
Полная версия:
Личная цель
Допрос Веры
Веру не поместили в «аквариум», но допрашивали в её же диспетчерской, что было, возможно, ещё более унизительно. Два «Смотрителя» стояли у её стола, пока она, не отрываясь, смотрела на мониторы, отвечая на их вопросы.
– Почему не предупредили группу об обнаружении скрытого выхода?
– Данные о планировке были неполными. Архивные чертежи его не показывали, – её пальцы продолжали бегать по клавиатуре, будто параллельно с допросом она вела ещё три операции. – Я обнаружила тепловые следы в смежном здании за 47 секунд до потери связи. Предупредила. Помехи и глушилка не позволили сообщению дойти.
– Вы могли отозвать группу раньше.
– На основании чего? – впервые она подняла на них взгляд, и её зелёные глаза были холодны. – Повышенной активности, которая могла быть обычной процедурой загрузки? Я действовала в рамках протокола. Вывести группу без веских оснований – саботировать операцию.
Один из «Смотрителей» попытался надавить.
– Ваша ошибка едва не привела к потере трёх ключевых оперативников.
Вера наклонилась ближе к монитору, её голос стал тише, но от этого только опаснее.
– Моя работа – анализ данных, а не ясновидение. Я предоставила группе всю имеющуюся информацию. Их задача – действовать на месте. Если вы хотите, чтобы я принимала тактические решения за штурмовые группы, измените мой должностной регламент. До тех пор – не мешайте мне работать. У меня как раз идёт отслеживание финансовых потоков Грифона, которые вы, похоже, упустили.
«Смотрители» переглянулись. Спорить с Верой, погружённой в её цифровые джунгли, было бесполезно и даже опасно. Они отступили, оставив её разбираться с последствиями провала, который она всегда считала неизбежным при столкновении с противником уровня Грифона.
Третьи сутки. Разговор с Васильевичем
Наконец, на третьи сутки, дверь открылась и на пороге появился Васильевич. Он вошёл один, без своих «Смотрителей», и дверь бесшумно закрылась за ним. Он молча сел напротив, его пустой взгляд утяжелился редкой концентрацией.
– Докладывай. Только суть. Только то, что не вошло в протокол.
Я сел, положив руки на колени, чтобы скрыть лёгкую дрожь в пальцах, и начал. Без эмоций, сухо. Я подробно описал, как нас выманили и окружили. Подчеркнул, что это была не наша инициатива, а продуманная ловушка. Его месть за брата. Его желание не просто уничтожить нас, а разобрать по винтикам, вывернуть наизнанку всю нашу агентурную сеть.
Васильевич слушал, не перебивая. Когда я закончил, в кабинете повисла тягучая тишина.
– Хорошая работа, Марк, – наконец произнёс он, и в его голосе не было ни капли одобрения. Эти слова звучали как холодная констатация факта. – Ценная информация. Впервые у нас есть психологический портрет, мотивация. Мы знаем, с чем имеем дело. Не просто с мафиози. С мстителем. С фанатиком.
Я кивнул. В груди что–то болезненно сжалось. Хорошая работа. Я только что выслушал исповедь человека, который поклялся уничтожить всё, чему я служу, и мой начальник хвалил меня за это.
– Но, – Васильевич продолжил, и его голос приобрёл стальные нотки, – ты стал для него личностью. Он вышел на контакт именно с тобой. Ты – его проводник в нашу систему. Он вложил тебе в голову свой манифест. И теперь ты – фактор риска номер один.
Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Я знал, что это последует.
– Пока наши специалисты не дадут добро, ты отстранён от любой оперативной работы. Полностью.
Это был не просто выговор. Это была изоляция. Меня выдёргивали из игры в самый критический момент.
– Я понял, – мои собственные слова прозвучали глухо и отчуждённо.
– Бездействовать ты, однако, не будешь, – Васильевич откинулся на спинку кресла. – У нас прибыло пополнение. Зелёные, горячие, полные идиотских иллюзий. Будешь их тренировать. Вложишь в них то, что знаешь. Научишь их выживать. Это не предложение. Это приказ.
