Замок Франца Кафки и его окончание

К. снял со стены одну из картинок и повесил письмо на гвоздик вместо неё . Если он будет жить в этой комнате, то и письмо пускай висит здесь.

Затем он спустился в буфет. Его помощники и Варнава сидели за маленьким столиком. «А, вот вы где», – сказал К. без всякой причины, просто потому, что он был рад видеть здесь Варнаву, который тут же поднялся на ноги при его виде. Как только К. оказался в буфете, крестьяне тоже встали и подступили к нему поближе; похоже, у них вошло в привычку ходить за ним по пятам. «Чего вы всё время от меня хотите?» – крикнул К. Они не обиделись на его неприязнь и медленно вернулись на свои места. Один из крестьян, отворачиваясь, сказал в качестве объяснения, но с необъяснимой ухмылкой, которую повторили некоторые его товарищи: «Того и глядишь, что узнаешь здесь что-то новенькое», и он облизнул губы, как будто это «новенькое» было чем-то лакомым на вкус. К. промолчал в ответ, чтобы от него отстали; было бы хорошо, чтобы они почувствовали к нему хоть немного уважения, но едва он сел рядом с Варнавой, как почувствовал, что кто-то из крестьян уже дышит ему в затылок; мужчина сказал, что пришел за солонкой, но К. так топнул на него ногой, что тот в страхе убежал без неё. Вывести из себя К. было нетрудно; достаточно было, например, настроить против него некоторых крестьян, чтобы их настойчивое внимание раздражало его больше, чем сдержанность других. Но и в поведении первых прослеживалась некая сдержанность, ибо если бы К. сел за их стол, они сразу встали бы и ушли. Разве что присутствие Варнавы немного сдерживало его. Но он всё равно повернулся к ним с рассерженным видом, и они в ответ тоже уставились на него. Но когда он увидел, что они сидят так, каждый на своем месте, молча, не обращая внимания друг на друга, и что их сейчас объединяет только одно: все они смотрели на него; ему пришло в голову, что, может быть, вовсе не злонамеренность заставляет их докучать ему, а возможно, они действительно чего-то от него хотят, но просто не могут высказать, а может быть, это просто их деревенская наивность или вовсе ребячливость. Скорее всего, так оно и было. Разве сам хозяин не был сейчас похож на ребёнка, когда держа обеими руками стакан пива, подносил его одному из гостей? Он так и замер, глядя на К., и совсем и слышал, что хозяйка зовёт его через кухонное окошко.

Успокоившись, К. повернулся к Варнаве; ему хотелось избавиться от помощников, но он не мог выдумать предлога для этого, но в любом случае, они пока ему не мешали, молча уставившись на своё пиво. «Я прочёл письмо», – сказал К. «Ты знаешь, что там написано?» – «Нет», – ответил Варнава. Один его взгляд, казалось, говорил больше, чем слова. Хотя возможно, К. ошибался, усмотрев в нём благожелательность, а в крестьянах злонамеренность, но присутствие посыльного всё же успокаивало его. «В письме и про тебя говорится. Там сказано, что ты должен поддерживать связь между мной и моим начальником, поэтому я и подумал, что ты знаешь, что в нём». – «Мне было приказано, – промолвил Варнава, – только доставить письмо, подождать, пока его прочитают, и, если ты сочтешь нужным, передать твой ответ, устный или письменный». – «Хорошо», – сказал К. «Пока не нужно письменного ответа; просто передай моему начальнику – как, кстати, его зовут? Я не смог разобрать подпись». – «Кламм», – сказал Варнава. «Тогда передай господину Кламму, что я получил письмо и очень ему благодарен за его особую доброту, которую я умею ценить по достоинству, даже ещё не доказав здесь своих заслуг. Я буду действовать полностью в соответствии с его указаниями, а что касается моих особых требований, то у меня их нет». Варнава, внимательно слушавший К., спросил, можно ли ему повторить его ответное послание вслух. К. ответил утвердительно, и Варнава пересказал всё слово в слово. Затем он встал, чтобы уйти.

