Формула возрождения

– Да, профессор, но… – она осеклась. Вивьен кожей почувствовала чье-то присутствие в дверях. Дерек. Он не ушел. Он стоял там, прислонившись к косяку, и на его губах играла та самая ленивая, торжествующая ухмылка. Он даже не скрывал своего триумфа

– «Но»? – профессор Купер поставил контейнер на стол с резким стуком. —Вы превратили срез в фарш. Вы разочаровали меня, мисс Рейн. Завтра утром этот образец должен быть на моем столе в идеальном состоянии. Или забудьте о практике в лаборатории.

Он вышел, не дожидаясь ответа. Ри хотела подойти, видя, как сжались кулаки подруги, но Вивьен лишь коротко качнула головой. Она знала, кто это сделал. Но она также знала, что жалобы сочтут признаком слабости.

Вечер окутал кампус мягким сиреневым маревом. Вивьен, Ри и Грег устроились на старом пледе в парке.

– Не обращай внимания на Дерека, – говорит Грег. – Он бесится. Он с первого курса мечтал попасть в помощники к Стерлингу.

– Он просто сходит с ума, потому что профессор выбрал тебя, – добавляет Ри. Она поворачивается к подруге: – Но… Вивьен, ты выглядишь уставшей. Он действительно так тебя убивает?

Вивьен вздыхает: – Он… требовательный. Очень. Но справедливый.

Щёки предательски розовеют. К ним присаживается Калеб. – Привет. Я слышал, как ты отшила Дерека. Это было красиво. Но будь осторожна. Он злопамятный. А у его семьи руки длинные.

Вивьен нервно кивает: – Спасибо за заботу. Но давайте больше не об учёбе.

– Хорошо, тогда, если бы я могла выбрать себе другую жизнь, – внезапно начала Ри, – я бы стала профессиональной нарушительницей спокойствия. Женщина-легенда в шелках с ручным енотом… Я лучше сгорю в эпицентре скандала, чем стану частью этого ровного, правильного гула.

Калеб, методично очищая яблоко складным ножом, поднял на неё взгляд: – Серость – это не всегда плохо, Ри. Иногда это просто возможность выдохнуть. Мой отец всегда говорил, что хаос – это признак слабости. Я долго верил, что если буду достаточно правильным, то смогу удержать этот мир от разрушения. Иногда мне хочется просто уехать туда, где меня никто не знает.

Вивьен внимательно посмотрела на него. Идеальный фасад Калеба оказался щитом от собственного страха.

– Так почему не уедешь? – спросила она.

Калеб грустно улыбнулся: – Потому что я боюсь, если я уйду, некому будет чинить ваши сумки и приносить вам кофе. Мой «белый забор» – это способ убедиться, что те, кто мне дорог, находятся в безопасности.

Телефон вибрирует. Сообщение: «Архив. Восточное крыло. Принесите отчёты по практике группы А. Срочно».

Восточное крыло похоже на декорации к фильму ужасов: узкие проходы, стеллажи под потолок, запах пыли веков. В конце коридора, у круглого окна, горит настольная лампа. Там, в старом кожаном кресле, сидит профессор Стерлинг.

Он держит в руках старую виниловую пластинку. Снял галстук, верхняя пуговица рубашки расстегнута. Вивьен подходит медленно.

– Профессор? Я принесла отчеты.

Он поднимает голову: – Положите на стол.

Вивьен медлит: – Я не знала, что вы любите винил.

– Цифровой звук мертв. В нём нет трещин. А жизнь – это и есть ошибки и шум. Я слышал об инциденте в анатомическом театре, – добавляет он. – Дерек – идиот. Но он озвучил то, что думают многие. Вас будут травить. Вы готовы к этому? Или вы сломаетесь и побежите плакать в жилетку вашему новому другу?

– При чем тут Калеб? – вспыхнула Вивьен. – Я не собираюсь ломаться. Я знаю, зачем я здесь.

