
Полная версия:
Личная цель
Я достал телефон и притворился, что пишу гневное сообщение. На самом деле я отправил заранее заготовленный текст в никуда, в старый, неиспользуемый чат. Но для любого наблюдателя это выглядело бы как отчаянная попытка связаться с кем–то, кто не отвечает.
Потом я пошел ко второму бару, повторив тот же спектакль. Я бродил по ночному городу, по темным переулкам, нарочито бесцельно, изображая потерянного, опустошенного человека. Каждый мой шаг отслеживался группой прикрытия Артёма, замаскированной под таких же гуляк и таксистов. Мы создавали идеальную иллюзию.
На третий день моего «запоя» Васильевич вызвал меня на официальный разнос. Он устроил его при закрытых дверях, но нарочито повысил голос, чтобы слышали в коридоре.
– Это последнее предупреждение, Марк! Следующий инцидент – и ты отстранен! На неопределенный срок! Ты понял меня?
– Понял, – пробурчал я, глядя в пол, и вышел, демонстративно хлопнув дверью.
Кульминацией должна была стать наша с Маей «сцена». Самая тяжелая часть. Я знал от Веры, что она ходила по магазинам с подругой. Значит, мой подарок ей все еще небезразличен. Это придавало мне сил и одновременно делало все в миллион раз тяжелее.
Я подождал, пока она выйдет из университета одна. Я стоял в стороне, в тени, и наблюдал, как она идет, опустив голову, ее плечи были ссутулены. Она выглядела такой же измотанной, как и я. По–настоящему.
Я вышел ей навстречу. Она заметила меня и замедлила шаг, в ее глазах читалась надежда и осторожность.
– Мая, – начал я, и мой голос прозвучал хрипло и устало. Я не притворялся. – Нам нужно поговорить.
– Марк... – она посмотрела на меня, и я увидел в ее взгляде ту самую боль, которую я и боялся увидеть.
– Послушай, – я перевел дух, собираясь с силами, чтобы произнести заранее отрепетированную ложь. – Я не могу больше. Так не может продолжаться. Эта работа... она меня убивает. А ты... Ты напоминаешь мне о том, чего у меня никогда не будет. О нормальной жизни. Я не могу быть с тобой и одновременно делать то, что я делаю. Это... Это слишком.
Я видел, как ее лицо побелело. Глаза наполнились слезами, но она сглотнула и смотрела на меня с невероятным усилием.
– То есть... что? Ты говоришь... нам конец? – ее голос дрогнул.
– Да, – это слово вырвалось у меня, как выстрел. Оно обожгло горло. – Просто... забудь меня, Мая. Найди себе кого–нибудь... нормального. Ты заслуживаешь лучшего.
Я развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Я не мог смотреть ей в глаза. Каждый шаг отдавался болью в груди. Я слышал, как она резко всхлипнула позади, но не обернулся. Я должен был играть свою роль до конца – роль сломленного человека, который бежит от своего единственного шанса на спасение.
Я зашел за угол и прислонился к холодной стене, закрыв глаза. Где–то там, в толпе, наверняка были «они». Они должны были видеть это. Они должны были видеть, как агент Марк добивает себя окончательно, разрывая последние связи с миром.
В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Артёма.
Артём: Сработало. Двое на противоположной стороне улицы. Все видели. Отходи, группа прикрытия ведет их.
Я медленно выдохнул. План работал. Приманка была брошена. Грифон должен был клюнуть. Теперь он видел перед собой не опасного оперативника, а уязвимую, одинокую мишень, полную ненависти и отчаяния.
Но цена за это... Цена была ее разбитым сердцем. И моим собственным. Я продал наше «настоящее» ради того, чтобы подарить ей безопасное будущее. И самая ужасная ирония заключалась в том, что, ограждая ее от правды, я причинил ей самую сильную боль в ее жизни. И теперь мне предстояло жить с этим.
Мая.
Я поставила точку. Курсор мигал в конце последнего предложения, не практики, а всей работы. «Психологические механизмы совладания с ситуацией неопределенности у сотрудников профессий высокого риска». Диплом был готов. Полностью. Со всеми графиками, анализом данных, выводами по практической части, которую я собрала в диспансере.
Я должна была чувствовать триумф, огромное облегчение. А чувствовала лишь тяжелый камень на душе. Я распечатала всю стопку листов, аккуратно подшила ее в скоросшиватель и пошла в университет. Папка была увесистой, физическим воплощением месяцев труда. И горькой иронии.
