
Полная версия:
Дочь ойратского хана
Даяна уже собралась отойти к колодцу, чтобы сполоснуть руки, как вдруг из-за юрты, что стояла ближе всех к реке, показалась высокая, статная фигура Эркежан. Мать хана шла неспешно. На ней был чистый, тёмно-синий платок, повязанный так плотно, что ни один седой волос не выбивался из‑под него, а на поясе висел короткий нож без украшений, который она никогда не снимала.
Эркежан подошла к девушкам, остановилась, окинула их взглядом — и этот взгляд был острым, внимательным, как у той, что привыкла управлять большим домом и замечать любую небрежность.
— Молодцы, — сказала она, и голос её был ровен, но в нём слышалась властность, которая не терпит возражений. — Мясо нарезано мелко, кости убраны, казан под присмотром. Теперь вам другое дело. Мойте руки, девочки, дочиста, чтобы ни капли жира не осталось на пальцах, а потом ступайте в красную юрту. Она с утра проветрена.
Она перевела дух, и в голосе её появилась та деловитая строгость, которая заставляла слушаться даже старых воинов.
— В красной юрте, в углу за сундуком, лежит большой персидский ковёр, тот, что хан привёз в прошлом году, с красными и синими узорами. Расстелите его ровно, без складок и перекосов, так, чтобы кайма шла вдоль стен. На него постелите корпешки, — она повернулась к Алтан и Хулан, — смотрите, чтобы лежали ровно, одна к другой, как колосья в снопе. На корпешки положите подушки в парчовых наволочках с золотыми кистями, она взглянула на Даяну. — И стряхните с них пыль как следует. Вынесите корпешки наружу, выбейте их палками, чтобы наполнитель не сбился в комья, и только потом расстилайте.
Она замолчала на миг, давая девушкам осознать важность поручения, и всё так же требовательно:
— Мы ждём гостей, если они увидят юрту, где пыль на подушках, а корпешки сбиты в сторону, они унесут в сердце не доброе слово, а насмешку, и она разлетится по степи быстрее ветра. Поэтому красная юрта должна быть готова так, будто её готовили к приезду самого хана.
— И не вздумайте бегать, как сайгаки, — добавила Эркежан, и в её голосе мелькнула чуть заметная усмешка, — делайте всё быстро, но с толком. Если понадобится поднять сундук, позовите Байтага. А когда всё будет готово, зайдите ко мне в, я проверю, чтобы каждая складка лежала на месте. Если увижу нерадение, заставлю всё переделывать сызнова, хоть до заката.
— Ну, чего стоите, как вкопанные? — сказала Эркежан и легонько махнула рукой. — Мойте руки и за работу. Время не ждёт, а гости уже, может быть, трясутся в сёдлах за ближним барханом.
Она развернулась и пошла к своей юрте, не оглядываясь, и в каждом её шаге была та уверенность, которая передаётся только тем, кто с детства привык управлять большим домом.
— Слышали, что сказала матушка? — сказала Даяна, отбрасывая мокрую прядь волос со лба и направляясь к колодцу. — Моем руки — и в красную юрту.
Алтан и Хулан, уже закатывая рукава, побежали следом, и их весёлые голоса смешались с плеском воды. Через несколько минут они уже скрылись за пологом красной юрты, и оттуда донёсся шум переставляемых корпешек и глухое, но бодрое переругивание девушек, в котором слышался смех и деловитая суета.
Пока девушки наводили красоту, Самбуу и его друзья, управившись с дровами, свернули к небольшой землянке, служившей оружейным складом. Дверь, обитая железными полосами, скрипнула. Внутри, в полумраке, на деревянных стойках висело оружие: кольчуги, сплетённые из тысяч железных колец, древние щиты, обтянутые кожей носорога, мечи в ножнах из кавказской стали.
Самбуу взял одну кольчугу за плечи — тяжелая, колечки звонко зазвенели. Он вытащил её наружу, кинул на траву.
— Три! — скомандовал он. — Берем две кольчуги, три щита, два меча, и... — он оглянулся в угол, где в пыли валялись два длинных, тонких мушкета с кремневыми замками. Один был привозной, тульской работы, другой — местный, подарок от ногайцев. — Их тоже тащи. И чистить! Чтоб блестели, как глаза у невесты.
