Читать книгу Дочь ойратского хана (Адам Базарский) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Дочь ойратского хана
Дочь ойратского хана
Оценить:

3

Полная версия:

Дочь ойратского хана

Бой продолжился на земле, и это была совсем другая схватка, где нет коней и нет правил, где решают только сила и хитрость, где каждый удар может стать последним. Казах был сильнее, и каждый его удар отбрасывал Самбуу назад, и ноги его скользили по песку, и он чувствовал, как силы тают, как мышцы наливаются свинцом, как дыхание становится все короче и хриплее. Самбуу был быстрее, он вертелся ужом, уклонялся, нырял под удары, как ласточка под струями дождя, но силы его таяли на глазах, и пот заливал глаза, и соленый вкус его смешивался с кровью. Казах в конце концов, улучив момент, выбил меч из его руки, и клинок, звякнув, отлетел в сторону, а затем выбил и кинжал, и он упал в пыль в двух шагах. Самбуу остался безоружен, и в груди его холодом разлилось отчаяние.

Казах рассмеялся, и смех его был похож на грохот камней, скатывающихся с горы, на рев быка, почуявшего кровь. Он схватил Самбуу своими огромными лапищами, поднял его над головой, как мешок с мукой, как тряпичную куклу, и бросил через себя борцовским приемом, с такой силой, что земля под Самбуу вздрогнула. Самбуу грохнулся на землю, и кольчуга лязгнула, и кости его застонали от боли, и в глазах снова потемнело. Казах подошел, поднял его снова, и в руках его чувствовалась такая мощь, что Самбуу казался ребенком в руках великана, и бросил снова, еще сильнее. В третий раз, особенно сильно, с разворота, и Самбуу описал дугу в воздухе, как птица со сломанным крылом, и грянулся о землю, и весь мир на миг взорвался болью. Казахи в лагере ржали, как кони, и их хохот стоял над степью, как погребальный звон. Ойраты замерли в ужасе, и лица их были белыми, как мел, и никто не мог вымолвить ни слова, и Арслан закусил губу до крови, а Байтаг отвернулся, не в силах смотреть на гибель друга.

В третий раз, падая, Самбуу, сквозь туман боли и пелену крови, заливающей глаза, увидел кинжал, тот самый, который выбили из его руки. Кинжал лежал в двух шагах, в пыли, и сталь его тускло блестела в лучах солнца, как последняя надежда, как змея, свернувшаяся в кольцо. Самбуу, не думая, не рассуждая, движимый чистым инстинктом выживания, изловчился, собрал все остатки сил в один рывок, схватил кинжал в падении, и пальцы его сомкнулись на рукояти с мертвой хваткой. И когда казах наклонился над ним, чтобы поднять его в четвертый раз и снова швырнуть о землю, он ударил. Вверх. Всадил лезвие по самую рукоять, с такой яростью, с такой ненавистью, с такой отчаянной силой, что у него самого хрустнули кости в запястье.

Казах взвыл, и вой его был подобен вою раненого волка, попавшего в капкан, подобен крику умирающего зверя. Кинжал вошел в него снизу, в задницу, в самое уязвимое и унизительное место, и это было страшное, позорное ранение, от которого кровь хлынула темным потоком, заливая штаны и кольчугу. Огромный батыр взревел, как раненый бык, и на секунду разжал хватку, и в этой секунде была вся его жизнь, вся его сила, вся его гордость. Этого хватило. Самбуу вырвался из его рук, откатился в сторону, и земля приняла его, и он вскочил на ноги, шатаясь, и побежал к своему мечу, который лежал в пыли, ожидая своего часа.

Но казах, истекая кровью, но движимый яростью, яростью загнанного зверя, который хочет умереть, но убить врага, догнал его, схватил за плечи, и пальцы его впились в кольчугу, как когти орла, начал вязать руки, мертвой хваткой, от которой кости трещали. Самбуу вертелся, пытаясь освободиться, извивался, как уж, как змея, как рыба в сетях, но могучие руки сжимали его, как железные обручи, как стальные тиски, и с каждым мгновением дыхание его становилось все короче, все труднее. Тогда, собрав последние силы, последнюю искру жизни, последнюю надежду на спасение, Самбуу, у которого в правой руке все еще был кинжал, второй, запасной, спрятанный в рукаве и никем не замеченный, свободной рукой вонзил лезвие прямо в глаз казаху. Клинок вошел в глазницу с мягким, противным хлюпаньем, пронзил мозг и вышел через затылок.