Это была пощёчина. Горше, чем любая критика. Учитель. Консультант. Отставить в сторону, как отработанный материал, но при этом заставить работать. В его глазах я читал не презрение, а холодный, выверенный расчёт. Он не наказывал меня. Он меня обезвреживал. И использовал. Я был слишком ценным активом, чтобы просто выбросить, но и слишком засвеченным и потенциально скомпрометированным для продолжения игры.
– Я понял, – повторил я.
Васильевич изучающе посмотрел на меня, затем продолжил.
– Что касается твоей команды… Артём и Ворон прошли через стандартные процедуры. Их версии событий полностью совпадают с твоей, что говорит в вашу пользу.
Я молча кивнул, представляя, как это происходило. Артём, вероятно, ерзал на стуле и язвил в ответ на каждый вопрос. Ворон отвечал скупыми, выверенными фразами, как всегда.
– Артём подтвердил, что решение о штурме было единственно возможным в сложившихся обстоятельствах, – продолжил Васильевич. – Хотя и получил выговор за излишнюю эмоциональность во время допроса.
Это звучало как Артём – горячиться даже когда от него требовалось только правдиво рассказать о случившемся.
– Ворон предоставил исчерпывающий отчёт о своих действиях, – Васильевич слегка покачал головой. – Настолько детальный, что у следователей не осталось вопросов. Холодная, безупречная работа, как и всегда.
– А Вера? – уточнил я.
– Сову допрашивали прямо на рабочем месте, – в голосе Васильевича прозвучала лёгкая усмешка. – Она успевала отвечать на вопросы и параллельно отслеживать финансовые потоки Грифона. Когда следователи попытались давить, она поставила их на место, напомнив о должностных регламентах.
Это была Вера – всегда на несколько шагов впереди всех, даже во время допроса.
Васильевич отложил планшет.
– В целом, команда показала хорошую слаженность. Но факт остаётся фактом – вы попали в ловушку. Грифон теперь знает вас в лицо. Всех, кроме Веры. Она осталась в тени, и это наше единственное преимущество.
Он прошёлся по кабинету, его взгляд стал расчётливым.
– Артём и Ворон, – продолжил Васильевич, – пока будут на вспомогательных операциях. Сбор информации, проверка второстепенных целей. Ничего, что может снова вывести их на радар Грифона.
– Они не согласятся, – заметил я. – Особенно Артём.
– Их согласие не требуется, – холодно парировал Васильевич. – Это приказ. Пока не пройдём полную проверку на утечки и не убедимся, что Грифон не внедрил в нашу систему слежку за вами, вы трое – потенциальные мишени. Я не могу рисковать ключевыми оперативниками.
Он снова сел за стол, его взгляд стал тяжёлым.
– Твоя задача, Марк, не только обучать новичков. Присматривай за ними. Среди них должен быть тот, кто сможет возглавить операцию против Грифона, когда придёт время. Поэтому вы не будете на передовой, пока мы не будем уверены.
Я сжал кулаки под столом. Он был прав, и от этого было ещё горче. Нас отстраняли от нашей же войны.
– Я понял, – сказал я, вставая. – Когда начинать?
– Завтра в 08:00 в учебном центре. Первая группа из шести человек. И, Марк… – он посмотрел мне прямо в глаза, – не подведи. Грифон ищет слабые места. Не дай ему найти их в наших новых кадрах.
После карантина
Я вышел из «аквариума». Дверь бесшумно закрылась за мной, словно за могильной плитой. Моя война с Грифоном только началась, а меня уже объявили шахматной фигурой, которую слишком опасно двигать.
Я стоял посреди коридора, чувствуя, как ярость и бессилие разрывают меня изнутри. Первым делом я пошёл к Артёму и Вере.
Они были на своих местах в диспетчерской. Артём что–то яростно доказывал, размахивая руками, Вера, как всегда, уткнулась в экран, её лицо было невозмутимым. Увидев меня, Артём замолчал на полуслове. По их лицам я понял – они уже всё знали.
– Ну что, кэп, как приём у главного? Дали конфетку или отчитали как провинившегося школьника? – попытался пошутить Артём, но шутка не удалась. Его улыбка была вымученной.
Я проигнорировал его реплику. Мой взгляд был достаточным ответом. Я перевёл взгляд на Веру, потом снова на Артёма.
