Читать книгу Дочь ойратского хана (Адам Базарский) онлайн бесплатно на Bookz
Дочь ойратского хана
Дочь ойратского хана
Оценить:

3

Полная версия:

Дочь ойратского хана

Дочь ойратского хана

От автора

Эта книга началась с одного вопроса, который не отпускал меня годами: что чувствует девушка, когда её судьбу решают чужие мужчины на чужой земле?Не в тихой комнате и не за письменным столом — а в степи, где небо огромно, а человек мал. Где честь весит больше жизни, а кровь помнит дальше, чем человеческая память. Где пятнадцатилетняя дочь ойратского хана в один день может стать и хозяйкой очага, и заложницей, и матерью будущего рода.«Дочь ойратского хана» — это не просто история Даяны. Это история двух народов, чьи судьбы навсегда переплелись кровью, ненавистью и неожиданной близостью. Это история о последних десятилетиях великой кочевой цивилизации, которая уходила в небытие под ударами империй.В XVIII веке степь ещё жила по своим древним законам. Ойраты — джунгары — создали последнее мощное кочевое государство Центральной Азии. Джунгарское ханство простиралось от Алтая до Тянь-Шаня, держало в страхе соседей, вело войны с Цинской империей и казахами. Это был последний великий осколок той степной силы, которая когда-то потрясла мир под знамёнами Чингисхана. Но история уже готовила ему гибель.В 1755–1758 годах цинские армии императора Цяньлуна нанесли джунгарам сокрушительный удар. Ханство было уничтожено не просто как государство — оно было стёрто почти физически. Историки до сих пор спорят о цифрах, но ясно одно: сотни тысяч ойратов погибли от меча, голода и холода. Мужчин убивали, женщин и детей уводили в рабство или рассеивали. Степь, которая столетиями кормила и защищала этот народ, стала для многих могилой. Джунгарское ханство — последнее полноценное кочевое государство Центральной Азии — перестало существовать. Остались лишь разрозненные роды, беженцы и память.Но трагедия не была односторонней. Казахское ханство к тому времени уже пережило свой собственный ад. В начале XVIII века джунгарские войска обрушились на казахские жузы с такой силой, что это время вошло в народную память как «Ақтабан шұбырынды» — годы Великого бедствия. Целые аулы уходили в горы и пустыни, оставляя позади пепелища. Казахи потеряли огромные территории, скот, людей. И хотя позже они сумели оправиться и даже принять участие в разгроме Джунгарии, рана осталась глубокой. А вслед за этим пришла уже другая сила — Российская империя, которая шаг за шагом поглощала казахские земли, лишая их независимости. Так два народа, которые веками враждовали, грабили друг друга, брали в плен женщин и детей, оказались жертвами одной большой исторической бури. Степь, бывшая для них домом и храмом, постепенно переставала быть свободной. Кочевой мир, в котором человек рождался в седле и умирал с оружием в руках, уходил. Вместе с ним уходили законы чести, кровной мести, поединков и клятв, данных под открытым небом. Именно на этом фоне я и решил рассказать историю Даяны.Она — дочь ойратского хана, выросшая в мире, который уже стоит на краю пропасти. Её аул ещё живёт по старым обычаям: шьют камзолы, режут верблюдов, спорят о судьбах девушек. Но уже слышен топот чужих копыт. Уже приходит вестник с криком о смерти. Уже решаются поединки, в которых ставка — не только жизнь, но и честь всего рода. А потом наступает плен, чужая юрта, чужой народ… и неожиданная новая жизнь. Через Даяну я хотел показать, как большая история проходит через тело и душу одного человека. Как империя, уничтожающая целое ханство, сначала уничтожает конкретную семью. Как ненависть между ойратами и казахами рождает не только кровь, но и смешанную кровь — детей, которые уже не могут принадлежать только одному миру. Как женщина, которую судьба бросила из одной степи в другую, становится связующим звеном между двумя народами, уже обречёнными на историческую гибель.Эта книга — о том, что остаётся, когда государства рушатся. Остаются люди. Остаётся степь. Остаётся память о том, как жили те, кто ещё помнил вкус настоящей свободы — горький, как полынь, и сладкий, как кумыс после долгого дня.Я не стремился судить, кто был правее — ойраты или казахи, Цин или Россия. История редко бывает справедливой. Она просто происходит. И оставляет после себя истории таких, как Даяна, — тех, кто сумел пронести через огонь и пепел не только свою жизнь, но и достоинство.Если, читая эту книгу, вы услышите за словами скрип войлока, запах дыма и крови, далёкий крик вестника и тихий голос девушки, которая всё-таки решила жить, — значит, я сумел сделать то, ради чего писал.