Кровь брызнула, черная, густая, как масло, и смешалась с сукровицей, и брызги ее попали на лицо Самбуу, обожгли, как кипяток. Казах замер, и тело его дернулось в судороге, и пальцы его разжались, и он пошатнулся, и рухнул, как подкошенный дуб, как скала, обрушившаяся в пропасть. Дернулся раз, другой, конвульсивно, судорожно, и затих, и глаза его застекленели, глядя в пустое небо.

Самбуу стоял над ним, и грудь его ходила ходуном, и он тяжело дышал, каждым вдохом раздирая горло, весь в чужой крови, и руки его дрожали, и кинжал в руке дрожал, как осиновый лист. Он медленно, с трудом поднял свой клинок к небу, и клинок сверкнул в лучах солнца, как молния, как звезда, упавшая в степь. И в этом жесте было столько торжества, столько боли, столько освобождения, что дух захватывало.

Наступила тишина. Такая глубокая, что слышно было, как бьются сердца сотен людей, как потрескивает пот на раскаленной земле, как ветер шепчет над могилами предков. А потом ойраты взорвались криками, и крики эти были полны восторга, ликования, освобождения, и они махали шапками, и хлопали себя по бедрам, и плакали, и смеялись одновременно. А казахи молчали, и лица их были серыми, как пепел, и в глазах их была пустота, и никто не шелохнулся, никто не выкрикнул проклятия, потому что три боя, три смерти, и все их лучшие воины, их гордость, их надежда, лежали в пыли, обезглавленные, истекающие кровью, превратившись в куски мяса.

И тогда из стана казахов, раздвигая толпу, выехал Бексултан, и лицо его было чернее тучи, чернее самой черной ночи, и глаза его горели холодным огнем, в котором смешались ярость, унижение и страх.

— Вы выиграли, — сказал он, и голос его был сухим, как песок в пустыне, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он глотал битое стекло. — Три боя, три победы, вы убили моих лучших батыров, и ваша сила достойна уважения, но договор есть договор, и слово есть слово, и я не отступлю от клятвы. Дети хана, наши заложники, и это условие не меняется, и вы не можете его изменить. Собирайтесь, и собирайтесь быстро, потому что через час мы уходим, и вы, Самбуу, и ваша сестра, и все ваши братья, все, кто носит кровь Багатура, поедете с нами, и это не обсуждается.

Самбуу, шатаясь от усталости, от боли, от потери крови, которая струилась по лицу и капала на землю, посмотрел на аул. На мать, стоящую у центральной юрты, прямую, как стрела, как скала, как вековой дуб, и лицо ее было спокойно, и только пальцы теребили платок, и в этом движении была вся ее боль. На сестру, которая сжимала в дрожащей руке кинжал, спрятанный под камзолом, и пальцы ее побелели от напряжения, и глаза ее горели решимостью, и она смотрела на брата так, будто видела его в последний раз. И понял, что их плен только начинается, и эта дорога будет долгой, и неизвестно, что ждет их в конце.

А впереди была долгая дорога, и каждый шаг по ней был как шаг в неизвестность.

Долгая дорога

Самбуу и Даяна стояли у коновязи, и кони фыркали и перебирали ногами, чувствуя тревогу хозяев, глядя, как мать укладывает в переметные сумы последние припасы, как пальцы ее двигаются быстро и точно, но в каждом движении чувствуется дрожь, которую она не может скрыть. Эркежан была спокойна, слишком спокойна, как женщина, которая уже выплакала все слезы в бессонную ночь, когда луна стояла высоко и холодно, и теперь делала то, что должно, то, что велит долг матери: кормила детей в дорогу, давала им шанс выжить.

— Вот сушеное мясо, — говорила она, завязывая кожаный мешок, и голос ее звучал ровно, будто она читала молитву. — Берегите его на черный день, на тот час, когда есть будет нечего и голод начнет грызть живот. А это курт, шарики из сушеного творога, они долго лежат, не портятся, сытные и вкусные, кисловатые, но голод не будет мучить, и силы они дают. — Она сунула в руки Даяне тряпицу с десятком белых, твердых, как камешки, шариков, и в этом жесте было столько заботы, что у Даяны сердце разрывалось. — И бурдюк с верблюжьим молоком, оно густое, жирное, не прокиснет даже в самую страшную жару, и в нем вся сила степи.

