От импульса

— А это… «как все»? — тихо переспросила Ева.

Она села напротив, сложив руки на столе, и вся подалась вперёд, превратившись в слух. Взгляд её был сосредоточенным, внимательным — так смотрят на учителя, когда рассказывают что-то по-настоящему важное.

Ольга откинулась на спинку табурета, принимая позу рассказчика. Ту самую, какую принимают люди, когда собираются поведать городскую легенду. Историю, обросшую слухами и домыслами, но оттого не менее правдивую.

— Глеб, — произнесла она, и в её голосе зазвучала особая интонация — интонация хранителя тайного знания, — встречается с девушкой, если это вообще можно назвать встречами… Один-два раза. Максимум. Потом — как ветром сдувает. Это его негласное правило. Все об этом знают.

Она сделала паузу, давая информации улечься в Евиной голове.

— Вот как? — прошептала Ева.

В её голосе прозвучал отзвук странного, леденящего любопытства. Того самого, с каким смотрят на хищника в клетке — страшно, но оторваться невозможно.

Она отхлебнула чаю, прежде чем добавить:

— Я смотрю, ты всё о нём знаешь.

— Ой, не всё, — махнула рукой Ольга, но глаза её загорелись азартом.

Тем особенным огоньком, какой загорается у людей, когда они чувствуют себя причастными к чему-то запретному, секретному, важному.

— Только понаслышке. Но, представляешь… — она снова понизила голос до шёпота, наклонившись через стол так близко, что их кружки почти соприкоснулись. — Она даже сделала себе тату. С его именем. «Глеб» в сердечке.

— Да ладно? — Ева чуть не поперхнулась чаем.

Она закашлялась, прикрывая рот ладонью, и в глазах её заплясали искорки — смесь изумления и недоверия. В воображении возникла картина: дерзкая, болезненная и отчаянно печальная. Иглы. Кровь. Боль. И имя, навечно вбитое под кожу.

— Да! — Ольга торжествующе кивнула, будто сообщила главную новость десятилетия. — И самое интересное — она не одна такая. Его фанатки, можно сказать.

— И ты тоже? — не удержалась Ева, и лёгкая, понимающая улыбка тронула её губы.

— Да нет, что ты! — рассмеялась Ольга. — Тату я себе точно не делала. Но я знаю несколько девчонок, у которых такие же «сердечные признания» навечно вбиты под кожу.

Они обе рассмеялись.

Смех был негромким, почти беззвучным, но в нём слышалось больше горечи и недоумения, чем веселья. Смех людей, которые смотрят на чужое безумие со стороны и не понимают, как можно так сильно, так безоглядно, так глупо влюбляться.

— Интересно, — задумчиво произнесла Ева, глядя куда-то в сторону, в окно, за которым уже сгущались летние сумерки. — В каком месте она её сделала?

Она непроизвольно представила возможные варианты. Запястье? Лопатка? Щиколотка?

— Ой, лучше не спрашивай, — загадочно ответила Ольга, разворачивая фантик от конфеты, которую машинально взяла из конфетницы.

Но её лукавый взгляд, скользнувший по собственной груди, говорил сам за себя.

— Наверное, на… груди? — Ева запнулась, подбирая слово. — Или…

— Как ты догадалась? — перебила её Ольга, впечатлённо подняв брови. — Именно там.

— Просто представила, — тихо сказала Ева.

И в её глазах на мгновение промелькнуло что-то. Не насмешка. Не осуждение. Что-то вроде жалости. Той самой, какая бывает к людям, которые так отчаянно хотят любви, что готовы терпеть боль, лишь бы оставить след.

В кухне повисла пауза.

Тишина была тёплой, уютной, наполненной только тиканьем часов где-то в комнате и далёким шумом машин за окном.

Ольга пристально посмотрела на Еву. Её взгляд стал изучающим, проницательным — так смотрят, когда хотят понять что-то важное, скрытое за словами.

— А у тебя-то что за интерес к Глебу? — спросила она прямо. Без предисловий. Без намёков. В лоб.

— Да нет у меня никакого интереса к Глебу, — быстро ответила Ева.

Она слегка поморщилась, будто от внезапного резкого света, включённого в тёмной комнате. Рука её машинально поправила прядь волос, упавшую на лицо.

— Я просто… решила узнать, как дела у Иры. И тут ты со своими новостями.

— А, ну да, — протянула Ольга, не отводя взгляда.