Пролог

Солнце стояло в самой своей поре, когда тени под телегами скукоживались до размера заячьего уха, а воздух над Великой Степью дрожал, словно тетива боевого лука, натянутого до предела. Аул, раскинувшийся в излучине сухого ручья, жил своей неспешной, вековечной жизнью, которая не знала ни часов, ни минут, а лишь меру солнца, меру ветра и меру людского дыхания. Пять десятков душ — три десятка юрт, крытых серым войлоком, приютились у подножия пологого холма. Еще вчера здесь было людно и шумно, ибо в самом большом шатре, расшитом золотыми драконами, заседал хан со своими нукерами, и голоса их раскатывались по стойбищу, как гром по весенней степи.

Ныне же аул осиротел. Багатур-хан, чье имя гремело от Алтая до Хангая, ушел с отборной сотней воинов на закат, туда, где солнце каждый вечер проливает кровь в небо, прощаясь с днем. Тридцать верст — не путь для конного ойрата, но путь для торговый, ибо на дальней кочевке, у колодцев Трех Берез, соседний хан, старый лис Долгор, дожидался табуна, и счет шел не на головы, а на тысячи копыт. Отец семейства вернется не раньше, чем молодая луна трижды народится и вновь оскудеет, оставив на небе лишь бледный, призрачный серп. А пока власть в юрте перешла к дочери — и это было странное, непривычное время, когда женские руки правили мужским очагом.

Даяна, пятнадцати весен от роду, сидела на парчовых подушках, скрестив по-мужски ноги — вопреки обычаю, который велел девушкам поджимать их под себя, прятать колени, прятать волю, прятать всё, что могло бы напомнить мужчине о силе, скрытой под шелками. Ей было плевать на обычаи, когда в руках была игла. За окном стоял жаркий, густой день, пахло нагретой кожей и полынью, а посреди юрты, на красном войлоке, были разложены лоскуты. Две подруги, дочери нукеров — тонкобровая Алтан и черноглазая, вертлявая как ящерица, Хулан — помогали ей шить камзол для младшего брата. Расшивали воротник синим бисером, который привезли из далекого Самарканда, и каждый стежок ложился на сукно, как слово в песню, как шаг в танец, как мгновение в жизнь.

— Твой стежок крив, как старая узда, — беззлобно сказала Даяна Хулан, поправляя подруге руку, и голос ее звучал ровно, но в нем уже проступала та хозяйская строгость, что отец вбил в нее с детства. — Брат поколотит меня, если камзол будет рябым. А он, ты знаешь, зорок на такие вещи — один бок кривой, и весь подарок псу под хвост.

— Твой брат Самбуу поколотит скорее тебя? — рассмеялась Алтан, откинув прядь волос, и глаза ее блеснули той девичьей хитрецой, что умеет превращать правду в шутку, а шутку — в защиту. — Да он скорее переломает себе руки, чем поднимет их на ханскую дочь. Он же тебя боится, как огня, как грозы в открытом поле.

— То было детство, — Даяна усмехнулась, но глаза ее потеплели. — А теперь он вымахал, и ему кажется, что он уже взрослый мужчина, отец будущего рода. А он всего лишь мальчишка, который боится отцовского гнева больше, чем волчьей стаи.

— Мальчишка, — мечтательно протянула Хулан, не поднимая глаз от шитья, и в голосе ее послышалась та сладкая, тягучая нота, которую девушки берегут для тайных разговоров у костра. — И смех у него когда он смеется, весь аул улыбается.

Даяна нахмурилась, и игла ее на миг замерла. Она посмотрела на подругу, на ее раскрасневшиеся щеки, на то, как та нервно теребит бисер, пришивая его не в ту сторону, и внутри у нее кольнуло знакомое, нехорошее чувство. Она знала этот взгляд, знала эту дрожь в голосе, сама смотрела так на коня, которого нельзя было оседлать. И сейчас, в душном полдне, среди запаха кожи и полыни, она поняла вдруг ясно и остро, как лезвие ножа: Алтан смотрит на ее брата не как на друга, а как на суженого.

— Хулан, — сказала она тихо, так тихо, что подруга невольно подняла голову, — ты бисер вкривь кладешь. Камзол будет как та песня, что поет пьяный пастух — красиво, да ни складу, ни ладу.

