Читать книгу Дочь ойратского хана (Адам Базарский) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Дочь ойратского хана
Дочь ойратского хана
Оценить:

3

Полная версия:

Дочь ойратского хана

— Согласен, — сказал он, и голос его был тверд, как камень. — Пусть знают: Самбуу, сын Багатура, не торгует жизнью и не просит пощады.

Они вернулись к батыру, и кони под ними затанцевали от напряжения. Чойбал выпрямился, насколько позволяла больная нога. Проговорил громко, чтоб слышали и казахи, и свои, чтоб слово его разнеслось по степи, как эхо:

— Мы, ойраты, не сдаемся, и не просим пощады, и не торгуем честью. Но мы не звери, чтобы резать друг друга в темноте. Предлагаю тебе, Бексултан, честный степной торг, древний, как эти холмы. Три поединка. Выставишь трех своих батыров, мы выставим трех своих. До первой крови, до падения с коня, до смерти, как решишь. Если мы выиграем, вы уходите, клятвой поклянетесь не возвращаться, и слово ваше будет тверже скалы. Если вы выиграете, мы отдадим вам всё оружие, всё имущество, скот, даже рабов, если б они у нас были. Но вы сохраните жизнь каждому в этом ауле, женщинам, детям, старикам, каждому, кто дышит. И мы уйдем, и никто не будет убит после боя, и кровь прольется только в честной схватке. Согласен?

Батыр Бексултан нахмурил жирный лоб, и складки на его широком лице собрались в глубокие борозды, похожие на трещины в пересохшей земле. Он тяжело, будто ворочая каменные жернова, обвел взглядом аул: серые, прокопченные дымом юрты, тонкую струйку пара над казаном с куырдаком, замерших в седлах всадников и женщин, что припали к щелям в войлоке центральной юрты, как перепуганные птицы. Потом перевел взгляд на своих воинов, полторы сотни человек, которые ждали его слова, затаив дыхание что воздух, казалось, звенел. Глаза его, заплывшие жиром, сузились до щелочек, и в них мелькнула злая искра. Губы его, тонкие и бледные, скривились в усмешке, больше похожей на оскал старого волка, почуявшего добычу. Он медленно которая дается только долгой властью и прожитыми годами, покачал головой.

— Нет, — сказал он, и голос его вдруг стал тихим, этой тишины по спинам ойратов пробежали мурашки, и волосы на затылках встали дыбом. — Ты, старик, говоришь о честном бое, о древнем степном торге, о поединках, где решает сила и ловкость. А где была ваша честь, когда вы, ойраты, пришли на наши земли с огнем и мечом? Где был ваш договор, когда вы грабили наши аулы, жгли юрты дотла, угоняли женщин и детей в рабство, как скот на осеннем торгу? Вы не давали нам ни малейшего шанса, ни переговоров, ни жалости, ни даже времени, чтобы собрать кости наших предков и оплакать мертвых. Вы — звери, ойраты, дикие звери, которые не знают слова «пощада» и не ведают, что такое милость. А зверей не судят поединками, зверей не вызывают на честный бой, зверей убивают, как бешеных собак, чтобы не заразили весь мир своей безумной жестокостью.

Чойбал молчал, и лицо его было неподвижно, как каменная маска, только желваки ходили под старой, обветренной кожей, да пальцы сжимали древко флага так, что побелели костяшки. Самбуу сжал поводья так, что кожаные ремни впились в ладони, и он почувствовал, как горячая, липкая кровь прилила к вискам, как сердце забилось где-то в горле, мешая дышать.

— Ваша участь, — продолжил Бексултан, обводя рукой аул презренно — либо рабство, где вы будете пасти моих овец и мыть ноги моим женам, либо смерть, быстрая или медленная, как я решу. Хоть вы все тут ляжете, до последнего мужчины, хоть перебьете половину моих воинов, я не отступлю, ибо земля, на которой вы стоите, полита кровью моих предков, и каждый камень здесь помнит их стоны и молитвы. Вы пришли на эту землю как воры, как шакалы, и теперь вы заплатите за каждую каплю пролитой крови.