Всё это время К. пристально разглядывал его лицо, и даже теперь не смог удержаться от этого напоследок. Хотя Варнава был примерно одного роста с К., он смотрел на него, словно сверху вниз, но очень смиренно, да и невозможно было даже представить, чтобы он заставил кого-то почувствовать неловкость. Конечно, он был всего лишь посланником и не знал содержания письма, которое доставил, но его глаза, его улыбка, его манера держаться, казалось, сами по себе были посланием, которого он сам не осознавал. Поэтому К. протянул ему руку, что явно удивило Варнаву, который собирался лишь поклониться.

Как только он покинул буфет – прежде чем открыть дверь, он на мгновение прислонился к ней и охватил комнату взглядом, не предназначенным однако ни для кого из присутствующих, – как только он ушел, К. сказал помощникам: «Сейчас я принесу из комнаты свои чертежи, и мы обсудим, чем нам заняться завтра в первую очередь». Они вознамерились его сопровождать. «Нет, оставайтесь здесь», – сказал К. Но они всё ещё порывались идти с ним вместе, и К. пришлось повторить свой приказ более строгим тоном. Варнавы уже не было в передней, но он должен был быть где-то недалеко, так как К. не видел его у дома на улице, где уже нападал свежий снег. «Варнава?» – позвал он. Ответа не было. Неужели, он ещё не покинул постоялый двор? Казалось, другой возможности не могло существовать. И всё же К. выкрикнул его имя во весь голос, и оно эхом разнеслось в ночи. Наконец издалека донёсся слабый ответ – Варнава был уже очень далеко. К. позвал его, и одновременно сам поспешил к нему навстречу. Они встретились там, где их уже не было видно с постоялого двора.

Варнава, – сказал К., не в силах скрыть дрожь в голосе, – я хотел тебе ещё кое-что сказать. Я полагаю, что это слишком неразумно дожидаться твоего случайного визита, когда мне что-нибудь понадобится в Замке. Я намеренно нашёл тебя именно сейчас – но как быстро ты передвигаешься! Я думал, ты всё ещё на постоялом дворе! – но кто знает, сколько бы мне пришлось ждать твоего следующего появления». – «Ты можешь попросить своего начальника, чтобы я всегда приходил в удобное для тебя время», – предложил Варнава. – «Это тоже не годится», – сказал К. «Возможно, пройдёт целый год, прежде чем мне понадобится отправить сообщение, а потом, буквально через четверть часа после твоего ухода, случится срочная надобность». – «Ну, в таком случае, – промолвил Варнава, – должен ли я сказать начальнику канцелярии, что между ним и тобой следует установить какую-то другую связь помимо меня?» – «Нет, нет, – сказал К., – конечно, нет, это я упомянул так, мимоходом. В этот раз, к счастью, мне удалось тебя отыскать». – «Если хочешь, мы вернёмся на постоялый двор, и ты передашь мне новое послание», – предложил Варнава. И он даже сделал шаг в этом направлении. «В этом нет нужды сейчас, Варнава», – сказал К. «Лучше я немного пройдусь с тобой». – «Почему ты не хочешь пойти к постоялому двору?» – спросил Варнава. «Люди там меня раздражают», – ответил К. «Ты же сам видел, какие назойливые эти местные жители». – «Мы можем пойти к тебе в комнату», – сказал Варнава. «Это даже не моя комната, а прислуги, – сказал К., – грязная и унылая; потому я и хотел немного пройтись с тобой, чтобы не оставаться там. Только давай я возьму тебя под руку, – добавил К., преодолевая свою нерешительность, – тогда мы пойдём увереннее». И К. взял Варнаву под руку. Было совсем темно, К. не мог разглядеть его лица, фигура его спутника расплывалась в ночи, и К. старательно уцепился за руку Варнавы, чтобы не потерять его по дороге.

Варнава молча принял его предложение, и они двинулись прочь от постоялого двора. К., как ни старался, с трудом поспевал за своим спутником, он мешал Варнаве двигаться свободно, и при обычных обстоятельствах эта мелочь наверняка привела бы к крушению его плана, особенно в переулках, подобных тому, где ещё утром К. тонул в снегу, и где он теперь мог передвигаться лишь с помощью Варнавы. Но он старательно отгонял эти беспокойные мысли, радуясь, что Варнава шагает молча; если они будут идти не разговаривая, то, возможно, Варнава сочтёт, что К. просто захотелось с ним прогуляться.

