От импульса

— Ну, привет, — сказала она просто.

Легкая, вежливая улыбка тронула её губы. Такая улыбка, какой одаривают малознакомых людей в лифте, в очереди, в транспорте. Ничего личного. Просто дань приличиям.

Она сделала шаг, чтобы обойти его.

Всё её внимание уже уплывало — к подъезду, к спасительной прохладе, к своей жизни, где, наверное, ждали подруги, планы, вечерние новости, которые важнее случайной встречи.

Она почти прошла мимо.

Уже поравнялась с ним, уже сделала тот самый шаг, который отделял её от ухода, когда он, не оборачиваясь, бросил вопрос ей в спину.

Точный. Четкий. Как выстрел.

— Тебе сейчас… пятнадцать?

Она замерла.

Не сразу. Сначала сделала ещё полшага — инерция, тело не успело за мыслью. Потом остановилась.

Спина её — прямая, тонкая, в лёгком хлопковом платье, которое чуть колыхнулось от резкой остановки, — была обращена к нему. И в этой спине, в напряжении лопаток, в том, как она замерла, не оборачиваясь, было что-то… Он не мог понять, что.

Просто кивок. Едва заметное движение головой.

— Ну да.

Тогда он позволил себе улыбнуться.

Не ту кривую, наглую ухмылку, что была его обычной бронёй, защитой от мира, привычной маской, которую он надевал, как куртку, выходя из дома. Нет. Другую улыбку. Медленную. Осмысленную. Полную какого-то нового, только что родившегося решения, которое созрело в этот знойный день, в эту странную встречу, в это мгновение, когда время вдруг сломалось и пошло по-другому.

Улыбку, которой она не видела. Потому что стояла к нему спиной.

— Увидимся позже, — сказал он.

В голосе его прозвучало не угроза. Нет. Обещание.

Она не видела его лица, но всем телом, каждой клеточкой, она ощутила эту улыбку. Она прошла по ней не холодной дрожью — нет, холод здесь был бы привычным, понятным. Это было странное, тревожное тепло. Оно разлилось от кончиков пальцев, сжимающих лямку сумки, до самых пяток в лёгких босоножках, касающихся раскалённого асфальта. Пронзило, как тонкая, острая заноза, которую не видно, но чувствуешь каждым движением.

Инстинкт. Древний, как мир. Тот, что заставлял первых людей бежать от хищников и прятаться в пещерах. Он шептал сейчас отчётливо и ясно: «Опасность».

И её ответ, вырвавшийся почти против воли, был щитом. Брошенным на лету, в спину, не оборачиваясь.

— Не думаю, — фыркнула она.

Голос прозвучал вызывающе, с той почти детской дерзостью, какой она сама в себе не подозревала.

И, не оборачиваясь, скользнула в тёмный, пахнущий прохладой проём подъезда.

Тяжёлая дверь мягко, но неумолимо закрылась за спиной, отрезая её от летнего зноя, от раскалённого асфальта, от него. От его новой, странной улыбки и обещания, которое он только что дал сам себе под бесконечно синее летнее небо.

В подъезде было темно и прохладно. Глаза не сразу привыкли к полумраку после слепящего солнца. Ева прислонилась спиной к двери, чувствуя сквозь тонкий хлопок платья её металлическую прохладу, и перевела дыхание.

Сердце колотилось где-то в горле.

Летний воздух снаружи был густым и сладким, как переспелый абрикос — тот самый, что давится в руке, оставляя липкий сок на пальцах. Но стоило ему выйти из подъезда навстречу, как внутри Евы всё сжалось в холодный, чёткий комок.

Она узнала его мгновенно.

Не по лицу — оно было скрыто отблеском солнца, расплывалось в золотом мареве. По силуэту. По той особой, замедленной грации, которая бывает только у тех, кто никуда не спешит. У хищников. У людей, уверенных, что мир уступит им дорогу.

Когда она шла к подъезду и увидела его — просто фигуру на фоне солнца, — она даже мысленно удивилась: «Интересно, к кому этот красавчик пожаловал?» — будто пытаясь отстраниться, сделать его просто частью пейзажа. Случайным прохожим. Одним из многих в этом городе.

Она почти убедила себя в этом.

Но потом он заговорил.

Голос. Тот самый.

Низкий. С бархатной, чуть хрипловатой ноткой. Который однажды прозвучал для неё из морозной темноты, когда она, врезалась в него. Который спросил: «Как тебя зовут?» — и намертво, иглой, врезался в подкорку памяти.