В этот момент Самбуу дернул коня вперед, и вороной жеребец под ним взвился на дыбы, выбрасывая копытами комья земли. Глаза его горели бешенством, голос сорвался на крик в нем была черная ярость обреченного зверя, загнанного в угол готового рвать зубами собственные вены.

— А ты знаешь, кто мы, жирный пес?! — закричал он, вскинув руку плеть рассекла воздух со свистом. — У каждого моего воина по мушкету, и каждый из них положит двоих, троих, пятерых из вашей своры, прежде чем упасть, прежде чем кровь зальет ему глаза! Вы, жалкие всадники с луками из бараньего рога и копьями, что гнутся от первого удара, а у нас огненный бой, у нас порох, который жжет и рвет, у нас пули, что не знают промаха! Вы знаете, какие мы воины, вы слышали наши имена еще в колыбели, когда матери пугали вас нашими рассказами! Степь не рождала свирепее нас, и ветер не носил более грозных кличей! Мы резали китайцев под Великой стеной, где их было в десять раз больше, мы брали крепости, где ваши деды пасли овец и доили кобылиц, мы прошли от Алтая до Каспия, и везде за нами оставались только пепел и стоны! Наши женщины, если увидят, что дело проиграно и надежды больше нет, сами зарежут себя и детей, перережут горлышки своим кинжалами, чтобы вам не досталась ни одна девушка, ни один щенок! А мой отец, — Самбуу перевел дух, и голос его стал низким— мой отец, Багатур-хан, великий волк степи, сокрушитель врагов, отец тысяч воинов. Вы знаете это имя, оно гремит от Урала до Тянь-Шаня. Он вернется через месяц, а может, и раньше, если ветер донесет ему весть о беде. И когда он узнает, что вы сделали с его аулом, с его очагом, с его детьми, он поднимет всадников, он соберет все роды, какие только знает, и двинется на вас, как самум, как лавина, как огонь, пожирающий сухую траву. Он выжжет ваши стойбища дотла, он перережет ваших младенцев у груди матерей, он загонит ваших стариков в соляные болота, где они будут умирать по три дня от жажды и боли, он не оставит никого, даже пса, чтобы оплакать вас. Вы не просто исчезнете с лица земли, вас проклянут ваши же дети за то, что вы навлекли такую страшную беду на свой род, и имена ваши будут забыты, как забывают имена павших шакалов!

Наступила тишина. Казахи переглянулись, и в их глазах промелькнула тень сомнения. Некоторые невольно оглянулись на горизонт, туда, где за тридцать верст, кочевал хан со своей тысячей отборных воинов. Имя Багатура гремело в степи, как гром в летнюю ночь, и его боялись так же, как боятся смерти и голода. Старый волк, ни разу не проигравший битвы, жестокий, быстрый он мог появиться из ниоткуда и исчезнуть в никуда, оставляя за собой только трупы и пепел.

Бексултан долго молчал. Потом, не сказав ни слова, он развернул коня. Он поехал к своему лагерю, тяжелый. Полсотни всадников ждали, не шелохнувшись. Он скрылся среди них, и начался совет, тихий, злой, с резкими выкриками, которые долетали до ойратов обрывками, похожими на лай собак.

Самбуу и Чойбал стояли, и время тянулось. Каждая минута длилась. Луна уже показалась из-за холма.

Наконец Бексултан вернулся, и лицо его было непроницаемо. Ни один мускул не дрогнул, ни один взгляд не выдал его мыслей.

— Слушайте, ойраты, — сказал он — Мы приняли решение, и оно будет окончательным.

Он поднял руку, призывая к вниманию.