Она смотрела на подругу детства и чувствовала, что та не договаривает. Что за этим «просто узнать, как дела» скрывается что-то другое. Но лезть в душу не стала — не те отношения, не тот уровень близости.

— Так и быть, — сказала она, смягчая тон. — Но для твоего же блага запомни: таких, как Глеб, лучше обходить за километр. Особенно с его… правилами. Все его девушки — на один-два раза. Не больше.

— Один-два раза… — повторила Ева.

— Больше двух — такого не было ни с кем. По крайней мере, я не слышала. — Ольга пожала плечами, и в этом жесте была окончательность приговора. — Конечно, эти свидания можно вообще встречами назвать.

— Мне с ним точно не по пути, — твёрдо сказала Ева.

Она отодвинула от себя кружку — движение было решительным, окончательным. Будто ставила точку в разговоре.

Потом, после небольшой паузы, спросила, будто что-то взвешивая:

— А чем он вообще занимается?

Ольга развела руками.

— Без понятия. Он особо ни с кем не общается, кроме своей шайки. А про себя… про своё прошлое — никому ни полслова.

Она вздохнула, допивая остатки чая.

Их разговор, исчерпав эту тревожную, зыбкую тему, медленно перетёк в другое русло. В учёбу — какие экзамены сдавать, куда поступать. В планы на лето — море, дача, подработка. В безобидные сплетни о знакомых — кто с кем встречается, кто разошёлся, кто уехал.

О Глебе больше не сказали ни слова в тот вечер.

Но его тень осталась.

Незримая, тяжёлая, она висела в уютном воздухе кухни, пряталась в складках занавесок, отражалась в тёмном окне. Напоминала о себе каждым шорохом, каждым скрипом половиц.

О том, что некоторые истории лучше не трогать. Даже из простого любопытства.

Потому что любопытство — оно как спичка в сухой траве. Сначала маленький огонёк, потом искра, а потом — пожар, который не потушить.

Ева проводила Ольгу до двери, закрыла за ней, прислушалась к удаляющимся шагам.

Вернулась на кухню. Села на то же место. Обхватила ладонями уже остывшую кружку.

В голове крутилось одно и то же, как заезженная пластинка:

«Один-два раза. Максимум. Потом — как ветром сдувает».

И тату. На груди. С именем в сердечке.

Она представила Иру — надменную, резкую, колючую. И эту же Иру — под иглой, стискивающую зубы от боли, потому что хочет оставить его имя на себе навсегда.

Странный мир. Странные люди. Странные чувства.

Ева встала, вылила остывший чай в раковину, вымыла кружки.

За окном уже совсем стемнело. Где-то там, в этой темноте, ходил человек, о котором говорили шёпотом. Которого боялись и хотели одновременно. Который никого не держал дольше двух раз.

Она подошла к окну.

— Мне с ним точно не по пути, — повторила она вслух, будто заклинание.

Но внутри, где-то глубоко, зашевелилось то самое чувство, которое она не могла объяснить. Не страх. Не интерес. Что-то другое.

Предчувствие.

Глава 4

Ночь обволакивала город.

Она делала это медленно, со знанием дела, как опытная соблазнительница, — укутывала спальные районы в тяжёлый чёрный бархат, приглушала звуки, прятала детали, оставляя только самое главное: россыпи оранжевых фонарей, что горели в темноте, как глаза ночных зверей, да редкие, одинокие окна, в которых ещё теплилась жизнь.

Машина скользила по пустынным улицам бесшумно, почти призрачно. Тёмный седан — неприметный, каких тысячи, но в нём чувствовалась порода, скрытая мощь, затаившаяся под капотом, готовая вырваться в любой момент.

За рулём сидел Князь.

Его профиль — резкий, словно вырезанный из камня, — был неподвижен. Тёмные волосы падали на лоб, глаза, узкие и внимательные, не отрывались от рассекаемой светом фар полосы асфальта. Он вёл машину так, будто делал это всю жизнь — расслабленно, но с той внутренней собранностью, которая позволяет реагировать мгновенно, если ночь вдруг решит подкинуть сюрприз.

Глеб расположился на пассажирском сиденье.

Он полулежал, откинув голову на подголовник, и его глаза — привыкшие за многие годы выхватывать детали из самой густой темноты — лениво скользили по проплывающим мимо дворам. Подъезды с тусклыми лампочками. Тёмные скверы, где ветер шевелил листву, создавая иллюзию чьего-то присутствия. Детские площадки с застывшими качелями — сейчас они казались призрачными, неживыми.