Даяна приняла припасы, прижала их к груди, и горячие слезы навернулись на глаза, но она не позволила им пролиться. Молчала, потому что слова застряли в горле, как колючие комья, которые невозможно проглотить. Самбуу, уже в седле, сжимал поводья так, что кожаная оплетка впивалась в ладони, и смотрел на мать в последний раз, и в этом взгляде было столько боли, сколько может вынести только сердце сына. Рядом стоял старый Чойбал, опершись на древко флага, и лицо его было суровым, как скала, но в глазах блестела слеза, которую он смахивал незаметно.

— Сын мой, — сказал старик, глядя на Самбуу в упор, и голос его был низким и твердым, как сталь, и в нем не было ни капли сомнения. — Я знаю твоего отца сорок лет, с того дня, когда мы вместе рубили китайцев под Великой стеной, и я знаю, что он не оставит своих детей в беде. Как только он вернется, а он вернется через месяц, я не сомневаюсь в этом, мы соберем делегацию, лучших старейшин, самых хитрых переговорщиков, самых уважаемых аксакалов. Приедем к этому Бексултану, в его аул, и выкупим вас, какой бы дорогой ценой ни пришлось заплатить, хоть золотом, хоть серебром, хоть конями, хоть жизнью. Держись, и не дай отчаянию затуманить твой разум. И ты, девочка, — он кивнул Даяне, и голос его стал мягче, как прикосновение ветра. — Ты, ханская дочь, твоя кровь дороже золота, и имя твое дороже любых сокровищ. Не давай себя в обиду, не теряй надежду, помни, что за тобой стоит весь наш род, и мы не оставим тебя.

— Не дадим, — ответил Самбуу, и голос его дрогнул, но он взял себя в руки, и тронул коня, и вороной жеребец, чувствуя настроение хозяина, пошел шагом, а потом рысью.

Аул оставался позади, и с каждым шагом он становился все меньше, все дальше, все призрачнее, пока не превратился в темное пятно на горизонте. Даяна оглянулась, и сердце ее сжалось: мать стояла у юрты, не плакала, только сжимала край платка, и пальцы ее дрожали, и в этом жесте была вся ее любовь и вся ее боль. Алтан, ее подруга, с которой они вместе смеялись и гадали на бараньих лопатках, выбежала вперед, махала рукой, кричала что-то, но ветер уносил слова, потом упала на колени и закрыла лицо ладонями, и плечи ее вздрагивали от рыданий. Арслан и Байтаг, победители двух поединков, молча смотрели вслед, и лица их были каменными, и руки сжимали оружие, и в глазах горел огонь бессильной ярости. Пес Карабаш, глупый вороватый волкодав, который всегда воровал мясо из казана, бежал за лошадьми с громким лаем, вывалив язык, пока не отстал, и не сел в пыли, и не завыл протяжно, как волк.

Казахи держали слово, и в этом была странная, горькая честь. Два воина, молодые, с длинными усами, в стеганых халатах, которые пахли конским потом и дымом, ехали по бокам от ханских детей. Не связывали, не оскорбляли, не трогали. Только следили, чтобы не сбежали, и глаза их были зоркими, как у соколов. Самбуу покосился на них: у одного из-за пояса торчал нож с вытертой, засаленной рукоятью, у другого короткая сабля в кожаных ножнах. Взгляды спокойные, без злобы, и в них не было угрозы, только настороженное внимание.

— Вах, — сказал один из них, тот, что постарше, с маленьким шрамом на скуле, который рассекал бровь и делал его лицо хищным. — Не бойся, джигит, не дрожи. Бексултан сказал, гости, значит, гости, и слово его тверже скалы. Пока не сбегаешь, пока будешь вести себя как подобает пленнику с честью, худо не будет. Еда будет, и вода, и кров, и защита от холода и зноя.

— Я не боюсь, — ответил Самбуу, и голос его был тверд, хотя внутри у него все дрожало от страха и унижения.

— А зря, — усмехнулся казах, и усмешка его была кривой, но не злой. — Бояться полезно, бояться значит уважать опасность, значит не делать глупостей, значит жить дольше. Тот, кто не боится, тот дурак, и дураки долго не живут в степи, их кости белеют на солнце, и вороны выклевывают им глаза.

Они двинулись в степь, и степь приняла их в свои объятия, и дорога уходила на юг, туда, где небо встречалось с землей, и горизонт был размытым и зыбким, как сон.