Хулан вспыхнула, опустила глаза, но уголки губ ее дрогнули в улыбке, и Даяна поняла, что ее слова не дошли. Она вздохнула, и в этом вздохе было столько горечи, сколько не вместила бы и полная пиала кумыса. «Глупые мы», — подумала она. — «Шьем, поем, мечтаем, а жизнь уже давно за нас всё решила. У каждого стежка — свое место. У каждой девушки — свой удел. И ни игла, ни слезы, ни даже ханский указ не могут пройти против судьбы».

В этот момент снаружи, за пологом юрты, раздался отчаянный визг, перешедший в хриплый лай, и следом — тяжелый топот и сытая матерщина, которая резала слух.

— Шайтан! — рявкнул чей-то молодой, ломающийся голос. — Чтоб твоя печень ссохлась, чтоб твой хвост отсох! — И тут же глухой удар, хрип, и снова лай, уже обиженный, скулящий.

Полог юрты распахнулся, впуская внутрь клуб жаркого воздуха и мелкую пыль, и вместе с ними — запах мяса, которое только что резали. На пороге стоял Самбуу, шестнадцатилетний брат Даяны, с лицом красным от гнева и смеха одновременно, с глазами, в которых горел тот бесовский огонь. В левой руке он держал еще дымящийся, жирный кусок бараньего курдюка, и с него капало сало, оставляя жирные пятна на земляном полу. А правой ногой он продолжал наносить удары в сторону пустоты, потому что пес уже выскочил наружу.

— Видели? — выдохнул он, ворвавшись в юрту, и голос его сорвался на хрип. — Карабаш, пес с душой вора! Хозяин режет верблюда — мясо поет песни, ожидая ножа. А этот... он утащил филейную часть! Прямо перед моим носом! Я занес нож, отвернулся за солью, а он — цап! И был таков. Как у него совести хватило? Этот старый разбойник, он же сыт, он же жирный, как купец из Бухары!

И точно, вслед за братом, пошатываясь, ввалился старый волкодав Карабаш — клыкастый, с седой мордой и хвостом, намертво скрученным в баранку. В пасти его и впрямь болтался внушительный ломоть свежей верблюжатины, и челюсти его, сжимавшие мясо, дрожали от напряжения и упрямства. Пес, справедливо полагая, что добытое в честной схватке (или под шумок резни) принадлежит ему, глухо рычал, не разжимая челюстей.

Самбуу, недолго думая, размахнулся и смачно пнул пса в лоснящийся бок. Карабаш взвизгнул, присел на задние лапы, но мясо не выпустил, только глаза его налились кровью, а хвост скрутился еще туже. Тогда молодой ханский сын ухватил зверя за загривок, провернул его в воздухе, словно веретено, и с коротким напутствием: «Айда на солнце, падаль!» — вышвырнул пса наружу.

Войлок упал, и снаружи раздался обиженный скулящий звук, а затем — звук чавканья, такой сочный, такой наглый, что даже Самбуу замер. Карабаш всё-таки проглотил украденное, не жуя, и теперь, наверное, сидел у входа, облизываясь и поглядывая на дверь.

Даяна вскочила, и игла выпала из пальцев, вонзившись в войлок острием вниз. Глаза ее сверкнули гневом. Она шагнула к брату, и голос ее, низкий, звонкий, прозвучал так, что даже стены юрты, казалось, вздрогнули.

— Самбуу! Ты, чудище косолапое! — закричала она. — Не смей бить пса! Это священный зверь! Карабаш спас твою жизнь в позапрошлую зиму, когда волчья стая отрезала тебя от аула, и ты лежал в снегу, истекая кровью, а он, старый, больной, с перебитой лапой, рвал глотки волкам, пока мы не подоспели! А ты его — ногой?! Ты забыл? Ты забыл, как он лизал твои раны, когда ты бредил, и как бабушка говорила, что если бы не Карабаш, мы бы хоронили тебя в мерзлой земле?

Самбуу, вытирая жирные руки о полы цветастого халата, ухмыльнулся, но в глазах его мелькнула тень — он помнил. Помнил холод, помнил кровь, помнил, как старый пес лежал рядом, согревая его своим телом. Но признать это вслух было выше его сил. Мальчишка, которым он был, и мужчина, которым он хотел казаться, бились в нем, как два барана у водопоя.