Стерлинг делает шаг ближе: – Знаете? Докажите. Ваша беда в том, что вы путаете дерзость с талантом. Вы так увлеклись публичным унижением сокурсников, а по факту – вы даже не способны сделать элементарный срез. Вы испортили уникальный препарат. Это не просто «неудачная работа». Это профнепригодность.

– Я не порчу свою работу, – тихо, но твердо сказала Вивьен, глядя прямо в стальные глаза декана.

– Докажите это делом, а не языком, – отрезал Стерлинг. Если ничего не изменится, то вы можете собирать свой чемодан с заедающим колесом. Я не терплю в своем институте тех, кто умеет только красиво говорить.

Он поднимает руку, и Вивьен кажется, что он сейчас коснется её лица. Но он лишь аккуратно снимает с её плеча невидимую пылинку. – У вас на халате пятно от чернил. Врач должен быть опрятен. Идите.

Вивьен выходит на улицу. Льет сильный дождь. Она забыла зонт. Сзади открывается дверь – профессор Стерлинг в черном пальто с элегантным зонтом.

– Вы планируете заболеть пневмонией, чтобы пропустить мою лекцию? Не выйдет.

Он вздыхает и протягивает ей зонт. – Возьмите.

– А вы?

– Моя машина в десяти метрах. А вам бежать далеко.

Он вкладывает ручку зонта ей в ладонь. – Вернёте завтра. В целости.

Он уходит к машине, оставив Вивьен под огромным черным куполом. Зонт пахнет им. Он невыносим. И он только что отдал ей свой зонт.

Она добежала до анатомического театра, который встретил её звенящей тишиной и запахом старой смерти, который, казалось, въелся в сами стены. Единственная лампа над секционным столом выхватывала из темноты островок белого кафеля, оставляя остальной зал в густом, пугающем сумраке.

Вивьен была одна. Её пальцы замерзли, а плечи ныли от напряжения, но она не замечала этого. Час за часом она склонялась над микротомом. Снова и снова лезвие проходило сквозь ткань, и снова и снова результат её не устраивал.

Два часа ночи. Три. Глаза нещадно жгло от паров формалина.

«Я не уеду. Ты не выставишь меня отсюда, Адриан Стерлинг», – пульсировало у неё в висках. Она знала, что Дерек подменил образец, знала, что это несправедливо. Но жаловаться? Нет. В этом мире жалость была валютой нищих. Ей нужно было только одно – совершенство.

Она взяла новый скальпель. Её руки дрожали от усталости, и она на мгновение прижала холодную сталь к виску, чтобы прийти в себя.

Тихий скрип двери заставил её вздрогнуть, но она не подняла головы. Шаги она узнала сразу – тяжелые, уверенные, размеренные. Стерлинг.

Он остановился в нескольких метрах, оставаясь в тени. Он наблюдал за ней долго – минут пять. Он видел её спутанные волосы, выбившиеся из пучка, пятна фиксатора на халате и то, как она судорожно выдохнула, прежде чем сделать новый надрез. Он ждал, что она сломается. Ждал, что она бросит инструменты и уйдет.

Но Вивьен снова склонилась над столом, фиксируя локоть для максимальной точности.

– Угол наклона лезвия должен быть пятнадцать градусов, мисс Рейн, – его голос в тишине прозвучал как гром. – Вы давите на пятку скальпеля, поэтому ткань тянется.

Вивьен замерла. Она медленно обернулась. В свете лампы её лицо казалось почти прозрачным, а глаза – огромными и темными от усталости.

– Я пробовала пятнадцать, – хрипло ответила она, не пытаясь скрыть изнеможения. – Но у этого образца высокая плотность кальцинатов. На пятнадцати он крошится. Я ищу точку входа на семнадцати.

Стерлинг вышел из тени. Его взгляд изменился. Это больше не был взгляд судьи; это был взгляд мастера, увидевшего другого мастера в момент кризиса. Он подошел вплотную. От него пахло кофе и свежим дождем – резкий контраст с едким формалином зала.