— Будет поединок, как ты просил, старик. Три боя, три удара, три судьбы. Но не на жизнь, как ты предлагал, а до смерти, до последнего вздоха, до последней капли крови, до того момента, когда душа покинет тело. Если вы выиграете все три боя, мы пощадим ваш аул, и никто не тронет ни женщин, ни стариков, ни детей, даже волос не упадет с их голов. Но, — он сделал паузу, и в глазах его блеснула жестокая, как осколок льда, усмешка, — дети хана поедут с нами. Все до одного. Заложниками, чтобы ваш отец не думал о мести. Мы не тронем их, поклянусь Всевышним Аллахом, Святым и Великим, и жизнью моих сыновей. Они будут жить в моем ауле как гости, как почетные пленники, у них будет еда, и кров, и теплая одежда. А если ваш отец, Багатур-хан, захочет их выкупить, пусть приезжает с миром, с золотом, с серебром, с хорошими конями, и мы будем торговаться, как и подобает степным людям.

Самбуу открыл рот, и лицо его исказилось от гнева, но Чойбал, старый воин, жестом заставил его молчать, положив тяжелую, костлявую руку ему на плечо.

— Если же выиграем мы, — продолжил Бексултан, и голос его стал холодным, как зимняя вода в горной реке, — вы отдаете нам всё имущество без остатка. Оружие, скот, ковры из Бухары, посуду, серебро, золото, даже иголки и нитки. А сами уходите всем аулом, куда хотите, хоть к вашему хану, хоть в пустыню, хоть в горы, хоть на край земли. Но, — он ткнул копьем в сторону Самбуу, и острие сверкнуло в лунном свете, как змеиный зуб, — в любом исходе ты, ханский сын, поедешь со мной. И твои братья и сестры, и твои двоюродные братья, и все дети Багатура, все, кто носит его кровь. Это условие не обсуждается, и если вы откажетесь, я сочту это нарушением переговоров. Клянусь Аллахом, я отпущу всех остальных, кроме сыновей и дочерей хана, их я заберу с собой, и они будут живы до тех пор, пока ваш отец не заплатит выкуп.

Самбуу побледнел, и лицо его стало серым, как пепел угасшего костра. Он обернулся на аул, туда, у щели в войлоке мелькнуло бледное, как луна, лицо Даяны, и он увидел ее глаза, полные ужаса и любви. Сестра слышала каждое слово. Мать, наверное, тоже, и сердце ее сейчас разрывается от боли.

— А если мы откажемся? — спросил Чойбал, и голос его был спокоен, но в нем слышалась сталь, та самая, которая не гнется, а ломается. — Что тогда?

— Тогда, — Бексултан широко, страшно улыбнулся, обнажив желтые, редкие зубы, и улыбка его была похожа на пасть акулы, — вы все умрете здесь, каждый, до единого, включая младенцев в колыбелях. Дети, женщины, старики, все, кто дышит, все, кто имеет голос, будет залито кровью. И мы все равно заберем скот и оружие, потому что мертвым они не нужны. Но заложников у нас не будет, и ваш отец придет на пепелище и не найдет даже костей своих детей, чтобы оплакать их по обычаю. Выбирайте, ойраты, и выбирайте быстро, потому что ночь коротка, а утро приносит либо жизнь, либо смерть.

Чойбал и Самбуу снова отошли в сторону, и кони под ними вздохнули, будто чувствуя тяжесть этого разговора. Старик оперся на древко флага, и лицо его было печальным, как осеннее небо.

— Он хитрее, чем кажется, этот жирный батыр, — прошептал Чойбал, и в голосе его слышалось уважение к врагу, которое приходит только с годами. — Заложники — это не просто наказание, это гарантия, что твой отец не придет мстить сразу, как только узнает о набеге. Пока вы живы и пока вы у него, он будет торговаться, выжидать, обменивать, а не воевать. А время, как вода, оно размывает даже самые твердые камни.