— Спас? — переспросил он с деланной насмешкой, отводя глаза. — Я тогда сам отбился саблей! А он просто лаял из-под телеги, старый трус. И мясо воровать нечестно. А ну, иди сюда, сестра, помиримся, пока я тебя тоже не пнул. Он шагнул к ней, раскинув руки, готовый обнять, и Даяна, знавшая брата как облупленного, вместо драки схватила с подноса пиалу с кумысом и выплеснула ему в лицо. Белая, кислая жидкость залила его глаза, стекала по щекам, по вороту.

Самбуу расхохотался, отряхиваясь, и смех был звонким.

— Как есть мать! — сказал он, вытирая лицо рукавом. — Так же злилась, когда мы из шкуры варварина тетиву делали, а она хотела из нее шапку для отца. Помнишь, сестра

Он хлопнул дверью и вышел догонять дружков, которые уже дорезали верблюда у колоды, напевая протяжную, хриплую песню о ханских походах и о том, как степь проглатывает своих героев, оставляя лишь кости и славу.

В юрте повисла тишина. Войлок осел, пыль улеглась, и слышно было лишь, как где-то вдалеке мычит верблюдица, потерявшая детеныша. Алтан, переглянувшись с Хулан, хихикнула — нервно, прикрывая рот ладонью. Затем, наклонившись к Даяне, она негромко, с той особой женской лукавостью, которая не меняется ни среди неолита, ни среди средневековья, проговорила:

— А у тебя, Даяна, брат — красивый. Плечи как у барса. Ты не сердись на него, он же добрый, он просто горячий.

Даяна, все еще раскрасневшаяся от вспышки гнева, вдруг остыла, словно кто-то плеснул на нее холодной водой из колодца. Она подобрала иглу, воткнула ее в сукно и тяжело вздохнула.

Пятнадцать лет — возраст горьких истин. Возраст, когда ты уже видишь, куда ведет дорога, но не можешь свернуть с нее, потому что узда в руках старших, а не твоих.

— Красивый, — согласилась Хулан, не поднимая глаз — Только не смотри на него, Алтан. Потеряешь время. Отец, когда уезжал, наказал мне, а сам шепнул моему дяде-тысячнику: «К осени сватаем дочь за старшего сына Таргатая из рода Борджигин». Я слышала, как он шептал, думал, я сплю. Но я не спала. Я смотрела в дымник и считала звезды, и каждая звезда была как слеза. У меня нет шансов, Алтан. У меня уже всё решено без меня.

Алтан, тронутая внезапной печалью подруги, помолчала, перебирая в руках синий бисер, который осыпался с камзола. Потом она горько усмехнулась и, подражая взрослым женщинам, поправила платок на голове, хотя платок и так сидел ровно.

— Больно он мне нужен, твой Самбуу, — сказала она с той обидой, которая прячет за собой истинную боль. — Вечно в крови да в пыли, вечно с ножом за голенищем, и мысли его далеко, где-то там, за горами, за табунами, за чужими женщинами. Мой отец, воин Удегей, уже дал слово хану Убаши. Меня просватали за его третьего сына, слепого на один глаз, зато богатого, как купец из Бухары. Он, говорят, не видит даже того, что у него под носом, зато видит цену каждого барана в своем стаде. Так что мы с тобой, подруга, обе невольницы. Ты — шьешь камзол для брата, а не для любимого. Я — смеюсь, а завтра заплачу, когда меня посадят в паланкин и повезут через три реки к чужому очагу.

— Лучше быть невольницей, чем никем, — тихо ответила Даяна, и в голосе ее зазвучала та странная, взрослая мудрость, которую не найти в книгах, ибо ее высекают жизнью, как огонь из кремня. — Удел девушки — не выбирать, а принимать. Как река принимает свое русло. Но я, Алтан, не хочу быть рекой, которая течет только в одну сторону. Я хочу быть ветром — он везде, и он сам выбирает, куда дуть. Только вот крылья у меня еще не выросли.

— Вырастут, — прошептала Алтан, сжимая ее руку. — Вырастут, когда придет время. Или когда судьба устанет нас пинать, как старого пса.

Снаружи, сквозь войлок, донесся далекий крик пастухов, которые гнали отары с вечерних пастбищ. В долине, за холмом, бродили отары баранов, и волкодавы — косматые, злые, с горящими в сумерках глазами — охраняли покой скота, бегая вдоль стада и лая на каждого, кто приближался. Солнце клонилось к западу, отбрасывая длинные, синие тени юрт на черную, маслянистую, напитавшуюся жизнью землю. И в этом размеренном, жестоком и прекрасном мире, где режут верблюдов, шьют камзолы, а отцы продают табуны за тридевять земель, две девочки на пороге женской зрелости отмеривали нить для чужих судеб, и каждая нить была похожа на поводок, который вот-вот затянется на шее.