От этого звука по спине пробежали мурашки. Не те, приятные, от которых хочется улыбнуться. Другие. Те, что поднимают волоски на руках и заставляют сердце биться чаще, готовя тело к бегству.

Внутри всё будто остолбенело.

И тогда сработал единственный возможный инстинкт — инстинкт самосохранения дикого зверька, застигнутого на открытом пространстве без укрытия.

Она сделала вид.

Сыграла в совершенное неведение. В лёгкую, вежливую отстранённость. «Что-то… было, да». — «Ну, привет». И это лёгкое движение корпусом, когда она собиралась обойти его, раствориться в спасительной прохладе подъезда.

И, к собственному изумлению, сыграла блестяще.

Каждая клеточка лгала: опущенные ресницы, скрывающие испуганный блеск глаз; нейтральная интонация, в которой ни намёка на узнавание; небрежное пожатие плеч, мол, всё это неважно.

Она даже почти поверила себе.

Почти.

Пока не услышала брошенное в спину: «Увидимся позже».

Пока не почувствовала спиной ту улыбку, которой не видела.

А теперь, стоя в прохладном полумраке подъезда, прижавшись спиной к двери, игра кончилась.

Её накрыло.

Волной жгучего, почти панического любопытства. Оно поднялось откуда-то изнутри, залило всё существо, вытеснило страх, вытеснило осторожность, оставив только одно: желание знать.

Она медленно отлепилась от двери и начала подниматься по ступенькам. Шаги отдавались в тишине подъезда глухим, ритмичным эхом. В такт вопросам, что стучали в висках, громче, громче, заглушая всё.

Почему он помнит, как меня зовут?

Прошло три года. Он всегда всё помнит? Или… или он запомнил именно моё имя?

Последняя мысль обожгла. Именно моё. Не просто «девочка в красном капоре», а имя. Ева.

От этого внутри что-то ёкнуло, перевернулось.

Она остановилась на лестничной клетке, перед дверью своей квартиры. Рука с ключом замерла в воздухе.

Ей нужны были ответы. Срочно. Немедленно. Пока это жгучее любопытство не сожгло её изнутри.

План созрел мгновенно. За те несколько секунд, пока она вставляла ключ в замочную скважину, пока поворачивала его, пока переступала порог родной квартиры.

Домашние дела — механически. Маме приготовить ужин, мама придёт с работы уставшая, маму надо накормить. Это святое, это не обсуждается, это делается на автомате, пока голова занята совсем другим.

Она быстро, сварила суп. Поставила на маленький огонь, чтобы томился, дожидаясь маму. Накрыла крышкой.

Потом вихрем влетела в свою комнату. Платье полетело на кресло. Лёгкие шорты, простой хлопковый топ. Волосы — снова в хвост, только туже, чтобы не мешали.

Она на секунду замерла перед зеркалом в прихожей.

Из зеркала на неё смотрела девушка с оливковыми глазами, в которых горел странный, незнакомый огонь. Не детский. Не испуганный. Огонь исследователя, готового сунуться в самое пекло.

— Ева, ты чего? — спросила она своё отражение шёпотом.

Отражение не ответило. Только подмигнуло заговорщицки.

Она выскользнула за дверь, бесшумно прикрыв её за собой, и на цыпочках — хотя кто её тут услышит? — прокралась по площадке.

Цель была прямо напротив.

Дверь квартиры Иры. Они не общались годами. С тех самых пор, как разбежались их детские игры, растворились в новых компаниях, в первых серьёзных секретах. Только редкие кивки при встрече у почтовых ящиков — вежливые, ничего не значащие, как между соседями, которые живут на одной лестничной клетке, но в разных мирах.

Ева подняла руку и нажала кнопку звонка.

Палец чуть дрогнул, когда она услышала далёкий, настойчивый трезвон внутри квартиры. Ладони стали влажными — она только сейчас заметила это, провела ими по шортам, стирая липкую испарину. Сердце колотилось где-то в горле, хотя чего, казалось бы, бояться? Просто зайти к соседке, с которой когда-то сидела на одном подоконнике.

Шаги за дверью. Медленные, неспешные. Щелчок замка.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щели показалось лицо.

Ира.

Повзрослевшая. Другая. Те же светлые волосы, собранные теперь в небрежный пучок на макушке, те же голубые глаза, но взгляд — другой. Оценивающий. Настороженный. Чуть прищуренный, будто она смотрит на незнакомку, а не на подругу детства.