— Я не отдам сестру, — прошипел Самбуу, и голос его дрожал от ярости и отчаяния, и в горле пересохло, как в пустыне. — Я не отдам Даяну, не отдам младших братьев, не отдам никого из нашего рода этому жирному псу, этой степной свинье, чтобы он смотрел на них своими маслеными глазами и думал о выкупе!

— А если мы выиграем поединки? — возразил Чойбал, и в голосе его звучала суровая правда. — Тогда они уходят, это правда. Но детей все равно заберут, это условие не меняется, и никакие наши победы не отменят этого. Он сказал это при всех, при своих и при наших, и если он отступится, он потеряет лицо перед своими воинами, а батыр без лица — это уже не батыр.

— Значит, надо убить их всех в поединках, — сказал Самбуу, и голос его был тверд, как камень, и в нем слышалась решимость обреченного. — Трех лучших батыров, их гордость, их силу, их опору. Показать им такую силу, такой гнев, такую ярость, чтобы они побоялись связываться с нами вовсе, чтобы они поняли, что даже если возьмут заложников, отец придет и вырвет их из самого ада.

— Не уберутся, — вздохнул Чойбал, и в этом вздохе было столько усталости, сколько бывает у человека, прожившего долгую жизнь и видевшего много смертей. — Но хотя бы мы умрем с честью, и наши имена останутся в песнях, и наши духи будут смотреть на нас с гордостью. А дети хана, — он помолчал, и голос его стал тише, — в степи всякое бывает. Дорога длинная, и ночи темные, и кони иногда спотыкаются, и люди иногда исчезают, как сон. Может, сбегут, пока будут везти, может, их выкупят, может, отец выменяет их на золото и коней. Лучше так, чем смерть всем, лучше так, чем пепелище и плач над костями.

Самбуу стиснул зубы так, что скулы на его лице заострились, и в глазах его зажглась та холодная, жестокая искра, которая зажигается в сердцах молодых воинов перед последней битвой. Обернулся к Бексултану, и голос его не дрогнул, хотя внутри у него все сжималось от страха и боли.

— Согласны, — сказал он, и в этом слове было столько горечи, сколько может вместить только человеческое сердце. — Но клянись еще раз, при всех, при ваших и при наших, при звездах и при луне, что никто, кроме ханских детей, не будет убит и не будет уведен в рабство, что старики умрут своей смертью, а женщины не познают насилия.

Бексултан поднял правую руку к небу, где уже зажглись первые, холодные звезды, и голос его зазвенел в ночной тишине, как колокол:

— Клянусь Всевышним Аллахом, Святым Он и Велик, и жизнью моих сыновей, и честью моего рода, и памятью моих предков, и солью земли, на которой мы стоим: если вы выиграете поединки, ваши люди будут свободны, как ветер. Они уйдут туда, куда пожелают, и никто их не тронет, никто не поднимет на них руку, даже не взглянет косо. Если выиграем мы, вы отдадите имущество и уйдете, и мы не будем преследовать вас, если вы не вернетесь. А дети хана поедут со мной, но останутся живы и невредимы, сыты и одеты, пока их отец не заплатит выкупНарушивший клятву да будет проклят в этой жизни, и в следующей

— Да будет так, — ответил Чойбал, и голос его был тверд, как сталь.

Самбуу развернул коня, и вороной жеребец, чувствуя настроение хозяина, рванул с места, взметая комья грязи. Он поскакал в аул, чтобы выбрать трех воинов, которые завтра на рассвете выйдут против казахов, чтобы решить судьбу всего аула тремя ударами меча. Сердце его колотилось где-то в горле, и каждое биение отдавалось в висках, и он чувствовал, как пот стекает по спине под тяжелой кольчугой. Позади, у щели в войлоке, Даяна сжимала в кармане кинжал, и пальцы ее побелели от напряжения, и маленький мешочек с ядом лежал рядом, как последний билет к свободе. Она знала: если поединок будет проигран, она не поедет в рабство к толстому батыру, не будет смотреть в его жирные глаза и слушать его хриплый смех. У нее есть свой план, и этот план называется смерть, быстрая и безболезненная, как сон.