– Позвольте, – он не спрашивал, он просто взял её руку в свою.

Его ладонь была огромной, горячей и удивительно надежной. Он накрыл её пальцы своими, корректируя захват рукоятки. Вивьен затаила дыхание. Она чувствовала его грудь почти у своей спины, чувствовала его размеренное дыхание.

– Не бойтесь материала, – негромко произнес он прямо над её ухом. – Он сопротивляется только тогда, когда вы пытаетесь его подчинить. Почувствуйте его структуру. Ведите плавно, словно это смычок, а не нож.

Они сделали движение вместе. Одно плавное, почти балетное движение. Лезвие скользнуло сквозь ткань, как сквозь масло, оставляя за собой идеальный, ровный срез.

Вивьен выдохнула. Она посмотрела на образец – он был совершенен.

Адриан не спешил убирать руку. Секунду или две они стояли так – в тишине пустого морга, соприкасаясь руками над плотью, которая когда-то была человеком. В этот момент Адриан впервые увидел в ней не просто строптивую студентку, а ту же истерзанную страстью душу, что жила в нем самом. Ту самую «искру», которую он так старательно заливал льдом в себе годами.

– Это… – она запнулась, – спасибо.

– Идите спать, Вивьен, – он отпустил её руку, и она тут же почувствовала холод. И больше не позволяйте никому прикасаться к вашей работе.

Он повернулся, чтобы уйти, но у самой двери остановился. – У вас есть талант, студентка. Но таланту нужна дисциплина. Без неё вы – просто комета, которая сгорит, не оставив следа. Не сгорайте слишком быстро.

Когда он ушел, Вивьен еще долго смотрела на свои пальцы. Она знала: Дерек проиграл. Но важнее было другое – она впервые увидела трещину в ледяной броне Стерлинга. И в этой трещине горел свет, который она теперь ни за что не даст ему погасить.

Глава 4

Общая гостиная общежития в субботний полдень казалась островком ленивого спокойствия посреди бушующего океана учебного стресса. За окном висел серый, но сухой осенний день, когда небо напоминает выстиранную фланель. Внутри же было уютно до сонливости: камин, пусть и электрический, создавал иллюзию тепла своим мерным потрескиванием; старые, потёртые до бархатистости диваны пахли пылью веков и дешёвым кофе из автомата в углу.

Студенты, разбросанные по креслам, напоминали выброшенных на берег тюленей – кто-то дремал, кто-то лениво скроллил ленту в телефоне. Вивьен сидела в самом глубоком кресле, поджав под себя ноги и укрывшись пледом. В руках у неё была книга – «Франкенштейн» Мэри Шелли. Она была настолько погружена в мрачные размышления Виктора о природе жизни и смерти, что внешний мир перестал существовать.

Пока кто-то с грохотом не споткнулся о край ковра прямо рядом с её креслом. Вивьен вздрогнула, подняла голову и увидела профессора Лэнгдона.

Преподаватель истории медицины выглядел так, словно его только что выбросило из центрифуги. Ему было не больше тридцати пяти, но его вид бросал вызов понятию «академическая солидность». Густые каштановые волосы торчали в разные стороны, будто он только что проснулся. Клетчатая рубашка сидела мешковато, один край предательски выбился из-под ремня брюк, а рукава были закатаны так небрежно, что один был выше локтя, а другой – ниже. Над верхней губой у него красовались густые, немного нелепые усы, делающие его похожим на доброго дядюшку из детских сказок. Глаза за стеклами очков светились обезоруживающим дружелюбием и катастрофической рассеянностью.

– Ох, простите! – воскликнул он, хватаясь за спинку кресла, чтобы удержать равновесие. Он поправил очки, которые тут же снова съехали на нос. – Этот ковер имеет личную неприязнь ко мне. О! Что я вижу? «Франкенштейн»?