А вдалеке, за синей кромкой горизонта, где небо сходилось с землей в долгом, мучительном поцелуе, громоздились тучи — тяжелые, лиловые, с золотыми краями, обещая к ночи грозу. Это был первый предвестник осенних смут и набегов, когда соседи, уставшие от летнего зноя, снова берутся за оружие, решая старые споры новой кровью. Хан Багатур вернется через месяц, когда молодой месяц вырастет и нальется силой. Но вернется ли он в тот же аул, где всё так же пахнет дымом, кислым молоком и свежей кровью? Или ветер разметает этот войлок по степи, как листья старого карагача? Время, раскинув карты, только начинало тасовать колоду, и Даяна чувствовала это каждой клеткой своей молодой, горячей кожи.

Даяна в последний раз вонзила иглу в сукно и, откусив нить зубами, осмотрела камзол. Синий бисер вспыхнул в луче, пробившемся сквозь дымовое отверстие юрты, и показалось на мгновение, что сама Вселенная взглянула на эту вещь, сотворенную женскими пальцами, и одобрительно кивнула. Работа была закончена. Она отложила шитье в сторону и провела ладонью по лицу — убрала выбившуюся из-под платка прядь волос, черных, как смоль, густых, точно конский хвост, и таких тяжелых, что, казалось, они тянули ее голову к земле.

Степные женщины в пятнадцать лет уже не девочки. Они уже женщины, даже если еще не знали мужчины, даже если еще смеялись по-детски, даже если верили, что их жизнь может быть иной. Даяна была высока для ойратки, тонка в поясе, но с плечами, округлившимися не мягкой девичьей полнотой, а той скрытой силой, что досталась ей от отца-хана, ломавшего подковы голыми руками. В ней чувствовалась порода, кровь, древняя, как эти горы, как эта степь, как эти звезды, что каждую ночь зажигались над головой, чтобы погаснуть с рассветом. Лицом она пошла в мать: разрез глаз — чуть с прищуром, с лукавинкой, с той тайной, которую женщина носит в себе с рождения, скулы не выдающиеся, а точеные, словно резец мастера прошелся по слоновой кости, создавая совершенство, которому не нужны украшения. Но в отличие от матери, смотревшей на мир с покорной мудростью, которая принимает всё, что посылает судьба, Даяна глядела прямо, смело, как смотрят орлята, только что выбравшиеся из гнезда и впервые увидевшие небо во всей его бесконечной глубине. Косы ее, если бы она их распустила, легли бы на войлок толщиной в мужскую ладонь, и каждый волосок блестел на солнце, как горный ручей, как струна, как жизнь. Но сейчас — аккуратно под платок, две тугие черные змеи, едва касающиеся пояса, и она чувствовала их тяжесть, как чувствуют тяжесть всего, что нельзя отбросить.

— Вот и всё, — сказала она, вставая, и колени ее хрустнули — долго сидели на подушках, долго вглядывались в узоры, долго думали о том, что не изменить. — Пойдем, Алтан. Бабушка научила меня одному: камзол хорош, когда руки отдохнувшие, а голова свежая. Если шить через силу, в каждую петлю вплетается усталость, и вещь выходит недоброй.

Алтан поднялась, отряхнула платье, и на лице ее застыло то выражение, которое бывает у девушек, когда они чувствуют, что скоро, очень скоро, их мир перевернется, и они уже не будут теми, кем были сегодня. Вместе они вышли из юрты, и свет заката ударил им в глаза. Свет, который говорил: день закончился, но это не конец, это только начало вечера, а вечер — это время тайн, которые зреют в темноте.

Солнце уже начало клониться к западу, и тени юрт вытянулись по земле, как длинные, худые руки, тянущиеся к горизонту. Но жара не ушла — она только стала другой, плотной, тяжелой, как баранья шкура после дождя. Возле соседнего шатра, где разделывали верблюда, воздух был пропитан запахом сырого мяса, крови и горячего жира, и этот запах смешивался с запахом полыни. Самбуу с тремя дружками, все в халатах, подпоясанные кожаными ремнями, с ножами за голенищами — уже управились с тушами. Два верблюда лежали на циновках, разрубленные на части: грудинки, рёбра, лопатки, горбы, жирные хвосты — всё было разложено в строгом порядке, как велит степной обычай.