Профессор Игнатьев принял ее с одобрительным кивком.
– Так, так, так... – он не спеша листал, задерживаясь на практической части, на графиках, где я анализировала стратегии выживания. – Очень добротно, Краснова. Очень. Чувствуется глубина проработки. И практическая часть сильная. Вы взяли реальные, живые кейсы.
Он отложил папку и снял очки.
– Но вы–то сами как? – его взгляд был пронзительным. – Выглядите, будто все эти механизмы совладания у вас на исходе. Я же предупреждал – это эмоционально истощающая тема. Не слишком ли близко к сердцу приняли то, что видели в клинике?
Я снова попыталась изобразить подобие улыбки. Выходило плохо.
– Нет, Сергей Викторович, с практикой все в порядке. Это... свои заботы. Просто волнуюсь, чтобы комиссия приняла работу без лишних вопросов.
Он покачал головой, но не стал допытываться.
– Не зацикливайся. Работа более чем достойная. Если на предзащите, которая через неделю, все пройдет хорошо – а я не сомневаюсь, – то на самой защите можно будет выдохнуть. Комиссия увидит качество. Голову выше, Мая. Все наладится.
«Все наладится». Пустые, ничего не значащие слова. Я поблагодарила и вышла, оставив у него свой законченный, идеальный диплом и свое разбитое, не поддающееся никакому анализу сердце.
И вот тогда, на улице, я увидела его. Марка. Он стоял в стороне, будто ждал меня. Увидев его, я на мгновение замерла, в душе вспыхнул дикий, наивный огонек надежды. Сейчас. Сейчас он подойдет и объяснит, что это был ужасный розыгрыш, что он все возьмет назад...
Он подошел. Его лицо было осунувшимся и каменным.
– Мая, – его голос был чужим, безжизненным. – Нам нужно поговорить.
Мы отошли в сторону, под оголенные ветки клена, почки на котором только–только начинали набухать.
– Я не могу больше, – он сказал это, глядя куда–то мимо меня. – Так не может продолжаться. Эта работа... она меня уничтожает. А ты... Ты – напоминание о том, чего у меня никогда не будет. О нормальной жизни. Я не могу быть с тобой и делать то, что я делаю. Это... кончено.
Я смотрела на него, не веря своим ушам. Это был не тот человек, который обещал попробовать. Не тот, что искал в моих глазах спасения.
– То есть... что? Ты говоришь... нам конец? – мой собственный голос прозвучал хрипло и неузнаваемо.
– Да, – это слово прозвучало как приговор. Окончательный и обжалованию не подлежащий. – Просто... забудь меня. Найди себе кого–нибудь нормального. Ты заслуживаешь лучшего.
Он развернулся и ушел. Быстро. Не оглядываясь. Я стояла и смотрела ему вслед, пока его спина не растворилась в толпе. Вся моя реальность рухнула в одно мгновение.
Дома я держалась из последних сил. Родители, конечно, заметили мою бледность и отсутствующий взгляд.
– Доченька, что–то случилось? Диплом защитила? – спросила мама.
– Все хорошо, – я снова натянула маску. – Просто устала. Очень. Профессор хвалил, сказал, все отлично.
Я ушла в свою комнату под предлогом, что хочу отдохнуть. И только когда за дверью воцарилась тишина, а на следующее утро родители ушли на работу, стены сомкнулись вокруг меня по–настоящему.
Я сидела на полу, прислонившись к кровати, и наконец разрешила себе плакать. Тихие, безутешные рыдания, от которых болело все тело. Мой взгляд упал на тонкий серебряный браслет на моей руке – он подарил его мне на Новый год, сказав с той своей редкой улыбкой: «Чтобы ты всегда помнила, что этот год начался с нас». На тумбочке лежала книга в роскошном переплете – сборник Агаты Кристи, который он вручил мне 14 февраля. «Чтобы у тебя всегда была хорошая история перед сном, даже если меня нет рядом».
А потом я посмотрела на красивую коробку, заботливо завернутую в подарочную бумагу. Внутри была та самая кожаная обложка для ежедневника. Подарок, который я уже никогда не смогу ему вручить. Подарок на его день рождения, который должен был стать символом нашего общего будущего.