– Он знает, – сказал я тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало чётко. – Грифон. Он провёл своё расследование. Он знает про Маю.
Воздух в комнате вымер. Даже Вера оторвалась от монитора. Артём побледнел.
– Что? Как? Ты же… мы же… – он беспомощно замолчал.
– Он не супермен, Артём, – голос мой стал жёстким. – Он хороший аналитик. Лучший, возможно. Он изучал нас, меня… Он знает, что она для меня значит. И теперь она – точка давления. Слабость. Он будет использовать её, чтобы выйти на меня. Чтобы сломать.
– Чёрт, – Артём был искренне подавлен. – И что теперь? Докладывать Васильевичу? Они поставят на неё официальную охрану, изолируют…
– Нет! – моё слово прозвучало резко, как выстрел. Я видел, как Вера внимательно смотрит на меня. – Официальная охрана только привлечёт к ней внимание. Сделает её мишенью для всех, кто захочет нанести удар по Грифону или по нам. И… я не доверяю никому. После того, как нас так легко подставили в Риге, я не уверен, что утечки нет здесь.
Вера молча смотрела на меня несколько секунд, её зелёные глаза были серьёзны. Потом она резко развернулась к своим мониторам, и её пальцы взметнулись над клавиатурой.
– Дай мне двенадцать часов, – сказала она без предисловий, её голос был ровным и деловым, но в нём я услышал нечто большее, чем просто профессиональный интерес. – Я усилю мониторинг всех её цифровых следов. Проведу анализ её окружения. Но если Грифон захочет подобраться к ней физически… Мои возможности ограничены.
– Я знаю, – прервал я её. – Я сам.
По крайней мере, с цифрового фронта за Маей будет присматривать лучший.
– Спасибо, Вера, – сказал я просто, и в этом слове была целая пропасть признательности, которую мы никогда не озвучивали.
Она лишь махнула рукой, уже погружаясь в поток данных.
– Не благодари. Просто делаю свою работу. И, Марк… – она на секунду оторвалась от экрана, – будь осторожен. Теперь за тобой наблюдают не только враги.
Я кивнул. Я и сам это понял, выходя из «аквариума».
Артём выдохнул, видимо, тоже почувствовав облегчение, что мы нашли хоть какое–то решение.
Мысль о ней, одной и беззащитной, жгла меня изнутри. Я не отправлю ей сообщение. Не предупрежу. После всего, что произошло, мне нужно было увидеть её своими глазами. Убедиться, что она цела. Просто постоять рядом, даже если она этого не узнает. И даже если за мной сейчас следят «Смотрители» Васильевича.
– Я поеду к ней. – Я не ждал возражений. И не получил их.
Я вышел из диспетчерской и быстрым шагом направился к гаражу. Приказы приказами, угрозы угрозами. Но прямо сейчас она была где–то там, в ночном городе, и над ней нависла тень, о которой она даже не подозревала.
Я сел в машину, резко завёл двигатель и выехал на ночную улицу, сливаясь с потоком огней.
Офис, Грифон, приказы Васильевича, карантин – всё это отступило на второй план. Осталось только одно – необходимость быть рядом. Увидеть её. Убедиться. Хотя бы в этот вечер.
И понять, что моя личная война только что перешла на новый, куда более опасный виток.
Мая.
Осень сдавала свои позиции с неохотой, цепляясь за город мокрыми, бурыми листьями и хмурым небом. Но зима уже посылала первые весточки – по утрам на лужах появлялся хрупкий ледок, а воздух становился острым и колючим, обещая скорый снег.
Моя жизнь сузилась до размеров библиотеки, аудиторий и собственного стола, заваленного конспектами и распечатками. Последний курс набирал обороты с безжалостной скоростью. Диплом из далёкой абстракции превратился в монолитный проект, поглотивший всё моё время и силы.
Профессор Игнатьев вёл последнюю лекцию перед зачётной неделей. Тема была «Клинические проявления посттравматического стрессового расстройства». Он методично, почти монотонно разбирал диагностические критерии: повторное переживание травмы, избегание триггеров, негативные изменения в мышлении и настроении, гипервозбуждение нервной системы.