— Ева? — голос прозвучал как вежливый, но холодный вопрос. Без удивления. Без радости. Просто констатация факта: на пороге стоит человек.

— Привет, — улыбнулась Ева, вкладывая в улыбку всю возможную беззаботность. Даже слишком много — это чувствовалось. — Как дела?

Ира медленно, не торопясь, скользнула взглядом по её фигуре. От каштанового хвоста до босоножек. Оценила. Взвесила. Вынесла вердикт, который не произнесла вслух.

— Тебя вдруг стали интересовать мои дела? — в её тоне витала лёгкая, но отчётливая колкость. Та самая, что бывает, когда человек сразу даёт понять: мы не настолько близки, чтобы вот так, с порога, интересоваться жизнью.

— Просто что-то скучно, — пожала плечами Ева. Постаралась, чтобы голос звучал непринуждённо. Беззаботно. Как будто она зашла на чай, как будто между ними никогда не было этих лет молчания. — Решила зайти, узнать, как жизнь.

В глазах Иры шла внутренняя борьба.

Ева видела это — как сменяются тени на лице, как дёргается уголок губ, как зрачки то сужаются, то расширяются. Вежливость боролась с недоверием. Желание закрыть дверь — со смутным, бабским любопытством: а что это вдруг соседка заявилась, что ей надо, что случилось?

Пауза затягивалась. Становилась неловкой, тягучей.

И в этот самый момент сверху, с лестничного марша, донесся быстрый, шуршащий шаг. Кто-то летел вниз, перепрыгивая через ступеньки, не разбирая дороги.

На площадку, как летний шквал, как внезапный порыв ветра, что срывает шляпы и юбки, ворвалась Оля.

Их подруга детства. Та самая, с русыми волосами и умными карими глазами. Только сейчас глаза эти горели таким азартом, таким диким, почти безумным любопытством, что, казалось, вот-вот выскочат из орбит и покатятся по полу, как стеклянные шарики.

— Девочки! — выдохнула она срывающимся от волнения голосом, даже не глядя, кто стоит на пороге. — Я вам сейчас такое расскажу!

Не спрашивая разрешения. Не здороваясь. Не замечая напряжённой сцены, свидетелем которой стала.

Оля буквально впихнула Еву внутрь квартиры — та даже не успела сообразить, как оказалась в прихожей. Сама Оля проскользнула следом, юркая, как ящерица, и, повернувшись, резко щёлкнула замком.

Звук был громким. Решительным. Необратимым.

Затем, не объясняя своих действий, Оля прильнула к глазку в двери. Замерла. Задержала дыхание. Несколько секунд — бесконечных, напряжённых — она пристально вглядывалась в пустую лестничную клетку через кружок стекла.

Её движения были отрывистыми. Полными какого-то почти детективного пафоса, от которого веяло одновременно и комедией, и настоящей тревогой. Казалось, она боялась не просто подслушивания, а чего-то гораздо более серьёзного. Слежки. Опасности. Того, что за ней могли прийти.

И только убедившись, что за дверью никого нет, она обернулась к ним.

На её лице расцвела улыбка. Торжествующая. Таинственная. Полная такого превосходства, будто она только что раскрыла заговор века.

Она выдохнула свою новость одним быстрым, горячим шёпотом — тем самым, каким когда-то в подъезде они делились запретными именами:

— Девочки, вы не представляете, кто сейчас приходил к Вике.

Ира, всё это время стоявшая у стены, прислонившись к ней спиной и скрестив руки на груди, ухмыльнулась.

Медленно. Хищно. Нехорошо.

— Догадываюсь, — процедила она сквозь зубы.

В её спокойном тоне прозвучала недобрая, едва сдерживаемая усмешка. Та самая, что бывает у людей, которые знают больше, чем говорят, и наслаждаются этим превосходством.

Ева стояла у стены — там, куда её впихнули, — и чувствовала, как в груди что-то екнуло.

Она не могла объяснить это. Не могла понять природу этого внезапного толчка, этой внутренней вспышки. Но слова сорвались с её губ сами. Тихо. Чётко. Будто кто-то другой произнёс их за неё:

— А я поняла.

Ира резко повернула голову.

Движение было быстрым, почти змеиным. Её глаза — узкие, блестящие, как два голубых лезвия, — впились в Еву.

— Что ты поняла? — голос стал ниже. Опаснее. В нём зазвенела та самая нотка, которая бывает перед дракой, перед скандалом, перед тем как слова превращаются в оружие.

— То, что к Вике приходил Глеб, — произнесла Ева.