Я обхватила коробку руками и снова зарыдала, уже громко, по–звериному. Он был моим первым. Первой настоящей, всепоглощающей любовью. Я верила в его «попробуем», я изучала его душу через учебники, я принимала все его странности и молчание. А он взял и разбил все в дребезги одним коротким диалогом.
Я плакала над браслетом, над книгой, над ненужным подарком. Плакала над своим дипломом, который был теперь не триумфом, а горьким памятником человеку–призраку, исчезнувшему из моей жизни так же внезапно, как и появившемуся в ней.
Мая.
Конец марта встретил город грязным подтаявшим снегом и пронизывающим ветром. Совсем как в моей душе.
Марк ушел. Бросил. Сказал, что «так будет лучше». Что я «заслуживаю нормальной жизни». Что он «не может быть тем, кто мне нужен». Ложь. Вся его прощальная речь была пропитана ложью, которую я, будущий психолог, слышала за версту. Но он был неумолим. Холоден, как этот мартовский лед.
Первые дни я ходила как в тумане. Просыпалась с ощущением ледяной пустоты под рёбрами. Практика, диплом, предложение Петровой – всё это казалось картонной декорацией к чьей– то чужой жизни. Я пыталась анализировать его поступок через призму теорий: избегающая привязанность, гиперответственность, желание защитить. Но теории не могли объяснить ту физическую боль, с которой я засыпала и просыпалась.
Адреналин, который раньше гасили его редкие сообщения, теперь бушевал во мне, не находя выхода. Мне нужно было действие. Боль, которая выведет из этого оцепенения. Или сила, которая вернёт ощущение контроля. И я знала, где её взять.
Идея пришла не внезапно – она подкралась, как холодный, спасительный наркотик. Я не просто хотела заглушить боль. Я хотела снова увидеть то, что видела. Не его – его там, конечно, не было. Но я хотела вернуться в ту среду, где всё было просто, чётко и жестоко. В мир, где не было места сантиментам, зато были правила, понятные границы и цена ошибки. Мир ночных дорог, приглушённых разговоров на заднем сиденье и абсолютной, безразличной анонимности. Там, за рулём, я была не брошенной девушкой, а функцией. Водителем. И в этой роли было странное, горькое успокоение. Возможно, я подсознательно надеялась снова почувствовать его мир изнутри. Ту опасность, которую он так тщательно от меня скрывал. Может, проехав по тем же ночным улицам, я хоть на шаг приближусь к пониманию. Или просто сломаюсь окончательно, что тоже казалось выходом.
Пальцы, холодные и уверенные, сами набрали знакомый номер из памяти. Я не думала, я действовала.
– Игорь? Это Мая. Я насчёт работы. Есть свободные смены?
Голос в трубке прозвучал удивлённо, но без лишних вопросов. Игорь никогда ни о чём не спрашивал – это было одним из главных правил.
– Мая? Давно не слышно. Конечно, есть. Когда сможешь выйти?
– Завтра, – ответила я в трубку.
– Договорились. Те же правила помнишь? – спросил Игорь своим ровным, безэмоциональным голосом.
– Помню.
– И ключевую фразу?
– «Меня прислал Игорь за ключами», – автоматически выдала я, и в горле встал комок. Ничего не изменилось. Этот мир стоял на месте, пока мой рухнул.
– Верно. Жду.
На следующий день нужно было сказать родителям. Я застала их на кухне: папа читал газету, мама что– то помешивала в кастрюле.
– Мам, пап, – начала я, стараясь говорить максимально спокойно. – Я снова устроилась на ту подработку. В ночную смену. В кол– центр.
Они переглянулись. В их глазах читалось беспокойство, которое я знала наизусть.
– Мая, зачем? – первым не выдержал папа, откладывая газету. – Мы же говорили. Теперь всё позади, я почти восстановился. Мы можем о тебе позаботиться. Учись спокойно.
Мама подошла и положила руку мне на лоб, как в детстве, проверяя температуру.
– Доченька, ты и так на нервах, вся какая– то… Студентка последнего курса, диплом, защита. Не надо лишней нагрузки.
Их забота обжигала, потому что была искренней и потому что я собиралась её обмануть.
– Всё под контролем, – уверенно сказала я, отводя мамину руку и садясь за стол. – Диплом дописан, осталось только подготовиться к защите. Практику закончила. А работа… мне нужны собственные деньги. Я скоро выпускаюсь, мне нужно привыкать работать самой. И… я хочу купить себе платье на выпускной. Сама. Особенное. Хочу почувствовать, что могу себе это позволить.