– Обратите внимание на гипербдительность, – его сухой, лишённый эмоций голос заполнил тишину аудитории. – Постоянное сканирование окружающей среды на предмет угрозы, даже когда объективной опасности нет. Невозможность расслабиться, ожидание худшего. Этот симптом часто сочетается с повышенной стартовой реакцией – человек вздрагивает от любого неожиданного звука.
Я машинально записывала, но где–то внутри кольнуло. Слишком знакомо.
Марк исчез. Прошло больше недели с тех пор, как он молча, с тёмным, горящим взглядом, проводил меня до подъезда. С тех пор мы не виделись.
Я честно пыталась сосредоточиться на учёбе. Сидя в библиотеке с Аленой, я перечитывала конспекты по психопатологии, но строчки о навязчивых состояниях и деперсонализации сливались в один тревожный узор. Мой диплом о психологических механизмах совладания со стрессом вдруг показался не научной работой, а отчаянной попыткой понять человека, которого я, как выяснилось, почти не знала.
Алёна, к моему удивлению, тоже поддалась всеобщей панике. Последние полторы недели мы проводили вечера вместе, уткнувшись в ноутбуки, прерываясь лишь на чай и бесконечные жалобы.
– Я больше не могу смотреть на эти графики! – простонала она, откидываясь на спинку стула в моей комнате. – Это же просто издевательство! Кто придумал, что на последнем курсе должно быть так много всего?
– Тот же кто придумал, что мы должны спать по четыре часа, – усмехнулась я, растирая уставшие глаза.
– Слушай, – Алёна вдруг оживилась, – может, в пятницу вечером выберемся куда–нибудь? В кино или просто в кафе? А то я скоро срастусь с этим стулом. Сергей уже обижается, говорит, что я его забыла. А я просто не могу, у меня голова кипит от этих цифр!
– Неплохая идея, – задумалась я. – Действительно, нужно проветриться. А то я уже начала разговаривать с учебниками.
– О, это у нас профессиональное, – засмеялась Алёна. – Психологи всегда сначала разговаривают с книгами, потом с пациентами. Главное – не перепутать.
Мы рассмеялись, и на душе стало чуть легче. Хотя бы на минуту.
На паре по нейропсихологии меня догнал Миша. Он выглядел немного озадаченным, но не потерянным, скорее – погружённым в свои мысли.
– Мая, привет! – он улыбнулся. – Не подскажешь, у Игнатьева строго с оформлением списка литературы? Марина парится над своим дипломом, а я вызвался помочь, но в этих ГОСТах сам чуть не плаваю.
– О, это моя любимая тема, – усмехнулась я. – Давай покажу, я как раз на днях разбиралась.
Мы устроились в читальном зале, и я объясняла ему тонкости оформления. Было легко и просто. Весь тот неловкий флер от нашего прошлого разговора окончательно рассеялся, сменившись старой, доброй дружбой.
С того дня мы стали иногда вместе готовиться к сессии. Сидели в библиотеке, заказывали по две порции кофе и часами разбирали сложные темы. Миша оказался очень вдумчивым и старательным студентом. В его компании я могла расслабиться, пошутить, пожаловаться на заумность преподавателей. Он был моим якорем в привычном, понятном мире однокурсников и лекций.
И было приятно видеть, как он заботится о Марине, даже в таких мелочах, как помощь с библиографией. Это говорило о нём как о надёжном и внимательном человеке, и я была искренне рада за них обоих.
Как–то раз мы втроём сидели в библиотеке – я, Миша и Марина. Мы решали тесты, и атмосфера была по–дружески непринуждённой. Марина, отрываясь от конспекта, вдруг спросила:
– Мая, а у тебя кто–то есть? Ты в последнее время какая–то... другая. То в телефоне, то в окно смотришь, словно ждёшь кого–то.
Я смутилась, но отрицать было бессмысленно.
– Да, есть, – призналась я. – Правда, сейчас его снова нет. Работа.
Марина с искренним удивлением подняла брови.
– Правда? А я и не знала! И кто этот счастливец?
Миша, сидевший рядом, посмотрел на меня с улыбкой в глазах, дав понять, что всё нормально и я могу спокойно говорить.
– Он... очень занятой человек, – уклончиво ответила я. – Сложная работа, частые командировки.