Степь в это лето стояла выжженная, желтая, как старая кость, как пергамент, на котором написана история смерти, и солнце поднималось белым каленым шаром, безжалостным, как глаз разгневанного бога, и к полудню земля трескалась, превращаясь в сухую корку, воздух дрожал и струился, как вода, и вдали являлись миражи, озера, которых не было, рощи, которых не существовало, и в этих миражах было столько обманчивой надежды, что Даяна каждый раз обмирала сердцем, но через мгновение надежда превращалась в пыль. Ни ветерка, ни облачка, только запах полыни, горький, терпкий, как сама жизнь, и запах сухой травы, которая хрустела под копытами, как битый фарфор, как стеклянные осколки, как кости давно умерших животных.

Иногда попадались скелеты павших животных, верблюда, лошади, и белые ребра торчали из песка, как пальцы мертвецов, черепа скалились пустыми глазницами, и зубы их были оскалены в предсмертной гримасе. Даяна смотрела на них, и холодный страх сжимал ее сердце, и она думала: неужели и нас ждет такое? Неужели эти кости, эти пустые глазницы, этот мертвый оскал — наше будущее? Неужели мы превратимся в такой же прах, и никто не вспомнит наших имен?

Самбуу ехал молча, и лицо его было неподвижно, как маска, только глаза горели внутренним огнем, и он сжимал в ладони амулет, волчий зуб на кожаном шнурке, подарок отца, который пах потом и верностью. Иногда он поглядывал на казахов, на их одежду, на их повадки, на то, как они сидят в седле, как держат оружие, как переговариваются друг с другом, и запоминал, анализировал, собирал знания, как драгоценные камни, потому что воин должен знать врага, даже если сейчас этот враг, временный хозяин, и от этого знания зависит его жизнь.

На третий день пути случилось первое удивление, первое потрясение, которое перевернуло все их представления о мире.

Солнце уже клонилось к закату, и небо стало багряным, как кровь, когда Бексултан поднял руку, и отряд остановился, и всадники замерли, как вкопанные. Казахи спешились, и кони их вздохнули с облегчением, расстелили на земле небольшие коврики, кто на чистом песке, кто на старых кошмах, которые пахли шерстью и потом. И, повернувшись лицом на юг, туда, где скрылось солнце, начали кланяться, вставать на колени, касаться лбами земли, и в каждом их движении было столько покорности, столько благоговения, столько веры, что Самбуу и Даяна замерли, забыв дышать. Один из них, с высокой, надтреснутой палкой в руке, на которую он опирался как на посох, что-то пел нараспев, гортанно, красиво, с рыдающими нотками, и голос его поднимался к небу, как молитва, как крик души, и в этом пении была такая древняя боль, такая глубокая тоска, что у Даяны слезы выступили на глазах.

— Что это? — шепотом спросила Даяна у брата, и голос ее дрожал от изумления.

— Не знаю, — ответил он, и голос его был тих, как шелест травы, — но похоже на молитву, на разговор с небом, на просьбу. Они просят у своего бога, у своего владыки, что-то важное, и в этом есть такая искренность, какой я никогда не видел у наших шаманов.

Бексултан, закончив кланяться, тяжело поднялся, отряхнул колени и подошел к ним, и в глазах его была тихая, спокойная мудрость, которую они не замечали раньше.

— Намаз, — сказал он, не дожидаясь вопроса, и голос его был ровным, как гладь воды. — Мы, мусульмане, молимся Аллаху пять раз в день, и это наш долг, наш путь, наша жизнь. А вы, ойраты, во что верите? К кому обращаетесь в минуты страха и отчаяния?

Самбуу переглянулся с сестрой, и в этом взгляде было столько неуверенности, сколько бывает у людей, столкнувшихся с чужим миром. Ответил осторожно, подбирая слова, как камешки на берегу:

— Мы чтим Вечное Синее Небо, Тенгри, оно отец всему, и землю, Умай, мать-богиню, которая рождает траву и воду. У нас есть шаманы, они общаются с духами предков, и мы приносим им жертвы. Мы не строим мечетей, мы молимся в степи, глядя вверх, потому что Тенгри видит всё, даже самые тайные мысли.

— Небо, значит, — задумчиво проговорил Бексултан, и глаза его затуманились, и он долго смотрел на горизонт. — У нас тоже есть Небо, но над ним Аллах, и Он властвует надо всем, и нет никого выше Его. Может быть, может быть, мы молимся одному богу, просто разными словами, разными именами, разными голосами? — Он усмехнулся, покачал головой, и в этой усмешке была горечь, и разочарование, и боль. — Ладно, джигиты, не будем о святом, не будем спорить, потому что споры о вере ведут только к войнам, а войны и так слишком много. Есть будете? Еда готова, и я не позволю вам голодать.