Вивьен улыбнулась, чувствуя, как напряжение, скопившееся за неделю, улетучивается. Рядом с ним было невозможно быть серьезной. – Добрый день, профессор Лэнгдон. Да, решила освежить классику.

– Потрясающая вещь! – профессор с размаху плюхнулся на широкий подлокотник соседнего дивана, начав болтать ногой. – Виктор Франкенштейн – мой любимый пример того, что бывает, когда у врача слишком много амбиций, но критически мало сна и адекватных друзей. Вы же знаете, что Мэри Шелли написала это в восемнадцать лет?

Вивьен удивленно приподняла бровь: – В восемнадцать? Серьезно?

– Ага! Представьте себе. В вашем возрасте, – Лэнгдон активно жестикулировал. – Так что, если вдруг решите создать монстра из останков в своей комнате в общежитии – знайте, вы в хорошей компании. Исторически обоснованной! Но лучше не надо. Комендант миссис Норрис будет в ярости. Она не любит запах гальванизма по утрам.

Вивьен рассмеялась: – Я учту, профессор. Никаких монстров, обещаю. Только скучная анатомия.

– Вот и славно! – он хлопнул себя по колену, вставая. – Отдыхайте, коллега. И ради бога, не забывайте есть, а то станете похожи на моих подопечных из учебного склепа.

Он подмигнул ей и направился к выходу, на ходу пытаясь заправить рубашку, но в итоге промахнулся мимо шлёвки ремня. Вивьен все еще улыбалась, глядя на закрывшуюся за профессором дверь. Его хаотичная энергия была как глоток свежего воздуха.

Как только Лэнгдон скрылся, на освободившееся соседнее кресло опустился Калеб. Контраст был разительным. Калеб выглядел безупречно: мягкий кашемировый джемпер песочного цвета, идеальная укладка «волосок к волоску», открытая белоснежная улыбка.

– Я в шоке, – произнес он, глядя на дверь.

– Почему? – Вивьен закрыла книгу, заложив страницу пальцем.

– Ты только что болтала с Лэнгдоном, как со старым другом. Как у тебя это получается? – в его голосе было искреннее удивление. – Сначала Стерлинг, теперь Лэнгдон. Ты что, заклинательница профессоров?

– Лэнгдон милый, – пожала плечами Вивьен. – Он даже не страшный, скорее… уютный.

– Ну да, он классный, хоть и странный, – рассмеялся Калеб. Он чуть подался вперед, став серьезнее. – Слушай… раз уж ты сегодня свободна от создания монстров, спасения мира и работы на тирана… не хочешь прогуляться вечером? В центральном парке включили осеннюю подсветку на деревьях. Говорят, там очень красиво.

Вивьен немного опешила: – Свидание?

Калеб слегка покраснел, но взгляда не отвел: – Вроде того. Кофе, прогулка, разговоры не об учебе и трупах. Просто… отдых. Что скажешь?

Вивьен внимательно посмотрела на него. Он красив. Он добр. Он понятен и безопасен. Он – тот самый «хороший парень», о котором мечтают все мамы. Сердце молчало, но любопытство взяло верх. – Почему бы и нет? – улыбнулась она. – Я согласна.

– Супер! – лицо Калеба просияло. – Зайду за тобой в семь.

В комнате 304 царила суета. Точнее, суетилась Ри, а Вивьен лениво сидела на кровати. Ри была в полном, абсолютном восторге. Она перебирала вешалки в шкафу Вивьен со скоростью света, отбрасывая «недостойные» варианты на стул.

– Калеб! Золотой мальчик курса! – восторженно вещала она. – Ты понимаешь, что это джекпот? Он добрый, богатый, красивый, у него идеальные зубы! Он наверняка спасает котят в свободное время и переводит бабушек через дорогу!

– Ри, успокойся, – Вивьен со вздохом натянула любимые джинсы. – Мы просто идем гулять. Не планируй свадьбу.

– Ну надень хоть платье! Вон то, синее! – взмолилась Ри.