И сама удивилась своему спокойствию. Своей уверенности. Той лёгкой, почти невесомой улыбке, что тронула её губы. Не от радости — нет. От странного, щемящего чувства сопричастности тайне. От того, что она вдруг оказалась внутри, а не снаружи.

Ира замерла.

Вся. Как статуя. Даже дыхание, кажется, остановилось.

— О, — протянула она наконец.

В этом коротком звуке заплелась целая паутина — язвительности, неверия, насмешки и чего-то ещё, тёмного, ревнивого.

— Ты знаешь Глеба? — Ира выделила имя, вложив в него особый, интимный смысл. — Откуда такая осведомлённость, малышка?

«Малышка» прозвучало как пощёчина. Как напоминание о том, что Ева младше их, сидела на подоконнике и ловила каждое слово старших девочек.

— Я слышала о нём, — просто ответила Ева.

Она ощутила, как ладони снова становятся влажными. Провела ими по шортам — украдкой, чтобы не выдать волнения.

— Где? — Ира сделала шаг вперёд.

Один шаг. Но он сократил расстояние между ними до опасного минимума. Её тень накрыла Еву, поглотила, сделала маленькой и беззащитной.

— Где ты могла слышать?

— От вас, — парировала Ева, поднимая подбородок.

В её памяти всплыли те давние подъездные посиделки. Холодный воздух, пахнущий пылью и осенней сыростью. Шёпот, срывающийся на придыхание. Имя, произнесённое как заклинание. Тот самый мальчик, о котором говорили с таким трепетом, будто он был не человеком, а мифическим героем.

— Когда-то давно. Вы все о нём говорили.

Ира фыркнула.

Коротко. Презрительно. Но в её глазах промелькнуло что-то — сомнение? растерянность? — и тут же спряталось, утонуло в голубой глубине.

Она прищурилась. Пристально, как следователь на допросе, вгляделась в лицо Евы.

— И что же ты, такая умница, знаешь о нём? — она растягивала слова, наслаждаясь процессом, играя в кошки-мышки. — Что ты там вынесла из наших разговоров?

— Ну, — Ева повела плечом, будто перебирая в памяти старые записи, — что в него влюбляются все девочки. Да?

Она говорила легко. Невесомо. Как будто зачитывала пункты из старого, забытого списка.

— И что у него… какое-то тёмное прошлое.

Каждое её слово, такое лёгкое и невинное, падало в тишину прихожей, и казалось, только распаляло Иру. Разжигало в ней что-то тёмное, ревнивое, собственническое.

Она приблизилась вплотную.

Ева почувствовала запах её духов — сладких, приторных, слишком взрослых. Увидела каждую пору на её коже, каждую ресницу, каждую морщинку у губ, появившуюся раньше времени от вечных кривых усмешек.

— А тебе-то что? — прошипела Ира, вглядываясь в её лицо с таким вниманием, будто искала там следы преступления. — Что за интерес такой острый? Сама уже втюрилась, что ли?

— Я?

Щёки Евы вспыхнули.

Ярко. Предательски. Тем самым румянцем, который невозможно контролировать, который выдаёт всё, что ты пытаешься спрятать.

Этот внезапный жар был красноречивее любых слов. Громче любого признания. Он залил щёки, уши, шею, спустился ниже, к ключицам, выдавая её с головой.

Ира увидела этот румянец.

И что-то в ней щёлкнуло. Сломалось. Переключилось.

Её лицо исказилось. Не сразу — сначала пробежала тень понимания, потом удивления, а потом всё это смешалось в одно — презрение и внезапная, резкая, почти физическая неприязнь.

— Понятно, — выдохнула она ледяным тоном.

От этого тона стало холодно. Даже в душной прихожей, даже в летний вечер, даже когда за окном ещё не остыл асфальт.

— Тебе тут не место.

Ира резко развернулась. Чётким, почти военным движением подошла к двери. Рванула ручку.

Дверь распахнулась, впуская в прихожую свет с лестничной клетки — жёлтый, электрический, безжалостный.

— Вон, — сказала Ира, не глядя на неё.

Голос ровный. Спокойный. И от этого спокойствия ещё страшнее.

— Я серьёзно. Тут тебе не место.

Ева ничего не ответила.

Горло сжал тугой, горячий ком. Тот самый, что бывает перед слезами. Но слёз не было. Только холодная, ясная, как горный ручей, обида.

Она молча прошла мимо Иры.