Так что они вдвоём довольно споро продвигались вперёд, но К. не знал куда они направляются; он ничего не мог разобрать в ночной тьме, и даже не имел представления, миновали ли они уже церковь. Из-за того, что все его силы уходили на то, чтобы держаться рядом с Варнавой, мысли его начали понемногу разбредаться в стороны. Вместо того, чтобы сосредоточиться на одной цели, они путались. Образы его отчего дома постоянно возвращались к нему, и воспоминания о родных местах заполняли его разум.

Там тоже, на главной площади, стояла церковь, частично окружённая старым кладбищем, которое, в свою очередь, было обнесено высокой каменной стеной. Лишь немногим местным мальчишкам удавалось когда-либо перелезть через эту стену, но самого К. пока не было в их числе. Не любопытство заставляло их пытаться забраться на нее; на кладбище не было никаких особых секретов, и ребята часто забегали туда через маленькую кованую калитку; просто им хотелось именно покорить эту гладкую, высокую стену. И вот однажды утром – тихая, пустая площадь была залита светом; когда К. видел такое раньше или потом? – ему удалось это сделать на удивление легко. Он с первой попытки взобрался на стену, именно там, где он раньше постоянно срывался, с зажатым между зубами флажком. Мелкие камешки рассыпались и катились у него из под ног, когда он достиг вершины. Он воткнул флажок в щель на стене, ветер натянул материю, он посмотрел вниз, а потом вокруг, оглядываясь через плечо на кресты ушедшие в землю. Здесь и сейчас он превосходил всех в мире. И хотя проходивший случайно мимо учитель одним сердитым взглядом заставил К. спрыгнуть со стены, это ни в чём не умалило его победы. Спрыгнув вниз, он ушиб колено и с трудом доковылял до дома, но всё же он был на вершине стены, и чувство победы казалось ему тем самым, на что он будет опираться всю свою дальнейшую жизнь. Это была совсем не глупая мысль, потому что сейчас, в эту снежную ночь много лет спустя, она пришла ему на выручку, когда он брёл дальше, цепляясь за Варнаву. Он буквально стиснул ему руку; Варнава почти тащил его за собой, и они, по-прежнему, хранили полное молчание. О том, куда они идут, К. знал лишь только, что, судя по дороге, они уже свернули с центральной улицы. Он решил для себя не останавливаться ни перед какими трудностями на пути, ни тревожиться о том, как найти дорогу обратно; ведь ему несомненно хватит на это сил. И разве этот путь может длиться вечно? Днём Замок казался легкодоступным местом, а посыльный оттуда наверняка знал кратчайший путь.

Варнава вдруг остановился. Где они? Неужели их путешествие окончено? А может, его спутник просто собирается с ним сейчас попрощаться? Ну, этого у него не выйдет. К. сжимал Варнаву за руку так крепко, что у него самого заболели пальцы. Или же случилось невероятное, и они уже были в Замке или у его ворот? Но насколько помнил К., они не поднимались ни на какую гору. Или Варнава повёл его по дороге, которая едва заметно поднималась вверх? «Где мы?» – тихо спросил К., скорее себя, чем своего спутника. «Дома», – так же тихо ответил Варнава. «Дома?» – «Смотри, сударь, не поскользнись. Эта тропинка идёт под уклон». Под уклон? «Всего несколько шагов», – добавил Варнава и через мгновение уже стучался в дверь.

Дверь открыла девушка. Они стояли на пороге большой комнаты, очень тёмной, потому что её освещала лишь одна крошечная керосиновая лампа, висевшая над столом слева в глубине комнаты. «Кто с тобой, Варнава?» – спросила девушка. «Землемер», – ответил он. «Землемер?» – повторила девушка громче, оглядываясь на стол. Двое сидящих за ним стариков, мужчина и женщина, поднялись на ноги, а вместе с ними ещё одна девушка. Они поздоровались с К. Варнава объяснил им всем, кто такой К; это оказались его родители и сестры Ольга и Амалия. К. едва взглянул на них. Они забрали у него намокшее пальто и унесли его сушиться к печке, К. равнодушно позволил делать им, всё что они захотят.