Я посмотрела на них, вкладывая в взгляд всю убедительность, на какую была способна. Это была не вся правда, но и не чистая ложь. Желание чувствовать контроль над своей жизнью, опираться только на себя – было самым настоящим.
Папа вздохнул. Мама покачала головой, но в её взгляде уже читалась капитуляция.
– Хорошо, – сказал папа. – Только, чур, не до изнеможения. И на такси, слышишь? Не пешком ночью.
– Конечно, пап. На такси, – пообещала я, зная, что поеду на «рабочей» машине, пока не сдам смену.
– И звони, как выйдешь! – крикнула мама мне вслед, когда я уже уходила в свою комнату переодеваться.
Вечером на парковке у гипермаркета стоял всё тот же белый внедорожник. И тот же Игорь, в той же немаркой куртке. Он осмотрел меня быстрым взглядом, кивнул.
– Машина чистая, бак полный. Правила те же. Клиентов сегодня двое. Маршруты в навигаторе. Смена до шести утра. – Он протянул ключи. – Рад, что вернулась. Хорошие водицы – редкость.
В его словах не было ни теплоты, ни любопытства. Была констатация факта. Мне это было нужно.
– Спасибо, – коротко бросила я, забирая ключи.
Первый заказ был простым: отвезти мужчину в дорогом пальто из ресторана в элитный жилой комплекс. Он весь путь молча листал телефон, не обращая на меня ни малейшего внимания. Я была частью интерьера. Это успокаивало.
Второй был сложнее. Мне пришлось ждать у входа в ночной клуб почти час. В салон ввалились трое – громкие, откровенно пьяные, от них пахло дорогим алкоголем и потом. Один из них, с наглым взглядом, присвистнул, усаживаясь прямо за моё сиденье.
– О, а шофер сегодня у нас симпатичный! – громко сказал он, и его дружки захихикали.
Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки, но не подала виду. Вспомнила инструкцию Игоря: «Не разговаривай, если не спрашивают. Веди. Твоя задача – руль».
– Адрес, пожалуйста, – сказала я ровным, безличным тоном, глядя в зеркало заднего вида, но не встречаясь с ним глазами.
– Адрес у нас, красотка, в раю! – захохотал он, но всё же выпалил улицу и номер дома.
Всю дорогу они громко обсуждали какие– то сделки, отпускали похабные шутки, и я чувствовала на затылке его наглый, оценивающий взгляд. Я крепко вцепилась в руль, сосредоточившись на дороге, на разметке, на светофорах. Включала и выключала поворотники с механической точностью. Каждую минуту я боялась, что он дотронется до моего плеча, скажет что– то ещё. Но они просто вывалились у нужного дома, шумные и небрежные, сунув в окошко пачку купюр, даже не посмотрев на сдачу.
Когда они скрылись за дверью подъезда, я опустила голову на руль. Дрожь, которую я сдерживала всю дорогу, вырвалась наружу. Горло сжало. Но я не позволила себе заплакать. Не здесь. Я глубоко вдохнула, завела машину и поехала на точку, чтобы ждать следующий заказ или конца смены.
Часы между заказами были самыми тяжёлыми. Я останавливалась в тёмных переулках, глушила двигатель и сидела в полной тишине. И вот тогда, когда вокруг не было никого, когда меня не видел ни один клиент, ни Игорь, ни родители, я позволяла себе ронять слёзы. Они текли молча, горячими струями по щекам, растворяя тушь. Я плакала не от страха перед пьяными хамами. Я плакала от пустоты, в которой не было Марка. От ярости на его решение. От собственного бессилия что– либо изменить. Я выла внутри, а снаружи лишь глухо всхлипывала, уткнувшись лицом в холодное окно. Потом вытирала лицо, поправляла волосы, смотрела на своё заплаканное отражение в зеркале и говорила себе: «Соберись. Ещё немного».
Под утро, в пять тридцать, Игорь прислал сообщение: «Смена окончена. Машину на место. Отчёт завтра». Я отвезла внедорожник на парковку. Было холодно и темно. Улицы пустынны.
Я шла домой, чувствуя себя абсолютно опустошённой. Физически – от ночи за рулём. Душевно – от слёз, выплаканных в одиночестве, и от постоянного, изматывающего напряжения. Тело ныло, веки слипались. Но внутри не было облегчения, которое я, возможно, подсознательно искала. Была только тяжёлая, серая усталость и та же самая, никуда не девавшаяся боль.
