаре, но большая часть документов давно утеряна. Разве возможно всё сохранить? Но в амбаре ещё много всего. Ну что, ты нашла распоряжение? – спросил он, снова обращаясь к жене. – Посмотри папку, где написано слово «Землемер», оно подчёркнуто синим». – «Темно здесь, – сказала жена. – пойду принесу свечку». И топча бумаги, она вышла из комнаты. «Жена мне очень помогает, – сказал староста, – справляться со всей этой канцелярской работой, ведь её мне приходится делать в свободное время. Правда, у меня есть ещё один помощник для письменной работы, это господин школьный учитель, но всё равно, справиться со всей работой трудно, всегда много чего остаётся недоделанным, и всё это вон в том шкафу». Он указал на другой шкаф. «А теперь, когда я болен, нас работой просто доверху завалило», – сказал он, устало, но гордо откидываясь на подушки. «Может я помогу вашей жене искать?» – спросил К., когда женщина вернулась со свечой и опустилась на колени перед шкафом, продолжая разыскивать нужный документ. Староста, улыбнувшись, покачал головой. «Как я вам уже сказал, служебных тайн у меня от вас нет, но всё же, допустить вас самостоятельно рыться в бумагах, я не могу». В комнате теперь было тихо, слышался только шелест просматриваемых бумаг, и староста даже немного задремал. Тихий стук в дверь заставил К. обернуться. Как он и думал, это были его помощники. Но, по крайней мере, они уже немного пообтесались и не стали сразу врываться в комнату, а только прошептали через слегка приоткрытую дверь: «Мы там совсем замерзли». – «Кто там?» – спросил староста вздрогнув и проснувшись. «Всего лишь мои помощники», – сказал К. «Не знаю, где их оставить, чтобы они меня подождали; на улице слишком холодно, а здесь они будут только мешаться». – «Они мне помешают, – сказал староста добродушным тоном, – пусть заходят К тому же, я их знаю. Мы старые знакомые». «Они мне в тягость», – откровенно признался К., переводя взгляд с помощников на старосту и обратно; они в ответ улыбнулись ему совершенно одинаковой улыбкой. «Но раз уж вы здесь, – неуверенно предложил он, – оставайтесь и помогите жене старосты найти папку, где надпись «землемер», подчеркнута синим». Староста, кажется, не возражал; получается, в то время как К. не было позволено смотреть документы, помощникам это разрешили, и они сразу же набросились на папки, но лишь разбрасывали их, вместо того чтобы искать как следует, и пока один из них разбирал по буквам надпись, другой уже вырывал папку из его рук. А жена старосты просто стояла на коленях перед пустым шкафом и, казалось, уже совсем не искала, по крайней мере, свеча стояла далеко от неё. «Так, значит, ваши помощники вам в тягость?» – проронил староста самодовольно улыбаясь, словно всё вокруг выполнялось по его собственным распоряжениям, но никто об этом даже не подозревал. «Но ведь это же ваши собственные помощники». – «Нет, – равнодушно ответил К., – они прицепились ко мне, когда я приехал». – «Прицепились к вам?» – спросил староста. «Полагаю, вы имеете в виду, что их вам назначили». – «Ну, если мне их назначили, – сказал К., – то с таким же успехом, они могли бы просто свалиться с неба, настолько необдуманно было это назначение». – «Нет, здесь ничего не делается просто так», – возразил староста, и забыв о боли в ноге, даже приподнялся в постели. «Ничего?» – спросил К. «А как же моё назначение землемером?» – «И ваше назначение тоже было тщательно продумано», – сказал староста. «Но здесь вмешались сопутствующие обстоятельства и запутали дело. Я могу доказать вам это по оставшимся документам». – «Да они никогда не найдутся», – сказал К. «Не найдутся?» – воскликнул староста. «Мицци, пожалуйста, ищи побыстрее! Впрочем, пока она ищет, я могу рассказать вам всю историю и без документов. Мы ответили на распоряжение, о котором я вам говорил, выразив благодарность, но указав, что землемер нам не нужен. Однако этот ответ, похоже, не дошёл в тот же отдел – назовём его отдел А, а по ошибке попал в отдел Б. Таким образом, отдел А не получил ответа, но, к сожалению, и в отдел Б наш ответ дошёл не полностью. Пропало ли здесь содержимое папки или потерялось при пересылке – в самом отделе оно потеряться не могло, за это я могу поручиться – в любом случае, отдел Б получил только обложку, на которой была лишь пометка о том, что прилагаемый документ (который на самом деле, к сожалению, не был приложен) касается назначения землемера. Тем временем отдел А всё ждал нашего ответа; у них имелись некоторые предварительные заметки по этому вопросу, но, как часто и объяснимо случается, и неизбежно должно было случиться ввиду тщательности всей проделанной работы, начальник отдела рассчитывал на то, что мы пришлём ответ, после чего он либо назначит землемера, либо, при необходимости, продолжит переписку с нами. В результате, не дождавшись от нас ответа, он положил под сукно свои предварительные заметки и позабыл об этом деле. Однако, в отделе Б дело попало к известному своей добросовестностью чиновнику по имени Сордини, он итальянец. Даже мне, а я человек хоть немного, но посвящённый в административное закулисье, трудно понять, почему чиновник с такими способностями вынужден так долго прозябать на одной из самых низких должностей. И этот Сордини, естественно, вернул нам пустую обложку дела, потребовав прислать остальное. Но с тех пор, как были составлены первые заметки для отдела А, прошли уже многие месяцы, если не годы, что вполне объяснимо, ведь когда дело, как это обычно и бывает, отправляется должным образом, оно попадает в нужный отдел максимум в течение дня и рассматривается в тот же день. Однако, если что-то вдруг затеряется – а учитывая почти идеальную организацию дел в наших канцеляриях, ему придётся очень постараться, чтобы затеряться, иначе у него ничего не выйдет – тогда действительно дорога может занять очень много времени. Поэтому, когда мы получили запрос Сордини, у нас были лишь самые смутные воспоминания об этом деле; тогда мы работали только вдвоем, Мицци и я, и мне ещё не дали учителя в помощники. Копии мы сохраняли лишь для только самых важных документов – короче говоря, все, что мы могли ответить, причем весьма неопределённо – это то, что мы ничего не знаем о таком назначении, и что землемер здесь не нужен.