Ночь опустилась на степь, холодная, звездная, полная запаха полыни и железа, и в этом запахе смешались страх и надежда, отчаяние и решимость. До рассвета оставалось шесть часов, и каждый час был как вечность, и каждая минута была как удар сердца. Шесть часов, чтобы выбрать между смертью и жизнью, между честью и позором, между свободой и цепями.

Поединок

Утро пришло нежданно, как удар в спину, серое, туманное, с тяжелой росой на войлоке юрт, которая стекала по стенам, как слезы, и с красным, как запекшаяся кровь, солнцем на востоке, которое выползало из-за горизонта, будто раненый зверь. Степь молчала. Даже ветер, вечный болтун и сплетник, притих, словно понимал, что сегодня здесь будут говорить только мечи, только копья, только сталь и ярость.

Самбуу не спал всю ночь, и глаза его были красными, как у загнанного волка. Он сидел у очага, и угли догорали, отбрасывая на его лицо багровые отблески, и он чистил клинок, проверял кольчугу, каждое колечко, каждую заклепку, каждое звено, и пальцы его двигались с механической точностью, потому что руки помнили то, что забыла голова. Рядом, в той же юрте, готовились Арслан и Байтаг, его друзья, его братья по оружию, его товарищи по играм и битвам. Двое воинов, с которыми он резал верблюда на праздниках, колол дрова для очага, смеялся над псом Карабашем и его дурацкими ужимками, с которыми он пил кумыс и мечтал о будущих походах. Теперь они смотрели друг на друга молча, и в их взглядах было столько боли, что слова стали лишними, как цветы в степи перед пожаром.

— Первым выхожу я, — сказал Арслан, широколицый, с руками, покрытыми старыми шрамами от тренировок, и голос его был глухим, как удар барабана. — Я сильнее вас обоих, у меня рука тверже, и удар тяжелее. Если я убью своего врага, если я положу его на землю и отсеку его башку, у вас будет легче на душе, и вы пойдете в бой с верой в победу.

— Нет, — возразил Байтаг, тот, что коптил мясо и умел смешить людей даже в самые черные дни, и голос его был тихим, но твердым, как старый дуб, который не сломить ветру. — Ты горяч, Арслан, и ты ударишь первым, как учили деды, а в этом бою надо не просто бить, а думать, как шахматист, как охотник, как змея, которая ждет своего часа. Ты ударишь, и враг уйдет, а потом вернется и убьет тебя. Я пойду вторым, я буду смотреть, я буду учиться, я буду искать слабину в их доспехах, в их душах, в их конях.

Самбуу поднял голову, и глаза его покраснели от бессонницы, но взгляд был тверд, как кремень, и в нем не было ни капли сомнения.

— Я пойду третьим, — сказал он, и голос его был низким и спокойным, как гладь воды перед бурей. — Если мы выиграем два первых боя, если мы убьем двух их батыров, третьим будет страх в их глазах, и мой враг будет биться не со мной, а с собственным ужасом. Если мы проиграем один, если кто-то из нас упадет, на мне вся надежда, и я не подведу, клянусь душой отца. Так решили, так и будет. А теперь, к матери, к сестре, перед смертью надо проститься.

Он вышел из юрты, и холодный утренний воздух ударил в лицо, обжег щеки, заставил глаза слезиться. Роса холодила босые пятки, но он не чувствовал холода, потому что внутри у него горел огонь, который не тушит никакая вода. Ноги сами принесли его к шатру Эркежан, и сердце колотилось так сильно, что он слышал его стук в висках, в ушах, в кончиках пальцев. Мать стояла у входа, прямая, как ствол карагача, который не гнется под ветром, лицо ее было спокойно, как у статуи, только пальцы теребили край платка, и в этом движении была вся ее тревога.