В одном из таких дворов, на пустынной площадке для мероприятий, его взгляд зацепился за движение.

Две фигуры. Смутные, почти неразличимые на фоне тёмной сцены. Они согнулись над чем-то, подсвеченные лишь тусклым светом дальнего фонаря, который давно просил замены. Их движения были торопливыми, чуть тайными — так двигаются люди, которые не хотят, чтобы их видели.

Глеб смотрел на них несколько секунд. Молча. Неподвижно.

Потом произнёс, не повышая голоса:

— Ну-ка, притормози тут, Князь.

В его интонации не было ни вопроса, ни приказа. Только спокойная констатация факта. Та уверенность, от которой не отмахнёшься, не притворишься, что не расслышал.

Князь покосился на него, хмыкнул:

— Что там увидел уже?

Но нога его уже перенеслась с газа на тормоз. Привычка подчиняться — или, скорее, понимание, что, если Глеб что-то заметил, значит, есть причина, — сработала быстрее любопытства.

— Сейчас гляну…

Машина мягко, почти неслышно остановилась у тротуара. Двигатель затих. Тишина навалилась сразу.

Глеб открыл дверь.

Щелчок замка прозвучал в ночной тишине неожиданно громко — будто выстрел, будто предупреждение. Он вышел, и его тень — длинная, чёткая, почти материальная в свете ближайшего фонаря — оторвалась от машины и поплыла вглубь двора.

К сцене. К двум фигурам, которые пока не замечали его приближения.

Он шёл неторопливо. Шаги его были бесшумны — городской хищник, вышедший на охоту, не производит шума. Тень скользила по асфальту, по газону, по ступенькам, ведущим к площадке.

Парни заметили его, только когда он оказался в трёх метрах.

Они возились с большой картонной коробкой, что-то упаковывали, перекладывали, их движения были суетливыми, полными той особой тайной торопливости, какая бывает у заговорщиков.

— Что мы тут делаем? — раздался его голос.

Ровный. Безэмоциональный.

Парни вздрогнули.

Оба одновременно, как по команде. Будто электрический ток прошёл сквозь них. Они резко выпрямились, замерли, вглядываясь в темноту, откуда донёсся голос.

В полумраке они узнали его мгновенно.

Не по лицу — лица было не разглядеть. По силуэту. По той особой манере держаться, когда человек стоит неподвижно, но кажется, что он занимает всё пространство. По той тихой, неоспоримой власти, что исходила от него, как тепло от костра.

Даже в темноте на их лицах отразилось замешательство. И та самая осторожность, хорошо знакомая Глебу. Осторожность тех, кто знает, с кем имеет дело.

Первый — более разговорчивый, видимо, назначенный природой за переговоры, — нашёл в себе силы ответить. Голос его слегка дрожал, но он старался держаться молодцом.

— Мы… готовим сюрприз, — выпалил он, сбивчиво вытирая ладони о джинсы. Жест нервный, выдающий волнение с головой.

— Сюрприз? — Глеб повторил слово, делая шаг вперёд.

Он не угрожал. Не повышал голос. Но в этом ленивом любопытстве, в этом спокойном переспрашивании было что-то, отчего у парней похолодело внутри. Когда человек, которого боятся, проявляет интерес, это всегда опаснее, чем прямая угроза.

Глеб наклонился, заглядывая в открытую коробку.

Внутри, аккуратно уложенные, лежали петарды — связки в ярких обёртках, и большая коробка фейерверка. Настоящего, с надписью «Салют» и картинкой разноцветных огней.

— Да, у нашей подруги завтра день рождения, — продолжил разговорчивый паренёк, пытаясь улыбнуться.

Улыбка вышла натянутой, неестественной. Губы растянулись, но глаза остались испуганными.

Его товарищ тут же толкнул его локтем в бок. Резко, больно. Зашипел сквозь зубы что-то вроде: «Че болтаешь? Ты чего? Заткнись!»

— Всё равно он узнает, — парировал первый, оправдываясь шёпотом перед другом.

Но шёпот был таким громким в ночной тишине, что Глеб слышал каждое слово.

— Что я узнаю? — спросил он прямо, отрывая взгляд от коробки.

Он перевёл глаза на парней. В темноте его зрачки казались бездонными, совершенно нечитаемыми. Ни гнева, ни интереса, ни скуки — ничего. Пустота, в которой тонул любой взгляд.