Значит, они оба не вернулись домой, вернее, вернулся только Варнава. Но зачем они здесь? К. отвёл Варнаву в сторону и тихо спросил: «Почему ты вернулся к себе домой? Или вы живёте в пределах Замка?» – «В пределах Замка?» – эхом повторил Варнава, словно не понимая К. «Варнава, – сказал К., – ты же вышел с постоялого двора, чтобы идти в Замок».

«Нет, сударь, – сказал Варнава, – я шёл домой. Я не не хожу в Замок по ночам. Я никогда там не сплю». – «Понимаю», – обронил К. «Ты не шёл в Замок, а только сюда». Ему даже показалось, что улыбка Варнавы стала блёклой, а он сам незначительнее. «Почему же ты мне ничего не сказал?» – «Ты не спрашивал, господин», – ответил Варнава. «Ты сам сказал, что хочешь передать мне ещё одно сообщение, но не в буфете и не в твоей комнате, там на постоялом дворе, поэтому я подумал, что ты мог бы сделать это здесь у нас, когда захочешь, мои родители сразу выйдут отсюда на время, как только ты скажешь, а если тебе понравится быть с нами в доме, то ты можешь и переночевать здесь».

«Разве я поступил неправильно?» К. не мог ответить на свой вопрос. Значит, всё это было недоразумение, глупое, обычное недоразумение, и К. проглотил одним махом и крючок с наживкой и леску и даже грузило. Он позволил себя увлечь шелковистому блеску облегающей куртки Варнавы, которую тот теперь расстегнул, открыв грубую, серую, заштопанную вдоль и поперёк рубаху на широкой, костистой груди батрака. И всё вокруг не только подходило к этому зрелищу, но и, казалось, шло намного дальше: и старый подагрик отец, который ковылял вперёд, больше цепляясь руками за предметы вокруг, чем с помощью медленных, негнущихся ног; и мать, сложившая на груди руки, такая полная, что она могла двигаться только крошечными шажочками. Они оба и отец и мать, поднялись из своего угла, когда К. вошёл в комнату, и до сих пор всё никак не могли дойти до него. Сестры, светловолосые, высокие, сильные девки похожие друг на друга и на Варнаву, но с более грубыми чертами лиц, чем у их брата. Они все встали напротив новоприбывших, ожидая, что К. поздоровается с ними, но он не мог выдавить из себя ни единого слова. Он размышлял о том, что все жители здесь, в Деревне, должны быть важны для него, и, несомненно, так оно и было, но эти люди его не интересовали. Если бы он мог вернуться на постоялый двор один, он бы сразу же отправился в путь. Даже возможность попасть в Замок утром вместе с Варнавой теперь не интересовала его. Он хотел попасть туда сейчас, ночью и незамеченным, ведомый Варнавой, но именно таким Варнавой, каким он до сих пор казался К., человеком, намного более близким ему по духу, чем все те, кого он здесь видел, и который, как он тоже считал, был тесно связан с Замком, гораздо больше, чем можно было предположить по его внешнему виду.

Но было невозможно, и это был безнадежно нелепый план – попытаться проникнуть в Замок средь бела дня под руку с отпрыском этой семьи, семейства, к которому он, Варнава, безраздельно принадлежал, сидя сейчас с ними за одним столом, с человеком, который, что весьма показательно его характеризовало, не мог даже переночевать в Замке.