— Матушка, — сказал Самбуу, и голос его дрогнул, и в горле застрял колючий ком, который не проглотить. — Если я паду в бою, если моя кровь окрасит эту землю, расскажи отцу, когда он вернется. Расскажи, каким я был, что я не струсил, что я не опозорил наш род, что я бился до последнего вздоха, до последней капли крови, до последнего удара сердца.

Эркежан медленно, как в тумане, подошла к сыну. Ее жесткая, обветренная ладонь, пахнущая дымом и мукой, легла на его щеку, еще безбородую, мальчишескую, и в этом прикосновении было столько нежности, сколько бывает только у матерей, провожающих детей на войну. Она погладила его, как когда-то, маленького, прижимала к груди, когда он плакал от боли или обиды, и в этом жесте была вся ее жизнь.

— Ты, сын Багатура, — сказала она тихо, но твердо, и голос ее звенел, как тетива, и в нем не было ни слез, ни страха, только гордость. — Ты, моя кровь, моя плоть, мое сердце, которое сейчас бьется отдельно от меня. Не посрами наш народ, не дай врагам смеяться над именем твоего отца, над честью твоей матери. Будь храбрым, будь стойким, будь как сталь, которая не гнется. И помни, даже если упадешь, падай лицом к врагу, чтобы он видел твои глаза, чтобы он знал, что ты не боишься. Тогда духи предков примут тебя в свои ряды, и ты будешь вечно скакать в небесной степи с воинами, которые не знали поражений.

Она поцеловала его в лоб сухими, горячими губами, и этот поцелуй обжег, как клеймо, как прощальный знак. И отступила, и в ее глазах блеснули слезы, но она не позволила им пролиться.

В этот момент из-за полога выскочила Даяна, как вихрь, как ветер, как испуганная птица. Она бросилась к брату, обхватила его за шею, прижалась к железной кольчуге, и зарыдала громко, по-детски, не стесняясь слез, не скрывая отчаяния. Алтан, ее подруга, стояла рядом и тоже плакала, закрывая лицо рукавом, и плечи ее вздрагивали от рыданий.

— Самбуу, братец, не умирай! — шептала Даяна, прижимаясь к нему всем телом, и голос ее срывался на крик, на стон, на мольбу. — Пожалуйста, не умирай, я не хочу остаться без тебя, без твоих шуток, без твоих глаз, без твоей улыбки, ты единственный, кто у меня есть, кроме матери!

— Тише, сестра, тише, — Самбуу обнял ее одной рукой, чувствуя, как дрожат ее плечи, как бьется ее сердце, как горячие слезы текут по его руке. — Тише, я вернусь, обещаю тебе, мы все вернемся, и Арслан вернется, и Байтаг, и старый Чойбал, и каждый, кто выйдет сегодня на поле. Ты еще сошьешь мне камзол, ты же знаешь, как я люблю твои кривые стежки, как я ругаюсь на тебя, а ты смеешься, и мы снова будем драться из-за пса Карабаша, который все ворует мясо с казана. Обещаю тебе, все будет хорошо.

— Обещаешь? — подняла на него заплаканные глаза Даяна, и в них была надежда, тонкая, как паутинка, хрупкая, как стекло.

— Обещаю, — солгал он, и оба знали, что это ложь, что он не может обещать, что не может вернуть то, что уже ушло.

Алтан, всхлипывая, взяла Самбуу за руку, и пальцы ее дрожали, как листья на ветру.

— Ты только, того, — пробормотала она, и голос ее был слабым, как шепот, — не дай этому жирному казаху, не дай ему победить, ты сильнее его, ты лучше его, ты сын хана, а он просто степной пес.

— Не дам, — усмехнулся Самбуу, и в этой усмешке было столько горечи, сколько бывает только у тех, кто идет на смерть. И, резко развернувшись, он пошел к коням, и каждый шаг его был тяжел, как последний шаг осужденного.