– В парке холодно. Джинсы и свитер, – отрезала Вивьен. – Я иду туда за кислородом, а не за кольцом.

– Ты безнадежна, – Ри закатила глаза, но тут же смягчилась. – Но даже в свитере ты выглядишь так, будто разбила пару сердец по дороге. Улыбайся! Он же лапочка.

– Он лапочка, – эхом отозвалась Вивьен, глядя в зеркало. – В этом и проблема.

Ей хотелось сбежать от этих мыслей, от своего отражения и душных стен. Парк стал идеальным убежищем. Вечер окутывал их мягким, мерцающим сиянием. Тысячи крошечных огоньков на ветвях деревьев переливались лениво, их золотистый свет дрожал в лужах на асфальте. Воздух был прохладным, чуть влажным, пропитанным запахом мокрой земли, опавшей листвы и сладковатой горечью жареных каштанов.

Вивьен и Калеб шагали по аллее медленно, в ногу. Калеб держал в руках два больших стакана какао, горячую пену с кучей белых маршмеллоу венчала каждый, как крошечные облачка. Он открывал калитки и двери с лёгким поклоном, спрашивал, не холодно ли ей. Его рука иногда касалась её локтя – теплое, осторожное прикосновение.

– Знаешь, у меня есть такая привычка с детства, – сказал он тихо. – Каждый вечер, перед сном, я записываю в тетрадь три вещи, за которые благодарен дню. Не пропускаю ни разу уже десять лет. Дедушка научил – он был врачом в нашем маленьком городке на юге. Говорил, это держит душу в балансе. Я хочу так же жить – врачом, в тихом месте, где все знают друг друга, где нет хаоса. А ты? О чём мечтаешь по ночам?

Вивьен помедлила, обхватив стакан ладонями. Образ той тетради с благодарностями вызывал лёгкую улыбку – трогательно, но так… ровно, как эта аллея. – Я… хочу большего, – ответила она. – Хирургия. Операции, где секунды решают всё. Адреналин, когда руки в крови, а жизнь на кону.

Калеб улыбнулся – мягко, тепло, без тени осуждения. – Адреналин? – переспросил он ласково. – Ты такая светлая, нежная… Тебе бы педиатрия подошла. Дети, смех, простые радости. Жизнь как моя тетрадь – стабильная, благодарная.

«Может, и правда», – подумала Вивьен, не споря.

Потом он заговорил о своей собаке по имени Бадди. История растянулась минут на двадцать, слова лились ровно, как вода из фонтана: как Бадди грыз тапочки, как принёс мёртвую птицу, но аккуратно, не запачкав ковёр. Милая добрая история. Вивьен кивала в такт, её пальцы механически мяли край стакана, а взгляд скользил по одинаковым деревьям. Ей не хватало перца – той язвительной искры, интеллектуального напряжения, когда каждый взгляд профессора Стерлинга был как удар тока. Калеб был ванильным какао: уютным, сладким, но после глотка – просто тёплая жидкость, без послевкусия.

У ворот общежития он остановился, повернулся к ней. Его глаза светились нежностью – чистой, как те огоньки в парке. – Я рад, что ты пришла, – прошептал он. – С тобой так легко.

Он наклонился медленно, давая время. Пахло его одеколоном, свежим и мыльным. Вивьен в последний миг чуть повернула голову. Его губы коснулись щеки – мягко, почти дружески. – Спасибо за какао, Калеб, – сказала она тихо, отходя на шаг. – Было… мило. Правда. Но мне пора – завтра рано вставать.

– Конечно! – он улыбнулся шире. – Отдыхай. Учеба важнее всего. Я посмотрю, как войдёшь.

Поздний вечер. Вивьен вошла в комнату 304 и с облегчением выдохнула, прислонившись спиной к двери. Ри ждала её в боевой готовности, сидя в позе лотоса на кровати.

– Ну?! – воскликнула она. – Рассказывай! Была искра? Фейерверк? Бабочки в животе?