Парни выволокли все это добро на свет. Нашлись тряпицы из старой рубахи, пучок сухой травы. Принялись натирать: кольчуги — до серебряного блеска, щиты — до маслянистого сияния, мечи — так, что лезвия начали слепить глаза, отражая закат. Мушкеты чистили с особым тщанием: протерли стволы изнутри, прочистили запальные отверстия шилом, насухо вытерли ложи.
Друг Самбуу, тот самый широколицый Арслан, крутил в руках тульский мушкет, щупал ствол, заглядывал в дуло.
— Слушай, Самбуу, — негромко, чтобы другие не слышали, спросил он, — а что скажет твой отец, когда узнает?
— О чем? — Самбуу, не поднимая головы, тер щит.
— О том, что ты в прошлом месяце на охоте разорвал ствол у его любимого мушкета. Ну, того, который он от тебя прятал. Я был с тобой, я помню — пороху насыпал с верхом, забил пыжом, а дуло грязное было. Бабахнуло — и ствол как цветок распустился, на три лепестка.
Самбуу замер. Рука его, натиравшая щит, повисла в воздухе. Он поднял голову — лицо его, молодое, безусое, вдруг стало по-детски испуганным. Но тут же он взял себя в руки, пожал плечами.
— Отец... он что сделает? — голос Самбуу чуть дрогнул. — Он меня на месяц, как последнего пастушонка, заставит скот пасти. Утром подниматься с петухами, вечером спать в пыли, с баранами. Ни кумыса горячего, ни застолья, ни охоты. Целый месяц, Арслан! Это хуже, чем тридцать плетей. Я этого боюсь хуже смерти.
— Так спрячь пока обломки, — посоветовал Арслан. — Может, не сразу заметит. А там, глядишь, забудет.
— Хан ничего не забывает, — вздохнул Самбуу. — Дай сюда тряпку, давай лучше натирать этот проклятый щит до зеркала. Может, если увидит блеск, сменит гнев на милость.
Из дальней юрты доносились голоса девушек — они уже заканчивали уборку. От казана с куырдаком по стойбищу разносился умопомрачительный запах жареного мяса, лука и степных трав. В долине, где пастухи гнали отары домой, слышались крики и лай волкодавов. День клонился к вечеру, и на горизонте, в той стороне, где солнце садилось в багряную дымку, показалась первая пыль
Черный весник
Они услышали его задолго до того, как увидели. Сначала это был едва уловимый гул, тревожный, не похожий на топот табуна или шум ветра, а скорее на стон самой земли, которой передалась чужая боль. Потом из-за бархана, что синел на горизонте, вылетела пыльная струя, и в ней, как камень из пращи, вырвался всадник. Он не скакал, он летел, припав к гриве коня, словно хотел стать одним целым с этим обезумевшим от страха животным, и крик его, дикий, надорванный, хриплый, долетел до аула раньше, чем копыта коснулись земли у первой юрты. В этом крике слышалась не просто весть, а сама смерть, уже протянувшая свои костлявые пальцы к их мирному очагу.
— Враги! Враги-и-и! Собирайтесь!
Конь рухнул на передние ноги, взметнув песок и гальку, всадник, молодой пастух с лицом, серым от пыли и ужаса, будто его высекли из известняка, соскочил с седла, не удержался, покатился по земле, но тут же вскочил, хватая ртом воздух. Самбуу первым бросился к нему, за ним Арслан, Байтаг, остальные парни, побросав топоры и тряпки. Девушки выскочили из гостевой юрты, Даяна застыла с метелкой в руке, чувствуя, как та дрожит в ее пальцах, Алтан вцепилась ей в плечо, и ногти ее впивались в ткань халата, оставляя белые полумесяцы.
— Говори! — рявкнул Самбуу, тряся пастуха за ворот засаленного халата, и голос его сорвался на петушиный фальцет, потому что внутри уже все похолодело от предчувствия. — Кто? Где?
Пастух хватал ртом воздух, глаза его бешено вращались, как у загнанного зверя, и в них стоял ужас, который не передать словами. Он заговорил, глотая слова, сбиваясь, спотыкаясь о каждое дыхание:
— Я пас овец, в долине, у Черного камня, вдруг, откуда ни возьмись, двое всадников, кони еле идут, оба в крови, стрелы торчат из шеи, из лица, из груди, один уже не говорил, только хрипел, хрипел так страшно, будто ветер застрял у него в горле, второй, тот, что помоложе, слез с коня, упал, а перед смертью сказал, — пастух перекрестился по-ойратски, тронув лоб, губы и сердце, и в этом жесте было столько отчаяния, что у Даяны перехватило дыхание, — сказал: «Гостей ваших перебили. Отряд казахов, семьдесят сабель. Идут сюда. Будут через два-три часа».