Краем глаза заметила Олю — та стояла в стороне, прижавшись к стене, с круглыми глазами, в которых читалось: «Я ничего не понимаю, но вмешиваться не буду». Типичная Оля. Всегда наблюдатель, никогда участник.

Шаг. Ещё шаг. Порог.

Дверь захлопнулась за её спиной.

Громко. Сочно. С таким щелчком, что эхо покатилось по лестничной клетке, вверх и вниз, отражаясь от стен, от ступенек, от почтовых ящиков.

Ева осталась одна.

Стояла на площадке, смотрела на закрытую дверь, за которой только что кипели страсти, и пыталась понять: что это было?

Почему её выгнали? Почему Ира так взбесилась? И главное — почему этот румянец, эта глупая, предательская краска на щеках, выдала её с головой?

Она поднесла ладони к лицу. Щёки всё ещё горели.

— Дура, — прошептала она себе. — Какая же ты дура.

Но в этом шёпоте не было сожаления. Было что-то другое. То самое, что загорелось в ней сегодня днём, когда она впервые за три года увидела его — и сделала вид, что не помнит.

То, что теперь горело ярче, чем румянец на щеках.

Она медленно пошла к своей двери, и каждый шаг отдавался в тишине гулким эхом.

Внутри квартиры Иры, в наступившей после хлопка двери тишине, Ольга всё ещё стояла с раскрытым ртом.

Она смотрела на подругу так, будто видела её впервые в жизни. Будто за те несколько минут, что прошли с момента появления Евы на пороге, Ира сбросила кожу привычной циничной насмешницы и явила миру что-то новое, незнакомое и пугающее.

— Ира, ты чего это? — голос Ольги прозвучал неуверенно, с хрипотцой от только что пережитого возбуждения. — Что на тебя нашло?

Она моргала часто-часто, пытаясь сфокусироваться на реальности, которая вдруг пошла трещинами.

— Эта девчонка ещё та… — проворчала Ира, не глядя на неё.

Она стояла у двери, и тяжело дышала, будто только что пробежала стометровку. Плечи её вздымались и опускались, пальцы нервно теребили край майки.

— Что ты имеешь в виду? — Ольга сделала шаг вперёд, заглядывая подруге в лицо. — Что ты к ней прикопалась? Она вроде ничего. Нормальная девчонка.

— Да ты только посмотри на неё! — взорвалась Ира, резко разворачиваясь.

Жест был таким яростным, таким театральным, что Ольга невольно отшатнулась. Ира указала рукой на закрытую дверь — туда, где только что стояла Ева.

— Всё у неё это… наигранное! — голос Иры звенел, срывался на высокие ноты. — Типа невинность. Щёчки розовые. Глаза широкие. — Она скривилась, передразнивая кого-то. — Подрастёт ещё немного — и твоего мужа уведёт из-под носа!

Ольга замерла.

Смотрела на подругу и чувствовала, как внутри поднимается холодная, спокойная волна. Та самая, что бывает, когда видишь человека в истинном свете, без прикрас и масок.

— У меня, на минуточку, мужа ещё нет, чтобы его уводить, — сухо заметила она, чеканя каждое слово.

— Пока подрастёт — как раз появится! — Ира махнула рукой, отбрасывая эту жалкую логику.

Она уже не контролировала себя. Слова лились сами, помимо воли, обнажая то, что копилось внутри долгими месяцами, а может, годами.

Потом её взгляд изменился. Стал колким. Изучающим. Острым, как лезвие ножа.

— А ты что там, — она прищурилась, вглядываясь в лицо Ольги, — уши к двери прикладывала, пока он у Вики был?

Ольга вздрогнула. Щёки её предательски порозовели — точь-в-точь как у Евы несколько минут назад.

— Ну что ты, — пробормотала она, отводя глаза. — Стены сами по себе тонкие… Слышно всё.

Фальшивая нота в её голосе была такой явной, такой неприкрытой, что даже Ира, поглощённая своей яростью, её уловила.

— С тобой вообще поговорить невозможно сегодня, — раздражённо бросила Ольга, не дожидаясь новой порции обвинений.

Она глубоко вздохнула, собираясь с духом, и потянулась к двери.

— Уйду я.

Щеколда щёлкнула, дверь открылась, и Ольга выскользнула в прохладный полумрак лестничной клетки.

Дверь за её спиной захлопнулась — не так громко, как недавно перед Евой, но с той же окончательностью.

Ольга сделала несколько шагов. Остановилась. В голове крутились обрывки фраз, лица, интонации.