Первый паренёк, видимо, решил, что раз уж начал, надо продолжать. А может, польщённый вниманием такого человека, решил, что лучше быть на стороне того, кого боятся, чем того, кто прячется за спиной.

Он выложил всё.

— Завтра тут, на площадке, вечеринка. В честь дня рождения. Вот и готовимся к завтрашнему дню. Ну, типа сюрприз для именинницы.

Слова лились быстро, сбивчиво, но он старался говорить чётко, будто сдавал экзамен строгому преподавателю.

— Вот как? — в голосе Глеба появилась лёгкая, едва уловимая нотка. Та, что бывает, когда разговор вдруг становится по-настоящему интересным.

Он выпрямился. Медленно, с ленцой. Скрестил руки на груди.

— Что за подруга, которой предназначается целый фейерверк? — спросил он, и в голосе проскользнула усмешка. — Королева района?

Парень просиял.

Он явно обрадовался, что смог заинтересовать такого человека. Что его слова имеют вес. Что он, простой парень, стоит сейчас и разговаривает с самим Глебом, о котором ходят легенды.

— У Евы, — сказал он, и в голосе его прозвучала гордость.

Имя ударило в тишину.

Как колокол. Как набат. Как удар грома средь ясного неба.

Ева.

Оно пронзило Глеба не мыслью — мысли здесь были ни при чём. Чистым физическим импульсом. Резким. Тёплым. Мгновенным.

Будто кто-то провёл по его позвоночнику раскалённой проволокой — от копчика до затылка. Будто внутри, там, где обычно царил холодный порядок, вдруг что-то вспыхнуло, заискрило, пошло рябью.

Он не дрогнул.

Ни один мускул на лице не шелохнулся. Ни одна мышца не напряглась. Только веки на мгновение опустились — всего на секунду, скрыв от мира вспыхнувшую в глубине зрачков искру.

— У Евы… завтра день рождения? — спросил он протяжно, почти про себя.

Слова прозвучали тихо, задумчиво. Будто он пробовал их на вкус, перекатывал на языке, как дорогую конфету.

В памяти всплыл образ.

Летний зной. Раскалённый асфальт. Девушка в изумрудном платье, с каштановым хвостом, падающим на длинную шею. Оливковые глаза, смотрящие на него с вежливым неведением. «Что-то… было, да». И это равнодушное пожатие плеч, от которого внутри тогда что-то перевернулось.

Прошло время. Сколько? Он не отслеживал. Имя пролежало где-то на самом дне, под слоями повседневных дел, под грузом обязательств, под тяжестью той жизни, которую он вёл. Но вот сейчас оно всплыло.

Яркое. Живое. Настоящее.

— Да! — с энтузиазмом подтвердил парень, явно гордый произведённым эффектом. — И гостей будет много! Мы там такое устроим! Весь район будет в курсе!

Он говорил, говорил, не замечая, что Глеб уже не слушает. Что взгляд его ушёл куда-то внутрь, в себя, в те глубины, куда нет доступа посторонним.

Глеб медленно кивнул.

Словно взвешивая информацию. Словно раскладывая её по полочкам в том внутреннем архиве, где хранилось всё важное.

Взгляд его снова скользнул по коробке с «сюрпризом». Потом вернулся к парням.

— Ладно, — произнёс он наконец.

Голос снова стал ровным. Будто ничего не произошло. Будто имя не пронзило его насквозь, не оставило внутри горячий след.

— Готовьте свой сюрприз. Только смотрите, чтоб МЧС не вызвали вместо поздравлений.

Короткая усмешка — и всё.

Не добавив больше ни слова, он развернулся и тем же неторопливым, бесшумным шагом направился обратно к машине.

Тень его скользнула по асфальту, по газону, по ступенькам — и растворилась в ночи, из которой и появилась.

Парни смотрели ему вслед, не смея двинуться с места, пока чёрный седан не скрылся за поворотом.

— Ты охренел? — выдохнул второй, наконец обретя дар речи. — Ты зачем ему всё рассказал?

— А что такого? — огрызнулся первый, но в голосе его уже не было прежней самоуверенности. — Он же спросил.

— Он спросил! — передразнил второй. — А ты выложил всё, как на духу. Имя назвал. День рождения. Про вечеринку.

— Ну и что? Подумаешь.

— Мало ли… — второй покачал головой, глядя в ту сторону, где скрылась машина. — Ты видел его лицо, когда ты имя сказал? Видел?