Позже, когда Марина ненадолго отлучилась, Миша осторожно спросил:
– С ним всё хорошо? Ты и правда часто в окно смотришь. Не на пары, а куда–то далеко. Беспокоишься?
Я не стала врать. С Мишей это было бессмысленно.
– Не знаю, Миш. Его долго нет. И да, я беспокоюсь.
– Понимаю, – он кивнул, и в его глазах не было ревности, лишь искреннее участие. – Если что, я рядом. Можешь звать в любое время. На пары, в библиотеку, или просто поболтать. Иногда проговорить – уже легче.
– Спасибо, – я положила руку ему на рукав. – Ты настоящий друг.
Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что–то грустное, но принятое. В этот момент вернулась Марина, и атмосфера снова стала лёгкой.
Было приятно знать, что у меня есть такие друзья, с которыми можно быть собой – даже когда внутри бушует буря неопределённости.
Дома мама, как всегда, ждала меня на кухне с чашкой чая. Её взгляд, опытный и цепкий, сразу отметил мою усталость.
– Задержалась в библиотеке? – спросила она, но её взгляд скользнул по моему лицу, выискивая ответы на не заданные вопросы. – Мая... С тобой всё в порядке? Ты бледная.
– Всё хорошо, мам. Сессия. Просто устала.
– Это... Он? – спросила мама прямо, отложив полотенце. – Тот самый парень? Марк? Вы поссорились?
– Нет, мы не ссорились, – вздохнула я, садясь напротив. – Его просто... нет. Уехал. По работе.
– И что это за работа такая? Ты уверена, что всё... нормально? Может, он...
– Мам, пожалуйста, – я прервала её, чувствуя, как по лицу разливается краска от досады и беспомощности. – Не надо. Я не хочу это обсуждать. Я сама ничего не понимаю.
Мама внимательно посмотрела на меня, и в её глазах я увидела целую бурю – беспокойство, любопытство и ту самую материнскую тревогу, которую не скрыть.
– Хорошо, – сдалась она, но её тон говорил, что разговор не окончен. – Только помни, дочка. Сердце сердцем, а голова на плечах тоже должна оставаться. Ты у нас умная. Не дай себя запутать.
Я кивнула и ушла в свою комнату, прижав пальцы к вискам. Она была права. Голова должна оставаться на плечах. Но как сохранить рассудок, когда всё внутри сжимается от неизвестности и тихого, холодного страха?
Я открыла учебник. «Реакция на стресс: повышенная бдительность, нарушение концентрации, навязчивые мысли».
Я закрыла его.
Не нужно было быть психологом, чтобы поставить себе диагноз.
Я снова посмотрела на телефон. Ничего. Лишь тишина, которая звенела в ушах громче любого сообщения.
Где ты, Марк? И что с тобой происходит?
Марк.
Машина мягко катила по уже заснеженным улицам. Я сжимал руль так, что кости белели.
Четыре дня. Четыре дня карантина, допросов, унизительных проверок и леденящего душу ощущения, что я под колпаком у своих же. Всё это время единственной мыслью, которая меня держала, был её образ.
Я не писал. Не мог. Любой контакт с ней сейчас – риск. Для неё. Для нас. Я глотал свою ярость, проходя бесконечные тесты, и вот, получив эту призрачную свободу, я направил машину к её дому.
Я ехал не с мыслью объяснять или оправдываться. Просто хотел её увидеть. Убедиться, что она в порядке. Что она есть.
Я припарковался в отдалении, оттуда, где виден её подъезд. И стал ждать.
Стемнело быстро. Фонари зажглись, отбрасывая на снег длинные тени. Я уже начал думать, что не дождусь, когда дверь подъезда открылась и вышла она.
В лёгком пальто, наспех накинутом поверх домашнего свитера. В джинсах и ботинках, в которых обычно ходит в универ. Волосы слегка растрёпаны, в руке – пакет с мусором. Видимо, выскочила на минуту.
Она замерла, увидев знакомую машину. Пакет выпал из рук.
Я вышел.
Она смотрела на меня несколько секунд, а потом… улыбнулась. Так, как умеет только она – светло, тепло.
– Живой, – выдохнула она.
– Живой, – ответил я, чувствуя, как внутри что–то разжимается.