Вивьен упала на свою кровать, раскинув руки звездочкой: – Было… хорошо.

Ри перестала жевать: – «Хорошо»? «Хорошо» – это оценка для грибного супа в нашей столовой. Что не так?

– Он идеальный, Ри. Серьезно. Он открывал двери, грел мне руки, рассказывал про свою собаку. Он добрый, открытый, понятный. С ним… безопасно.

– И?! В чем проблема?

– И мне было скучно, – призналась Вивьен, глядя в стену. – Смертельно скучно. Я знала каждую его реплику наперед.

Ри закатила глаза и театрально всплеснула руками: – Тебе не угодишь! Значит, хороший парень тебе не нужен? Тебе подавай драму? Кого-то сложного, закрытого, эмоционально недоступного?

– Мне нужен вызов, – тихо сказала Вивьен. – Мне нужен кто-то, с кем можно спорить. Кто заставляет мой мозг работать на пределе. Кто не соглашается со всем, что я говорю, просто чтобы быть милым.

– Ох, подруга, – Ри покачала головой. – Ты играешь с огнем. Смотри, не обожгись о своего «сложного» начальника. Такие игры плохо заканчиваются.

Вивьен кинула в неё подушкой, но в глубине души понимала: Ри права. После уютного вечера с идеальным Калебом ей почему-то до боли хотелось вернуться в холодную лабораторию. К человеку, который даже не улыбается, но рядом с которым она чувствует себя живее, чем где-либо еще.

Глава 5

Понедельник начался не с бодрящего кофе, а с оглушающей тишины, от которой звенело в ушах. Коридор, ведущий к лаборатории №4, казался заброшенным, как декорации к фильму ужасов, откуда вырезали главного монстра. Вивьен шла по гулким плитам пола, чувствуя, как привычное напряжение сменяется странным вакуумом. Она была готова. Она надела свой лучший «боевой» халат, отутюженный до хруста, собрала волосы в тугой узел и морально подготовилась к очередной порции ледяного сарказма и невыполнимых задач.

Но массивная черная дверь оказалась заперта.

На матовой ручке одиноко висела записка, вырванная из блокнота. Почерк был резким, угловатым, буквы напоминали кардиограмму во время приступа.

«Уехал на конференцию в Бостон. Вернусь в среду. Ключи у лаборанта. Загрузите автоклав и проведите полную инвентаризацию реактивов в шкафу Б. Если что-то взорвете – не звоните мне, звоните пожарным. С.»

Вивьен перечитала текст дважды. Внутри неё поднялась волна иррационального разочарования, смешанная с облегчением. Никакого контроля. Никакого дыхания в затылок. Никаких «переделайте это, студентка». Свобода.

Она прислонилась лбом к холодному металлу двери, закрыв глаза.

«Отлично», – подумала она, чувствуя, как холод проникает под кожу. – «Два дня тишины».

Она развернулась и медленно побрела обратно к лестнице. Без «диктатора» университет казался просто учебным заведением – серым, обыденным.

Кабинет клинических навыков пах не лекарствами, а Новым годом – повсюду витал насыщенный аромат цитрусовых. Студенты сидели за длинными столами парами. Перед каждым лежал стандартный набор юного садиста: одноразовый шприц, ампула с физраствором и… ярко-оранжевый апельсин.

Преподаватель, мужчина с голосом убаюкивающим, как шум дождя, монотонно объяснял технику безопасности при внутримышечных инъекциях, но его никто не слушал. Все смотрели на фрукты.

– Я не могу это сделать, – прошептала Ри, держа шприц двумя пальцами, словно это была ядовитая гадюка. Её глаза были полны ужаса. – У этого апельсина есть душа, я уверена. Ты только посмотри на его поры. Это же настоящая кожа! Я чувствую себя убийцей витаминов.

Вивьен усмехнулась, ловко вскрывая упаковку шприца.

– Ри, это фрукт. Еда. Если ты не научишься колоть апельсины, живых пациентов тебе точно не доверят. Представь, что это… ну, не знаю, твой бывший парень.