— Да ничего особенного не видел.

— А я видел. Он изменился. На секунду. Будто током ударило.

Первый замолчал. Переваривал.

— Да брось, — сказал он наконец неуверенно. — Просто совпадение.

— Посмотрим, — буркнул второй, наклоняясь к коробке. — Посмотрим, какое это совпадение.

В машине было тихо.

Князь покосился на Глеба, въезжая в очередной поворот.

— Ну что там? — спросил он без особого интереса. — Шпана какая?

— Пацаны. Сюрприз готовят.

— Сюрприз? — Князь хмыкнул. — Кому?

— Одной знакомой, — Глеб ответил ровно, глядя в окно.

Князь тихо фыркнул, переключая передачу.

Звук был коротким, почти небрежным, но в нём уместилось столько всего — и насмешка, и понимание, и то особое мужское братство, когда слова не нужны, потому что и так всё ясно. Машина плавно тронулась с места, вжимаясь в ночную улицу, и фары выхватили из темноты очередной пустой перекрёсток.

— Для Евы? — произнёс Князь, не глядя.

Просто бросил имя в тишину салона, как монетку в автомат с газировкой. Без вопроса. Без удивления. С той спокойной уверенностью, которая бывает только у людей, знающих тебя лучше, чем ты сам себя знаешь.

Глеб медленно повернулся к нему.

Движение было плавным, почти ленивым, но в нём чувствовалась внутренняя собранность — так поворачивается хищник, услышавший неожиданный звук. В темноте салона его лицо казалось высеченным из камня — резкие скулы, прямая линия носа. Маска. Та самая, которую он носил годами, не снимая даже перед самыми близкими.

Но глаза…

Глаза отражали проблески уличных фонарей, что врывались в салон через лобовое стекло, и в этих отблесках мелькнуло что-то живое. Лёгкое. Почти незаметное.

Изумление.

— А ты откуда знаешь? — спросил он.

В его обычно ровном, холодном голосе дрогнула струнка. Та самая, что бывает, когда тебя застают врасплох. Когда секрет, который ты сам от себя прятал, вдруг оказывается на виду.

Князь наконец бросил на него быстрый, красноречивый взгляд.

Один миг — но в этот миг вместилось всё: и годы дружбы, и общее прошлое, и то особое право, которое даёт человеку право говорить правду в глаза, не боясь получить в ответ.

Его ухмылка стала шире. Обнажила зубы — белые, хищные, как у волка, который загнал добычу и теперь наслаждается моментом.

— С таким-то выражением лица, с каким ты сел в машину, брат… — Князь говорил медленно, смакуя каждое слово. — Это только для неё. Другого объяснения нет.

— С каким это выражением лица? — отрезал Глеб.

В его тоне впервые за вечер прозвучала лёгкая, едва уловимая оборонительная нота. Та самая, что бывает у людей, которых поймали на месте преступления — преступления против собственной непроницаемости.

Он будто попытался нахмуриться, сдвинуть брови, вернуть на лицо привычную маску. Но движение вышло неестественным, деревянным. Будто мышцы забыли, как это делается, когда внутри разлито что-то тёплое и странное.

Князь рассмеялся.

Низким, грудным смешком, от которого, казалось, вздрогнула даже ручка коробки передач. Смех заполнил салон, растворился в темноте, отразился от стёкол.

— До сих пор помню твою физиономию, — сказал он, всё ещё улыбаясь, но голос стал мягче, задумчивее. — Когда ты тогда, зимой, встретил эту девочку ночью. Помнишь? Я ещё подошёл, спросил: «Что, зацепила?» А ты мне: «Она же ребенок».

Он сделал паузу, покачал головой.

— Больше я этого выражения не видел. Ни разу. За все эти годы. А вот сейчас — опять. То же самое. Будто тебя по макушке тихонько стукнули чем-то тёплым и тяжёлым.

Глеб смотрел на него.

В его глазах плавало редкое для него чувство — полное, абсолютное непонимание. Он вглядывался в профиль Князя, освещённый приборами, пытаясь найти там признаки шутки, розыгрыша, того особого приятельского подкола, который они практиковали годами.

Но нет. Князь не шутил.

— Что? — выдавил Глеб наконец.

Одно слово. Короткое. Почти беспомощное.

— Ха! — Князь громко рассмеялся уже от всей души.

Он нажал на газ, и машина рванула вперёд, вжимая их в сиденья. Будто желая рассеять странное напряжение, повисшее в воздухе, разогнать его скоростью, ветром, движением.