Она подошла ближе, остановилась в шаге. Ни слёз, ни упрёков. Только смотрела, изучала, будто проверяла, всё ли на месте.
– Садись, – открыл перед ней дверь. – Посидим? В машине. Холодно.
Она улыбнулась снова и села.
Мы сидели в машине, не говоря ни о чём важном. Она рассказывала про учёбу, про то, как Алёна пыталась затащить её в клуб, но они в итоге просто сидели в кафе и ели десерты. Про то, что написала целый кусок диплома и даже Игнатьев похвалил.
Я слушал и чувствовал, как отпускает. Как бетонная плита, которая давила на грудь все эти дни, рассыпается в пыль.
– Ты не представляешь, как я рада, что ты вернулся, – вдруг сказала она, глядя в окно. – Я, конечно, понимаю, работа… Но всё равно.
– Понимаю, – ответил я. – Я тоже рад, что вернулся.
Она повернулась ко мне и улыбнулась. Легко, без напряжения.
В этот момент я понял, что ничего не нужно объяснять. Она просто приняла. Приняла, что я есть. Что я возвращаюсь. Что иногда исчезаю.
И этого было достаточно.
Мая.
Вечер выдался морозным и ясным. Я сидела в своей комнате, пытаясь вникнуть в очередную главу по психологии личности, но мысли разбегались. За окном кружился снег, и на душе было как–то… пусто.
– Мая! – крикнула мама из кухни. – Вынеси мусор, а то завтра забудешь!
Я вздохнула, накинула пальто прямо поверх домашнего свитера, сунула ноги в первые попавшиеся ботинки и вышла. Мусорный бак во дворе – дело двух минут.
Я уже почти дошла до бака, когда боковым зрением зацепила знакомый силуэт.
Чёрный внедорожник. Припаркован чуть поодаль, в тени деревьев. Я замерла, вглядываясь.
Из машины вышел он.
Марк.
Пакет с мусором выпал из моих рук и глухо шлёпнулся в сугроб. Я не двинулась с места. Просто смотрела, как он идёт ко мне через двор, не спеша, но уверенно. В тёмном пальто, с усталым, но таким родным лицом.
– Живой, – выдохнула я, когда он подошёл вплотную.
– Живой, – ответил он, и в его глазах мелькнуло что–то тёплое.
Я улыбнулась. Глупо, широко, во весь рот. Просто от того, что он здесь.
– А я мусор вышла, – сказала я и показала на пакет, валяющийся в снегу. – Типа того.
Он посмотрел на пакет, потом на меня, и уголки его губ дрогнули.
– Вижу.
– Ты надолго? – спросила я, чувствуя, как внутри разливается тепло.
– На этот раз – да. – Он помолчал. – Посидим? В машине. Холодно.
Я кивнула. Мы подобрали пакет, донесли до бака, и через минуту я уже сидела на пассажирском сиденье, вдыхая знакомый запах кожи и его парфюма.
В машине было тепло. Он включил печку, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза на секунду. Я смотрела на его профиль, на тени под глазами, на то, как расслабляются плечи.
– Устал? – спросила тихо.
– Есть немного, – он открыл глаза и повернулся ко мне. – Но сейчас уже легче.
Мы молчали. Это было хорошее молчание – не тягостное, а уютное. Снег падал на лобовое стекло, дворник смахивал его, и снова налетал новый.
– Ты не представляешь, как я рада, что ты вернулся, – сказала я, глядя на снежинки. – Я, конечно, понимаю, работа… Но всё равно.
– Понимаю, – ответил он. – Я тоже рад.
Он не объяснял, где был. Не оправдывался. И мне вдруг стало легко от того, что я не требую объяснений. Он здесь. Он жив. Остальное неважно.
Мы просидели так минут двадцать. Он рассказал, что теперь будет работать в городе, график станет более предсказуемым. Я рассказала про учёбу, про диплом, про то, как мы с Аленой собирались в кино, но в итоге залипли в кафе.
Потом он проводил меня до подъезда. Снег кружился в свете фонаря, и тишина между нами была уже не тяжёлой, а мирной, наполненной тихим облегчением.
– Спасибо, что приехал, – сказала я, поднимая на него взгляд.
– Я всегда буду приезжать, – ответил он тихо.