Ключ повернулся в замке тише обычного. В квартире пахло сном и спокойствием. Я сняла обувь, на цыпочках прошла в свою комнату и упала на кровать, даже не раздеваясь. За окном уже серело. Ещё один день без него был прожит. Ценой в ночь, полную чужих голосов, наглых взглядов и тихих, одиноких слёз в темноте.
Артём
Пять утра. Город только начинал шевелиться, сонно моргая жёлтыми фонарями. Я вырулил с пустынной трассы на парковку у ТЦ «Глобус» – нужно было забрать кое–какие «закладки» с прошлой операции, пока народ не понаехал. Притормозил в тени, гася фары, и стал ждать, когда дворник пройдёт в свой угол. И в этот момент увидел её.
Белый Land Cruiser плавно закатился на пустующее место в пятидесяти метрах от меня. Из–за руля вышла Мая. Я моргнул, решив, что не выспался. Мая? В пять утра? На парковке у гипермаркета? Это не укладывалось ни в какие рамки. Она выглядела измотанной, в простых джинсах и тёмной куртке, но движения были уверенными – она явно знала, что делает.
Пока я пытался сообразить, что происходит, к машине подошёл Игорь. Старый знакомый. Увидев его, всё внутри у меня насторожилось. Игорь «Бывший». Когда–то он был одним из нас, оперативником, одним из лучших. Пока на одной зачистке не перешёл черту, которую даже мы стараемся не переступать. Начальство решило не выносить сор из избы, но и держать его рядом больше не могло. Ему дали уйти «по–тихому». С тех пор он вёл свой тёмный, полулегальный бизнес – служба «трезвых водителей» для тех, кому нужно перевезти что–то или кого–то без лишних вопросов. Мы его не трогали, он нас не трогал. Немой договор.
И вот сейчас Игорь что–то коротко сказал Мае, и она, кивнув, протянула ему ключи. Он в ответ достал из кармана пачку купюр и начал неспеша отсчитывать. Она брала деньги. Она работала на него.
Адреналин резко ударил в голову. Всё про Марка, про его «уход для её же блага», про нашу с ним молчаливую договорённость её оберегать – всё это взлетело на воздух от одного этого кадра. Не думая, я распахнул дверь и вышел.
– Мая! – крикнул я через парковку.
Она вздрогнула так, будто её ударили током, и резко обернулась. Увидев меня, её лицо побелело, в глазах мелькнул чистый, животный ужас, а затем – смущение и злость. Игорь тоже поднял голову. Его лицо осталось каменным, лишь брови чуть поползли вверх.
– Артём, – произнёс он ровно. – Раненько.
– Игорь, – кивнул я, не отводя глаз от Маи. Подошёл ближе. – Что происходит?
– Работаю, – выдавила она, пряча деньги в карман. Голос дрогнул, но взгляд упёрся в меня с вызовом. – Это что, запрещено?
– На него? Запрещено, – я кивнул в сторону Игоря. – Ты вообще в курсе, кто он?
– Я знаю, что мне платят честно за работу, – парировала она, но я видел, как дрожат её пальцы, сжимающие ключи.
Игорь наблюдал за этим диалогом с отстранённым интересом бывалого опера, которого уже ничем не удивить.
– Девочка рулит хорошо, не болтает, – вставил он своё веское слово. – Редкость. А твои дела, Артём, меня не касаются. Как и мои – твои. Мы договорились.
– Сейчас касаются, – отрезал я и, не дав Мае опомниться, взял её за локоть. – Пойдём. Твоя смена закончилась.
– Артём, отпусти! Что ты себе позволяешь? – она попыталась вырваться, но я уже вёл её к своей машине.
– Спасибо за работу, Мая, – раздался сзади спокойный голос Игоря. – Будут вопросы – звони.
Я втолкнул её на пассажирское сиденье, сел за руль и вырулил с парковки. В салоне повисло тяжёлое молчание.
– Объясни, – сказал я, не глядя на неё. – Сейчас же. Почему? Денег не хватает?
Она фыркнула, и в этом звуке было столько горькой насмешки, что мне стало не по себе.
– Это не в первый раз, Артём. Я знаю, что делаю. На втором курсе еще устроилась, чтобы заработать на лекарстве папе, еще и новый ноутбук нужен был. Маминой зарплаты… не хватало на всё.