К. уселся на подоконнике, вознамерившись провести на нём всю ночь, но не принимать дальнейших милостей от этой семьи. Местные жители, которые гнали его прочь, или иногда, наоборот, его страшились, казались ему менее опасными, поскольку, по сути, они отвергали его только как личность, в то же время помогая ему сосредоточить свои силы. Однако, эти мнимые помощники, которые устроили маскарад с переодеванием, для того чтобы провести его к себе в самое чрево своей семьи, а не в Замок, намеренно или нет истощали его, стремясь уничтожить его силы. Поэтому он отнёсся безразлично к приглашению к семейному столу и остался сидеть на месте, опустив голову. Тогда Ольга, более мягкая из двух сестёр, с лёгкой девичьей неловкостью подошла к К. и снова пригласила его к ужину; хлеб и сало, сказала она, есть, а за пивом она сейчас сходит. «Куда?» – спросил К. «На постоялый двор», – ответила она. Для К. это прозвучало приятной новостью. Вместо того, чтобы пойти за пивом, он попросил девушку проводить его до постоялого двора, где, он, по его словам, оставил незаконченным одно важное дело. Однако, скоро выяснилось, что она собиралась идти не в ту гостиницу, где он остановился, а в другую, которая была гораздо ближе и называлась «Господский двор». И всё же К. попросил взять его в спутники; может быть, подумалось ему, там найдётся для него соломенный матрас. Как бы там ни было, он предпочёл бы его лучшей кровати в этом доме. Ольга ответила не сразу, а взглянула на стол, за которым была её семья. Ее брат, стоявший там, кивнул с готовностью и сказал: «Да, если господин этого желает». Его согласие чуть не заставило К. взять назад свою просьбу; если Варнава поддержал его, значит, вся затея ничего не стоит. Но когда все они заспорили, пустят ли К. в гостиницу, и вся семья в этом усомнилась, он всё же настоял на том, чтобы пойти с Ольгой, хотя даже не удосужился придумать какой-нибудь формальный предлог, чтобы обосновать свое упрямство. Пусть эта семья принимает его таким, какой он есть; никакого стыда перед ними он, несомненно, не испытывал. Его слегка отталкивала лишь Амалия с её серьёзным, упрямым взглядом. Её лицо ничего не выражало, и казалось ему немного туповатым.

Во время недолгой прогулки до гостиницы – К. взял Ольгу под руку и, помимо своей воли, обнаружил, что она тянет его за собой с такой же силой, как раньше ее брат, – он узнал, что эта гостиница, на самом деле, предназначена только для господ из Замка, которые обедают, а иногда даже ночуют здесь, когда у них бывают дела в Деревне. Ольга разговаривала с К. негромко и благожелательно, словно знала его уже много лет. Идти рядом с ней было для К. удовольствием, как и с её братом. К. старался отогнать от себя это чувство, но оно не оставляло его.

Внешне гостиница напоминала ту, где остановился К. Пожалуй, во всей Деревне больших отличий было не найти, но он сразу заметил мелкие: крыльцо было с перилами, над дверью висел красивый фонарь, а когда они вошли, над головой что-то реяло на ветру: знамя с графскими регалиями и гербом. В передней им сразу же встретился хозяин, который, очевидно, обходил гостиницу, присматривая за хозяйством. Его маленькие глазки, то ли вопросительные, то ли сонные, мимоходом окинули взглядом К., и он сразу же сказал: «Господину землемеру дозволяется вход только в буфет». – «Да, конечно», – ответила Ольга за К. «Он просто пришёл вместе со мной». Неблагодарный К., однако, выпустил её руку и отвёл хозяина в сторону, в то время как Ольга терпеливо ждала его в другом конце коридора. «Я хотел бы переночевать здесь», – сказал К. «Боюсь, это невозможно», – ответил хозяин. «Вы, очевидно, не знаете, что эта гостиница предназначена исключительно для господ из Замка. На этот счёт существуют очень строгие предписания».