— Думаешь, не заметно? — Князь говорил громче обычного, перекрывая шум мотора. — Да ты весь светишься изнутри, как этот… как его там… бенгальский огонь. Только не осознаёшь этого ещё.

Бенгальский огонь.

Странное сравнение для человека, которого привыкли бояться. Для того, чьё имя произносили шёпотом. Для хищника, привыкшего держать всё под контролем.

Глеб отвернулся к окну.

Движение было медленным, почти неохотным. Будто он не хотел показывать лицо, боялся, что Князь увидит там что-то ещё, что-то большее, чем уже увидел.

В его обычно непроницаемом лице что-то дрогнуло. Легкое движение скулы. Почти невидимый вздох, который выдало лишь лёгкое опускание плеч.

Он смотрел на бегущие мимо тени деревьев, на редкие огни далёких домов, на пустые остановки, где никто не ждал автобуса в этот час.

Но видел, наверное, совсем другое.

Лето. Зной. Изумрудное платье. Оливковые глаза, смотрящие на него с вежливым равнодушием. «Что-то… было, да».

И это равнодушие — оно задело тогда сильнее, чем он готов был признать. Сильнее, чем помнил. Сильнее, чем позволял себе думать.

— Не пойму, о чём ты, — пробормотал он хмуро.

Голос прозвучал глухо, почти обиженно. Но в нём уже не было прежней уверенности. Была какая-то смутная, неловкая задумчивость. То состояние, когда внутри уже всё знаешь, но разум отказывается принимать, сопротивляется, цепляется за привычное.

Князь лишь покачал головой.

Он всё ещё улыбался — той своей тайной, внутренней улыбкой, которую не показывал почти никому. Улыбкой человека, который видит чуть больше, чем другие, и знает, что время всё расставит по местам.

— Скоро поймёшь, — произнёс он уже спокойнее.

Голос его звучал ровно, без насмешки. С той особой теплотой, какая бывает только между теми, кто прошёл вместе через многое.

Он смотрел на пустынную дорогу впереди — длинную ленту асфальта, уходящую в темноту, в никуда, в ночь.

— Скоро поймёшь, — повторил он тише.

И снова рассмеялся.

Но на этот раз смех его был другим. Тихим. Задумчивым. Словно он вспоминал что-то своё, давно забытое. Какую-то историю из собственной жизни, где тоже было это чувство — тёплое, тяжёлое, бьющее по макушке, как мешком с подушками.

Машина мягко неслась вперёд, разрезая ночь фарами, унося их в темноту, в бесконечность спальных районов, в ту жизнь, которая ждала за каждым поворотом.

А Глеб так и сидел.

Уставившись в темноту за стеклом, не видя ни деревьев, ни домов, ни фонарей. Пытаясь разгадать не столько слова Князя, сколько-то странное, тёплое и тревожное чувство, что бесшумно разгоралось где-то глубоко внутри.

У самого сердца.

Там, где обычно было холодно и пусто.

Там, где годами никто не жил.

И сейчас это чувство — оно пульсировало, росло, заполняло собой всё пространство грудной клетки, вытесняя привычную пустоту.

— Ева, — прошептал он одними губами, глядя в ночь.

Имя прозвучало беззвучно, но отозвалось внутри гулко, как удар колокола.

Он не знал, что будет завтра. Не знал, зачем ему это. Не знал, почему эта девчонка с оливковыми глазами засела в нём так глубоко, что даже годы не смогли её вытравить.

Но знал одно: завтра он пойдёт на этот день рождения.

Не потому, что планировал. Не потому, что хотел. А потому что не пойти уже не мог.

Князь покосился на него, увидел этот отсутствующий взгляд, устремлённый в никуда, и снова покачал головой.

— Влип ты, брат, — сказал он тихо, но в голосе его не было сожаления. Было что-то похожее на одобрение. — По самые уши.

Глеб не ответил.

Только тень улыбки — той самой, новой, странной, которую Князь уже сегодня видел, — скользнула по его губам и пропала.

Глава 5

Ева проснулась не от будильника.

Её разбудило то, что жило под рёбрами с самого вчерашнего вечера — тихий, сладкий трепет, похожий на дыхание ветра в листве. Ожидание сегодняшнего дня было тёплым и нежным, как первый сон, который никак не хочет отпускать. Она ещё лежала с закрытыми глазами, уткнувшись носом в подушку, и улыбалась.