Ира. Какая же она стала… Чужая. Озлобленная. Не та Ира, с которой они когда-то гуляли и мечтали о будущем.

Ольга тряхнула головой, отгоняя наваждение, и посмотрела вдоль по коридору.

Взгляд её упал на дверь напротив.

Та самая, за которой скрылась Ева.

Ольга замерла в нерешительности. Стояла, переминаясь с ноги на ногу, и думала. А стоит ли? А вдруг Ева обижена, не захочет говорить? А вдруг у неё свои дела, своя жизнь?

Любопытство пересилило.

Она подошла к двери. Прислушалась.

За дверью было тихо. Ни звука. Ни шагов, ни голосов, ни музыки.

Ольга оглянулась через плечо на дверь Иры — закрыта, темно, глухо. Потом подняла руку и постучала.

И почти сразу — шаги.

Дверь открылась мгновенно, будто Ева стояла за ней всё это время, будто ждала. Будто знала, что кто-то придёт.

В проёме, залитом мягким, тёплым светом из прихожей, она казалась нереальной. Хрупкой. Удивительно спокойной.

На её лице не было ни обиды, ни смятения. Ни следа тех эмоций, что должны были бы кипеть внутри после унизительной сцены у Ириной двери. Только лёгкая усталость в уголках глаз — и тёплая, приглашающая улыбка.

— С тобой-то хоть можно поговорить? — выдохнула Ольга.

В её голосе прозвучало такое искреннее облегчение, смешанное с остатками возбуждения от недавней перепалки, что Ева невольно улыбнулась шире.

— Проходи, — просто сказала она, отступая вглубь узкого коридора.

Ольга шагнула внутрь и сразу почувствовала, как напряжение последних минут начинает отпускать. В Евиной прихожей пахло иначе, чем у Иры. Там — приторными духами и застарелым дымом. Здесь — чистотой, деревом и чем-то домашним, уютным.

— Будешь чай? — спросила Ева, закрывая дверь. — Я только что вскипятила воду.

— Ох, хоть ты гостеприимная хозяйка, — Ольга с облегчением сбросила лёгкие босоножки прямо у порога, даже не пытаясь поставить их аккуратно. — С удовольствием.

Она прошла за Евой на кухню и замерла на пороге, оглядываясь.

Кухня была небольшой — обычная хрущёвская клетушка, каких тысячи в этом городе. Но здесь было удивительно уютно. Светлые занавески на окне, деревянный стол, покрытый льняной скатертью, на подоконнике — горшки с зеленью. И пахло мятой — свежей, летней, успокаивающей.

Ева уже хлопотала у плиты, разливая по кружкам кипяток. Движения её были плавными, спокойными, будто ничего не случилось. Будто она не стояла несколько минут назад под градом Ириных оскорблений, а занималась всю жизнь только тем, что заваривала чай для нежданных гостей.

— Садись, — кивнула она на табуретку, ставя перед Ольгой кружку с дымящимся напитком.

Ольга опустилась на табурет, обхватила пальцами горячую керамику и почувствовала, как тепло разливается по ладоням, поднимается выше, к запястьям, снимая нервную дрожь.

А потом слова понеслись сами.

Она не могла остановиться. Они лились из неё, как вода из переполненного кувшина — бурно, неудержимо, захлёстывая всё вокруг.

— Ты знаешь, не обижайся на Иру, — начала она, глядя в кружку, будто там, в мятном отваре, можно было прочитать ответы на все вопросы. — Я её, с одной стороны, даже понимаю. Почему она так… взрывается.

— И почему? — спросила Ева.

Голос её был ровным. Без особой интонации. Без любопытства. Без осуждения. Просто вопрос — будто она спрашивала, который час или какая завтра погода.

Ольга наклонилась через стол, понизив голос до доверительного шёпота. В нём смешались ирония и сожаление, насмешка и сочувствие — та странная смесь, какой женщины делятся друг с другом, когда речь заходит о чужих сердечных драмах.

— Она сама в него втюрилась. В Глеба. По уши.

— Да? — глаза Евы округлились.

Неподдельное удивление отразилось в их оливковой глубине. В её воображении всплыл образ надменной, резкой Иры — той, что только что вышвырнула её за дверь, той, что смотрела на неё с таким презрением, будто она была пустым местом. И этот образ никак не стыковался с картиной безнадёжной влюблённости. С романтическими вздохами. С тайными надеждами.

— Ну да, — вздохнула Ольга, помешивая ложечкой в кружке. — Наивная дурочка. Думала, что она не такая, как все. Что для неё он сделает исключение.