«Может быть, таковы правила, – возразил К., – но вы же наверняка можете найти мне где-нибудь уголок, где я мог бы недолго поспать». – «Я был бы очень рад оказать вам такую услугу, – сказал хозяин, – но даже помимо строгости предписаний – а вы упоминаете о них как посторонний человек, – это невозможно ещё и потому, что господа чрезвычайно чувствительны, и я уверен, что они не выдержат вида чужого человека, по крайней мере, если не будут к этому готовы заранее. Так что, если бы я позволил вам провести здесь ночь, и по какой-то случайности – а случай всегда на стороне господ – вас бы обнаружили, то не только мне бы пришел конец, но и вам тоже. Это может показаться вам нелепым, но это чистая правда». Этот высокий мужчина в наглухо застегнутом сюртуке стоял, опираясь одной рукой на стену, другой на бедро, скрестив ноги и слегка наклонившись к К., и разговаривал с ним непринужденным тоном; он едва ли походил на любого из жителей Деревни, даже если его строгая одежда и выглядела как воскресный наряд зажиточного крестьянина. «Я верю каждому вашему слову, – сказал К., – и ничуть не умаляю значения предписаний, даже если я и выразился немного неловко. Позвольте мне подчеркнуть лишь одно: у меня есть значительные связи в Замке, и они могут стать ещё более значительными. В любом случае, они с лёгкостью обезопасят вас от любого риска, которому вы могли бы подвергнуться, если бы я остался здесь, и послужат порукой в том, что я смогу воздать вам должное за вашу маленькую услугу». – «Это я знаю», – сказал хозяин и повторил. «Да, это я знаю». Тут К. при должном старании, мог бы попытаться попытать удачу ещё раз, чтобы остаться здесь, но ответ хозяина сбил его с толку, и он спросил только: «Много ли господ из Замка ночуют здесь сегодня?» – «Если всё будет идти как идёт, то сегодня, пожалуй, у нас счастливый день»,– задумчиво сказал хозяин, словно этим его соблазняли. «Пока у нас остановился только один господин». К. всё ещё осторожничал, боясь переиграть со своими связями, но надеялся, что его почти приняли, поэтому он только спросил имя господина. «Кламм», – небрежно ответил хозяин, обернувшись, чтобы поискать взглядом свою жену, которая спешила к нему в довольно поношенном, старомодном, но хорошо сшитом, городского покроя платье, украшенном складками и оборками. Она пришла за хозяином, сказав, что господину начальнику что-то от него нужно. Но перед уходом хозяин снова повернулся к К., словно не ему, а К. теперь предстояло решить, можно ли ему здесь переночевать. Однако К. ничего не мог ему сказать; он стоял совершенно растерявшись, узнав, что здесь остановился его собственный начальник, и, не будучи в состоянии объяснить это себе словами, он чувствовал, что присутствие рядом Кламма стесняет его гораздо больше чем самые строгие предписания Замка. Если Кламм вдруг увидит его здесь, то это, наверное, не приведёт его к тем последствиям, о которых предупреждал его хозяин, но это стало бы досадным нарушением всех приличий, как если бы он, не подумав, обидел человека, которому был обязан. Однако он сам был уже расстроен тем, что подобные мысли явно свидетельствовали о его страхах перед последствиями, как если бы он был простым подчинённым сотрудником, и тем, что он не мог избавиться от этих страхов даже здесь, где они были так отчётливы. Поэтому он стоял на месте, кусая губы, и молчал. Перед тем как хозяин скрылся за дверью, он оглянулся на К., а К. посмотрел на него, но не сдвинулся с места, пока не пришла Ольга и не увела его в буфет. «О чём ты хотел спросить хозяина?» – поинтересовалась Ольга. «Я хотел переночевать здесь», – сказал К. «Но ты же ночуешь у нас», – удивилась Ольга. «Да, конечно», – сказал К., предоставив ей возможность самой разбираться со смыслом его слов.

Глава 3 Фрида

В буфете, большом помещении, совершенно пустом посредине, у стен, около бочек и на них расположилась целая компания, но все люди в ней выглядели иначе, чем крестьяне, которых К. встретил на постоялом дворе. Они были одеты более опрятно, в одежде из одинаковой грубой серо-жёлтой ткани, в расклешенных куртках и в узких штанах. Они все были небольшого роста, очень похожие друг на друга на первый взгляд, с плоскими, костистыми, но в то же время округлыми лицами. Они вели себя очень спокойно и почти не двигались, только взгляды их медленно и равнодушно следили за вошедшими в буфет. Тем не менее, они произвели на К. некоторое впечатление, может быть, потому, что их было много, но в буфете стояла тишина. Он снова взял под руку Ольгу, чтобы показать этим людям, что он здесь не случайный гость. Мужчина в углу, очевидно, её знакомый, поднялся и хотел подойти к ним, но К., шедший с ней рядом, повернул её в другую сторону. Кроме самой Ольги никто этого не заметил, но она не сопротивлялась К., напротив, бросив на него одобряющий взгляд.