Поле боя расстелилось между аулом и лагерем казахов, ровная, вытоптанная за ночь полоса земли, серо-желтая, мертвая, посыпанная пеплом от костров и конским навозом, пахнущая потом и страхом. С обеих сторон собрались зрители, ойраты, молчаливые, суровые, с оружием наготове, и в их глазах была реши

Самбуу выехал на поле, и земля под копытами его вороного жеребца загудела, застонала, будто сама степь провожала его в последний путь. Сердце его билось ровно, хотя ладони потели, и холодный липкий пот стекал по спине под тяжелой кольчугой, а во рту пересохло так, что язык прилип к нёбу, и каждое дыхание давалось с трудом, словно воздух превратился в густой кисель. Против него из казашьего стана, раздвигая толпу, как ледокол воду, выехал здоровяк, не тот Бексултан, но тоже батыр, настоящий степной богатырь, с лапищами, похожими на лопаты, которыми землю копают, и бычьей шеей, на которой мышцы перекатывались, как камни под кожей. Кольчуга на нем была грубая, самодельная, из крупных, неровных колец, но толстая, тяжелая, и каждое кольцо было склепано так крепко, что и стрела не пробьет. Шлем с острым шишаком, который сверкал на солнце, как ледяная сосулька, и из-под него свисала кольчужная сетка, закрывавшая лицо до самого подбородка. В руках, огромных, жилистых, покрытых шрамами и волосами, он держал двуручный меч, какой степняки редко используют, потому что он тяжел и неуклюж в конном бою, но этот здоровяк держал его так легко, будто это была ивовая веточка.

— Иди сюда, щенок ойратский! — рявкнул казах, и голос его прокатился над полем, как раскат грома, заставив птиц в небе шарахнуться в стороны. — Иди сюда, я вырву твое трепетное сердце прямо из груди, еще бьющееся, и скормлю его своим собакам, а твою голову поставлю на копье, чтобы все видели, как погибают ханские сыновья, когда выходят против настоящих воинов!

Они съехались, и кони под ними столкнулись грудью, захрапели, закусили удила, и копыта заскребли по сухой земле, взметая облака пыли, которая оседала на лицах, на доспехах, на гривах лошадей. Первый круг, пробный, как танец хищников перед смертельной схваткой, и сразу удар, страшный, молниеносный, от которого воздух свистнул, как рассекаемая сабля. Казах рубанул сверху вниз с такой силой, что Самбуу едва успел подставить щит, и щит разлетелся на куски, как гнилое полено, как трухлявая доска, которую перебили пополам одним ударом, и осколки разлетелись в разные стороны, звякнув о землю. Самбуу отбросил обломки, выхватил кинжал левой рукой, и пальцы его сжали рукоять так крепко, что побелели костяшки, меч держал правой, и клинок дрожал в его руке, будто живой. Казах наседал, наседал, как медведь на загнанного зайца, и удары сыпались градом, тяжелые, как камни, как молоты кузнеца, от которых звон стоял в ушах и искры летели из-под клинков. Самбуу уклонялся, отбивался, и каждое движение его было отчаянным танцем на краю пропасти, но сила была не на его стороне, и руки его уже начинали дрожать от напряжения, а дыхание сбивалось, становясь хриплым и рваным.

Сшибка, и кони столкнулись грудью с таким грохотом, будто две скалы встретились в ущелье, и всадники схлестнулись в едином клубке, и оба рухнули наземь, подняв облако пыли, которая забила глаза и рот. Самбуу ударился головой о землю, и перед глазами вспыхнули звезды, тысячи огней, сотни искр, и сознание померкло на миг, и темнота обступила его со всех сторон, как мягкая вата. Но инстинкт, тот самый древний инстинкт зверя, который не спит никогда, поднял его на ноги, и он вскочил, шатаясь, чувствуя, как кровь струится по лицу из рассеченной брови. Казах уже вставал, тяжело дыша, как кузнечный мех, и глаза его горели бешенством, и пена выступила на губах.

bannerbanner