Дорога тянулась день за днем, и каждый день был похож на предыдущий, и жара не спадала, и пыль стояла в воздухе, как сама смерть. Казахи, несмотря на свою многочисленность, ели скудно, лепешки из просяной муки, кислое молоко, иногда кусок вяленого мяса, но каждый раз, когда они останавливались на привал, Бексултан подходил к Самбуу и Даяне с плошкой, и в этом жесте было столько заботы, что невозможно было поверить, что этот человек вчера угрожал их смерти.

— Ешьте, — говорил он, и голос его был настойчив, как приказ, но в нем слышалась мягкость. — Не отказывайтесь, не капризничайте, потому что худой воин плохой воин, а худая девушка плохая невеста. Ешьте, набирайтесь сил, вам еще предстоит долгая дорога.

Самбуу пробовал отказываться, неудобно было есть чужое, когда в их собственных сумах еще было мясо и курт, когда они могли прокормить себя, но Бексултан настаивал, и в его настойчивости была странная гордость хозяина, который не хочет, чтобы о нем плохо говорили. И однажды, когда Даяна отодвинула плошку с жидкой кашей, которая пахла пресным тестом и молоком, батыр нахмурился, и лицо его стало темным, как грозовое небо.

— Вах, девчонка! — сказал он, и голос его повысился, и в нем послышалась обида. — Ты думаешь, я отраву даю? Думаешь, я хочу вашей смерти? Нет, клянусь Аллахом, нет! Я слово держу, и мое слово дороже жизни. Вы мои гости, пока едете со мной, и гость в степи священен, и я отвечаю за вас перед небом и перед людьми. Ешь, не позорь меня перед своими воинами, не заставляй меня краснеть за свою щедрость!

— Она ест, — сказал Самбуу, и в голосе его была сталь, и он кивнул сестре. Даяна, вздохнув, приняла плошку, и ложка дрожала в ее руке, и она заставила себя проглотить эту кашу, которая была пресной и безвкусной, как глина.

С каждым днем, с каждым переходом, с каждым привалом Самбуу замечал странное, необъяснимое: Бексултан, этот грузный, страшный на вид батыр, которого он ненавидел всем сердцем, оказался на удивление болтливым, и словоохотливым, и даже почти добрым. На привалах он подсаживался к ним, и костер освещал его грузное лицо, и он рассказывал о своих детях, о своей семье, о том, как он мечтает о мире и покое.

— У меня их семеро, — хвастался он, жуя кусок лепешки, и в глазах его загорался теплый, почти нежный огонь. — Трое сыновей, четыре дочери, и все как на подбор, все красивые, все здоровые, все умные. Самый старший, Нурлан, уже воин, вон он, на сером коне, видишь, с саблей у пояса, настоящий джигит. А самый младший, Ахмет, еще сосет грудь, но уже такой смышленый, такой любопытный, шайтан, какой умный! Он уже читает и пишет по-арабски, представляетшь, в пять лет, а другие дети в этом возрасте только за игрушками бегают! Мулла говорит,

Ночью в степи было прохладно, и прохлада эта казалась небесным даром после дневного пекла, когда воздух плавился и дрожал, как над раскаленной сковородой. Звезды висели огромные, низкие, словно до них можно было дотронуться рукой, протянуть пальцы и сорвать, как спелые ягоды, и каждая звезда горела холодным, колючим светом, пронзая темноту тысячами серебряных игл. Казахи разбивали лагерь, ставили несколько шатров для своих воинов, но для Самбуу и Даяны Бексултан приказал поставить отдельную палатку, небольшую, сшитую из плотной верблюжьей шерсти, пахнущую животным теплом и дымом, с тяжелым, плотным пологом, который защищал от ветра и любопытных глаз.

— Спите, — сказал он, заглядывая внутрь, и голос его был низким и спокойным, как рокот далекого грома. — Не бойтесь, не тревожьтесь, потому что в степи зверей мало, а люди вам пока не враги, пока вы выполняете условия договора и не пытаетесь сбежать.