Один из друзей, широколицый парень по имени Арслан, с глазами-щелками и руками, покрытыми шрамами от собачьих укусов и верблюжьих зубов, уже воткнул в землю рогатину, навесил над ней закопченный чугунный казан, а рядом развел невысокий костер из саксаульных щепок, который горел ровно, давая тот жар, что нужен для долгого варения. Другой, Байтаг, с гордостью новичка, который впервые участвует в большой резне, показывал остальным, как правильно коптить жирный верблюжий горб: насаживал его на длинные прутья, подвешивал над тлеющим арчовником.

— Эй, девки! — крикнул Самбуу, заметив сестру, и голос его звучал молодо и задиристо, как всегда, когда рядом были друзья. — А ну подходите! Вы будете резать на куырдак. Пальцы у вас тоньше — мясо тоньше пойдет, а значит, оно быстрее прожарится и будет сочнее. Только не нарезайте, как в прошлый раз, когда у тебя, Даяна, куски были с мой кулак. Мой кулак, сестра, велик, но я не хочу жевать его до полуночи.

Даяна молча взяла нож, который протянул ей брат. Клинок был остро отточен — в таких ножах ойраты знали толк, ибо оружие было их вторым языком. Скинув верхний комзол, оставшись в одном длинном платье с высоким воротом, плотно облегающем ее тонкую фигуру, она опустилась на корточки возле деревянного корыта. Алтан пристроилась рядом, и они начали работать в такт — как два колеса одной телеги. Жирная, с прожилками верблюжатина ложилась на доску, и Даяна резала её ломтями. На куырдак требовалось мелко, быстро. Алтан высыпала мясо в казан.

— Сильнее огонь! — бросила Даяна Байтагу, не поднимая головы, и голос ее был резок, как у хана на совете. — Куырдак любит жар, как молодой верблюд любит бег. Если огонь будет слабым, мясо даст сок, и вместо куырдака получится похлебка. А мы не для похлебки старались.

Байтаг поспешно подбросил сухих щепок, и костер взметнулся вверх, лизнув языками дна казана. Жир зашипел громче, мясо зазвенело, и запах поплыл по стойбищу, заставляя всех поворачивать головы, облизываться и думать о том, какое счастье — быть сытым.

Рядом, слышался мерный стук топоров. Самбуу с Арсланом и еще двумя парнями кололи дрова из сухого карагача — дерева твердого, как кость, и такого же упрямого. Поленья разлетались с сухим треском, щепки разлетались в стороны, падая на землю и смешиваясь с пылью. Пот стекал по их лицам, смешиваясь с пылью.

Даяна поглядывала на брата и думала о том, что он не знает, что такое страх. Не знает настоящего, того, который прорастает в груди, как черный корень, и душит тебя по ночам. Он боится только отца, и то по-детски, как боятся грозы или волков. А она боится всего, что лежит впереди. Боится Таргатая, старшего сына Борджигина, которого никогда не видела, но который уже держит ее жизнь в своих руках, как плеть. Боится, что он окажется старым, или злым, или жестоким, или просто чужим, таким чужим, что даже язык у них будет разный.

— Ты что задумалась? — спросила Алтан, толкнув ее локтем. — Мясо перережешь. А нам нужен куырдак для праздника, а не для поминок.

— О своем, — ответила Даяна, не поднимая глаз — Думаю, что нож в моей руке — единственное, что я сегодня выбираю сама. Где резать, как резать, тонко или толсто, быстро или медленно. А завтра… завтра, может быть, я уже не буду выбирать даже это.

— Не думай о завтра, — сказала Алтан, и в голосе ее послышалась та мудрость, которую девушки набирают у колодцев, когда никто не слышит. — Завтра придет само, как вор в ночи, и унесет то, что ему нужно. Сегодня мы живы, сегодня мы режем мясо, сегодня мы смеемся. Этого достаточно, чтобы быть счастливой.

Уже вечерело, и небо окрасилось в багрянец. Даяна выпрямилась, отряхнула руки от жира и крови, и с удовольствием разогнула затекшую спину. Рядом с ней Алтан уже затягивала завязки на своём переднике, и лицо её раскраснелось от жара, исходившего от казана, в котором шипело и потрескивало свежее мясо, смешанное с луком и курдючным салом.

— Ну вот, — сказала Даяна, вытирая нож о тряпицу и вкладывая его в ножны, — куырдак закипел, теперь пусть себе томится, пока мясо не станет мягким. Байтаг, не отходи от казана, помешивай деревянной ложкой, чтобы не пригорело.

123...5
bannerbanner