Пиво разливала молодая женщина по имени Фрида. Это была невысокая блондинка, довольно неприметная, с грустным лицом и впалыми щеками, но с удивительным взглядом полным необъяснимого превосходства. Когда она посмотрела на К., ему показалось, что одним этим взглядом она уже разрешила все касающиеся его вопросы, и хотя он сам о них ничего не знал, её взгляд убеждал его, что они существуют. К. всё время поглядывал стороной на Фриду, пока она разговаривала с Ольгой. Они, видно, не были большими подругами, обменявшись всего лишь несколькими ничего не значащими фразами. К. решил поддержать их беседу и неожиданно спросил: «А вы знакомы с господином Кламмом?» Ольга громко фыркнула от смеха. «Почему ты смеёшься?» – несколько раздосадованный этим смехом спросил К. «Я не смеюсь», – ответила она, продолжая улыбаться. «Ольга ещё совсем ребенок», – заметил К., наклоняясь к стойке, чтобы ещё раз поймать взгляд Фриды. Но она не подняла глаз и тихо спросила: «Хотите видеть господина Кламма?» К. ответил, что хочет, и она указала на дверь слева от неё. «Вон там есть маленький глазок, можете посмотреть в него». – «А как же все эти люди?» – спросил К. Она лишь презрительно выпятила нижнюю губу и и рукой, показавшейся К. необычайно мягкой, потянула его к двери. Сквозь небольшое отверстие, сделанное явно для наблюдения, он мог увидеть почти всё в соседней комнате. Господин Кламм сидел за столом посередине комнаты в удобном округлом кресле, ярко освещенный висящей перед ним электрической лампой. Это был довольно широкий, среднего роста, грузный мужчина. Лицо у него было гладким, но щёки уже слегка обвисли от тяжести прожитых лет. У него были вытянутые чёрные усы, а на носу сидело криво водруженое пенсне, отражавшее свет лампы, так что глаз его не было видно. Если бы господин Кламм сидел за столом прямо, то К. мог бы видеть только его профиль, но из-за повернутой в его сторону головы, он увидел его лицо целиком. Кламм опирался левым локтем на стол, а его правая рука, с сигарой вирджинского табака, лежала у него на колене. На столе стоял бокал с пивом. Край стола был приподнят, и К. не мог разглядеть, лежат ли на нём какие-нибудь бумаги, но ему показалось, что там было пусто. Чтобы убедиться в этом, он попросил Фриду заглянуть в глазок и сказать ему. Однако, она сама, по её словам, была в этой комнате совсем недавно, и поэтому заверила К., что никаких бумаг там нет. К. спросил Фриду, не стоит ли ему теперь отойти от глазка, но она ответила, что он может смотреть в него сколько угодно. Сейчас К. остался с Фридой наедине, потому что Ольга, как он вскоре заметил, вернулась к своей знакомому и теперь сидела на одной из бочек, болтая ногами. «Фрида, – шёпотом спросил К., – ты, наверное, хорошо знаешь господина Кламма?» – «О да, – сказала она. – Очень хорошо». Она наклонилась к К. и игриво поправила свою блузку кремового цвета, которая, как только сейчас заметил К., была с довольно большим вырезом; но этот вырез совсем не шёл к её тощенькому тельцу. Потом она сказала: «Помните, как Ольга засмеялась?» – «Да, она плохо воспитана», – обронил К. – «Что ж, – снисходительно сказала она, – здесь ей было над чем посмеяться. Вы спрашиваете, знаю ли я Кламма, а я, как это ни удивительно, – тут она невольно выпрямилась, и К. снова почувствовал на себе её взгляд полный торжествующего превосходства, который, казалось, совершенно не соответствовал тому, что она говорила. – я его любовница».