Сам он часто спал под открытым небом, завернувшись в широкий чапан из грубой шерсти, положив голову на жесткое, пропахшее конским потом седло, и лицо его было обращено к звездам, как у человека, который привык доверять только небу и земле. Даяна однажды спросила его, когда они сидели у костра и он помешивал палкой угли, высекая искры:

— Почему ты не спишь в палатке, Бексултан? Ты же батыр, у тебя есть право на удобства, на мягкую постель, на тепло.

— Потому что, — ответил он, и голос его был серьезным, как клятва, и он долго смотрел на звезды, на этот бесконечный, мерцающий океан, — палатка для слабых, для женщин, для детей, для тех, кто боится холода и ветра. Воин должен чувствовать землю под спиной, должен слышать каждый шорох ветра, должен видеть небо над головой, потому что небо говорит с теми, кто умеет слушать. Если враг придет ночью, если разбойники нападут на лагерь, я услышу их первым, я почувствую дрожь земли, я уловлю запах чужого коня. А в палатке я глухой, как камень, и слепой, как крот, и любой мальчишка сможет подкрасться и перерезать мне горло, пока я буду видеть сладкие сны.

И всё же для них, для пленников, для детей врага, он делал исключение, и это исключение было странным, необъяснимым, почти нелогичным. Больше того, на одной из стоянок, когда они уже приближались к ставке хана Баймурзы и вдали показались дымы кочевий, Бексултан подошел к Даяне с мягкой, почти робкой походкой и протянул ей маленький тряпичный сверток, перевязанный грубой бечевкой.

— Вот, — сказал он, и в голосе его слышалась застенчивость, как у ребенка, дарящего свой самый дорогой подарок. — Это мед, настоящий, горный, его собирают пчелы в ущельях, где растут дикие цветы, и он слаще любого сахара. И финики, черные, липкие, они привозятся из далеких земель, с юга, где солнце жарче и небо выше. Сладкие, как поцелуй матери, как первая любовь, как надежда на возвращение.

Даяна развязала дрожащими пальцами сверток и ахнула, и сердце ее на миг остановилось. Финики, черные, как угли, липкие, с длинными косточками, пахнущие медом и солнцем, каких она никогда не пробовала даже в самые праздничные дни. Мед, густой, янтарный, как жидкое золото, в крошечном глиняном горшочке, заткнутом тряпицей, и запах его разливался по воздуху, как обещание рая.

— Зачем ты нам это даешь? — спросила она, и голос ее дрогнул от изумления и недоверия. — Вы же сами, наверное, экономите, вы же сами небогаты, у вас и так еды в обрез, а вы отдаете нам самое дорогое.

Бексултан вздохнул тяжело, шумно, как кузнечный мех, и в этом вздохе было столько искренности, сколько бывает только у людей, не привыкших лгать.

— Экономим, — признался он, и лицо его стало виноватым, как у провинившегося школяра. — Финики дорогие, их купцы из далекой земли везут, через пустыни и горы, через реки и степи, и каждый плод стоит своих денег. Но вы, дети хана, вы для меня теперь не просто пленники, не просто заложники, не просто гарантия безопасности. И я, когда смотрел, как вы едите наш сухой курт и вяленое мясо, которое жестче старой подошвы, мне стало стыдно. Вах, стыдно, понимаешь? Так нельзя, чтобы гости помнили дорогу к нашему очагу только с обидой и болью, с унижением и страхом. Гость должен уйти с теплом в сердце, с благодарностью, с добрым словом. Ешьте, не стесняйтесь, мои воины не обеднеют от одного горшочка меда и от горсти фиников.

Самбуу слушал эти слова, сидя чуть поодаль, и в груди его боролись два волка, два чувства, две судьбы. Он все еще помнил, что Бексултан, враг, и враг опасный, и враг, который убил бы их всех без колебаний, если бы не старый Чойбал и его хитрый план. Он помнил угрозы, помнил холодный, расчетливый взгляд батыра в ту ночь, когда они стояли друг против друга на поле перед аулом. Но при этом, при всем этом, в этом толстом, грузном человеке, в его глазах, в его голосе, в его жестах было что-то, чего Самбуу не встречал у своих степняков, у своих воинов. Какая-то странная, непривычная мягкость, смешанная с воинской суровостью, какая-то человечность, которая разбивала все его представления о врагах.

— Спасибо, — сказал он коротко, и голос его прозвучал глухо, как из колодца, и он взял кусок финика, и положил его в рот. Сладко. Невыносимо, неправильно, чуждо сладко для человека, который должен ненавидеть и ждать момента для мести. Сладко, как запретный плод, как измена самому себе.

bannerbanner