Я молчал, глядя на дорогу.
– А сейчас–то зачем? – спросил я. – Сейчас–то зачем тебе это?
Она долго не отвечала, смотрела в окно.
– Мне нужен был адреналин, – наконец тихо сказала она. – Какая– то другая боль. Чтобы заглушить свою. А ещё… – она повернула ко мне лицо, и в её глазах горел странный, смешанный с отчаянием интерес. – Я хотела снова увидеть этот мир. Мир тонированных стёкол, где всё решают на ходу и не задают лишних вопросов. Мир, к которому он принадлежит. Кем вы вообще работаете, Артём? Почему я не могу ничего знать? Почему всё должно быть покрыто этой… этой секретностью, из– за которой люди уходят, даже не объяснившись?!
В её голосе сорвалась дрожь. Она не рыдала, но слёзы стояли в глазах. И в этот момент я увидел в ней не хрупкую девушку, которую нужно оберегать, а сильного, отчаянного человека, который готов лезть в самое пекло, чтобы понять или просто чтобы почувствовать что–то, кроме боли.
– Мы работаем, чтобы такие, как Игорь, не стали править балом, – грубо ответил я, потому что по– другому не мог. – А секретность… Она иногда спасает жизни. В том числе и твою. Марк не просто так ушёл. У него были… есть на то причины. Железные.
– Прекрасные причины, – она язвительно бросила. – От которых только хуже.
Я остановился у ее подъезда. Она даже не спросила, откуда я знаю адрес.
– Больше ты к Игорю не выйдешь. Это не обсуждение.
– Хорошо, но, Артём... я знаю, что вы с ним не простые «аналитики». Обещай, что с ним все будет хорошо.
– Обещаю.
–Я думаю, Марк бы не одобрил твою работу, Мая, поэтому лучше готовься к диплому– сказал я, прежде чем она вышла.
Она слабо улыбнулась.
–Спасибо, Артём. Ты настоящий друг.
Она вышла и, прежде чем скрыться в подъезде, помахала мне рукой. Я мигнул фарами в ответ.
Ценой всего, – пронеслось у меня в голове. Как у того фиолетового сумасшедшего из комиксов. Мы выигрываем эту войну ценой сломанных сердец и притворства.
Постояв еще немного, я поехал к Марку. Он должен знать, через что она проходит. Должен знать, что его «хрупкая» Мая ломается, и виной тому – их общий спектакль.
На часах было 05:26. Свет в его окне горел. Я проверил, нет ли за мной хвоста, и, убедившись в чистоте, направился к его дому.
Зная, что в его квартире может быть прослушка, я нацарапал записку в машине на клочке бумаги:
«Твоя Мая сегодня работала на Игоря. Я ее оттуда выдернул. Цела. Ищет способы забыть тебя. Пусть это будет для тебя еще одним стимулом покончить с Грифоном. Чтобы ты мог однажды узнать ее настоящую».
Я постучал. Дверь открылась почти мгновенно.
–Чего тебе? – его голос был обструганным, как скала.
–Да так, заехал проведать напарника, – я вошел и сунул ему в руку смятый листок. – Знаешь, Марк, ты выглядишь уставшим. Тебе бы собраться и вернуться в строй. – Мой настоящий смысл: «Соберись. Она страдает. Держись ради нее».
Он пробежался глазами по тексту. Его лицо исказилось от боли и гнева. Я видел, как он сжимает кулаки, как ему хочется все бросить и бежать к ней.
–Почему бы тебе не пойти со своими советами... – он начал грубо, но его взгляд говорил другое. «Спасибо. Я сделаю все, чтобы вернуться к ней и узнать ее заново».
–Ладно, как знаешь, – я развернулся к выходу. – Я пошел.
Марк ничего не ответил, лишь сжал в руке записку так, что кости побелели.
Миссия выполнена. Он предупрежден. Теперь у него есть еще одна, очень личная причина, чтобы уничтожить Грифона.
Марк.
Вернувшись после «разрыва» с Маей, я не поехал в офис. Вместо этого я отправился в самый захудалый бар на другом конце города, тот, где пахло дешевым пивом и отчаянием. Я сидел в углу, передо мной стоял стакан с виски, который я лишь изредка подносил к губам, но не пил. Моя задача была – выглядеть как человек, который пытается напиться до беспамятства.