Глаза Ри мгновенно загорелись демоническим огнем.

– О! Бывший! Майкл! – прошипела она, прищурившись. – Ну тогда держись, цитрус поганый!

Она с размаху вонзила иглу в несчастный фрукт. Игла прошла сквозь апельсин, вышла с другой стороны и с глухим стуком вошла в деревянную столешницу. Жидкость брызнула во все стороны.

– Поздравляю, – захохотал Грег с соседнего места, вытирая брызги с очков. – Ты только что проткнула пациента насквозь и вколола лекарство в кушетку. Пациент мертв от шока, стол здоров и увлажнен. Блестящая работа, доктор Ри!

К обеду столовая превратилась в улей. Звон подносов, гул сотен голосов, запах пережаренной пиццы и сладкой газировки. Вивьен стояла в очереди за кофе, мечтая о порции кофеина. Она была одна – Ри и Грег уже заняли стратегически важный столик у окна.

Внезапно чья-то тень упала на неё, перекрывая путь к кофемашине. Вивьен подняла голову.

Это был Дерек.

Он выглядел, как всегда, безупречно: темно-синий кашемировый джемпер, идеально уложенные волосы, на запястье блестели часы стоимостью как её обучение за весь семестр. Но в его глазах горел недобрый, холодный огонь.

– Серьезно? – выплюнул он, скрещивая руки на груди. – Калеб?

Вивьен попыталась обойти его, чтобы дотянуться до стаканчика.

– Привет, Дерек. У тебя тоже доброе утро, я смотрю? Дай пройти, пожалуйста.

Он снова преградил ей путь, нависая над ней всей своей массой.

– Весь кампус гудит. «Новая фаворитка декана пошла на свидание с местным святошей». Ты меня разочаровываешь, русская. Я думал, у тебя есть вкус, а не только амбиции.

– Мой вкус касается только меня и моего кофе, – холодно отрезала Вивьен. – Чего ты хочешь?

Дерек усмехнулся – неприятно, снисходительно, окидывая её взглядом с ног до головы, словно оценивал товар.

– Я просто не понимаю логики. Ты выбираешь парня, который ездит на велосипеде, пьет какао и спасает бездомных котят, когда рядом есть… варианты получше.

– Ты про себя? – бровь Вивьен поползла вверх.

– А почему нет? – он развел руками, демонстрируя себя как дорогой экспонат. – Посмотри на меня. У меня есть деньги, связи, влияние. Мой отец обедает с губернатором штата. Я лучший на курсе – ну, почти. Со мной тебя бы приглашали на закрытые вечеринки в Хэмптоне, на яхты, в лучшие клубы. А не шлепать по лужам в парке под дождем.

– Дерек, ты сейчас звучишь как реклама кредитной карты, – вздохнула Вивьен.

Лицо Дерека потемнело. Он наклонился ближе, вторгаясь в её личное пространство, понизив голос до зловещего шепота.

– Ты не понимаешь. Калеб – это скука. Он пресный. А я… я могу дать тебе статус. Ты – ассистентка Стерлинга, я – будущая звезда хирургии. Мы бы смотрелись идеально. Король и Королева курса.

Вивьен посмотрела на него – долго, внимательно. И вдруг поняла: в его словах нет ни капли любви или даже страсти. Там только уязвленное самолюбие. Она выбрала не его. Профессор Стерлинг выбрал не его. Это било по эго Дерека сильнее любого отказа.

– Знаешь, в чем разница между тобой и Калебом? – спросила она, делая глоток кофе и глядя ему прямо в глаза. – Калебу не нужно кричать на каждом углу о том, какой он классный, чтобы его заметили. А ты, Дерек… ты просто красивая, дорогая обертка. А внутри – пустота и черная зависть.

Она резко развернулась и пошла к своему столику, оставив Дерека стоять посреди столовой с открытым ртом и лицом, пунцовым от ярости.