Тишина. Такая глубокая, что стало слышно, как потрескивает костер под казаном с куырдаком, как шипит жир, падающий на угли, как бьется сердце в груди каждого, кто стоял вокруг. А потом тишина взорвалась криком, и этот крик был похож на вой раненого волка, на скрежет железа по камню.
— К оружию! — заорал кто-то из стариков, и голос его сорвался на визг, потому что годы не делают страх меньше.
— Женщин в юрты!
— Седлать коней!
Самбуу отпустил пастуха, и тот осел на землю, обхватив голову руками, обернулся к друзьям, и лицо его, еще минуту назад мальчишеское, с мягкими чертами и легким пушком над губой, вдруг стало жестким, точно выделанная кожа, которую месяц держали на солнце. В его глазах погасла искра юности, и зажглась другая, холодная, как сталь кинжала.
— Арслан, Байтаг, на склад! Все кольчуги, все шлемы, все, что есть, тащите! Бегом! Остальные, коней в аркан, к центральной площадке, живо, не мешкайте!
Аул, который полчаса назад жил мирной предпраздничной суетой, где женщины перебирали крупу, дети гоняли деревянные обручи, а старики курили трубки и вспоминали былые походы, закипел, как растревоженный муравейник, в который сунули раскаленную палку. Мужчины, их оставалось едва за двадцать, не считая подростков и старцев, чьи руки уже не могли держать тяжелый меч, хватали оружие из землянок и тайников, тащили железные щиты, тяжелые, с кожаными ремнями, которые протерли плечи еще дедам, мечи в ножнах, покрытых патиной времени, копья с длинными, кованными из цветного металла наконечниками, на которых еще виднелись зазубрины от старых боев. Самбуу натянул кольчугу через голову, та звякнула, осела на плечах, холодная, пахнущая железом и старой кровью, и этот запах ударил в нос, смешался с потом и страхом. Арслан помог ему застегнуть ремни на боках, потом подал шлем, островерхий, с наносником и кольчужной сеткой для лица, и шлем показался Самбуу тяжелее всей его жизни, которая длилась всего восемнадцать лет.
— Тяжелая, — сказал Самбуу, мотнув головой, и кольчуга звякнула в ответ, будто соглашаясь. — Но привыкну.
Даяна смотрела на брата. Впервые она видела его не в халате, а в боевом облачении, и этот образ вдруг вытеснил все прежние воспоминания. Он вдруг показался ей чужим, почти взрослым, таким же, каким она помнила отца перед дальней поездкой, когда тот обнимал ее, и от его кольчуги пахло железом и дорогой. Внутри у Даяны что-то оборвалось, и она поняла, что время детства кончилось, и теперь началась другая жизнь, где счет идет не на дни, а на удары сердца.
— Даяна! — окликнула её мать, и голос Эркежан был спокоен, даже будничен, словно она приказывала растопить очаг, а не готовиться к смерти, и в этом спокойствии было больше страха, чем в любом крике. — Не стой столбом. Алтан, бегите в мою юрту. Золото, серьги, мониста, всё в сундук. И ковры ценные сверху, те, что из Бухары, те, что отец привез. Быстро.
— Матушка, а что с нами будет? — голос Даяны дрогнул, но она уже двигалась, на ходу запахивая халат, чувствуя, как холодный воздух касается спины, как мурашки бегут по коже.
— Будет то, что будет, — ответила Эркежан, выволакивая из-под войлока тяжелый окованный сундук, и в голосе ее послышалась сталь. — Если возьмут аул, золото для выкупа. Если нет, вернемся и откопаем. Ханское добро не должно пропасть.
Даяна, подчиняясь, схватила с подушек связку украшений, браслеты с бирюзой, которая переливалась, как вода в горном ручье, серебряные нашивки на косы, которые звенели при каждом движении, янтарные бусы из Прибалтики, и бросила в сундук. Руки ее работали быстро, но внутри, где-то под ложечкой, рос холодный ком, и она чувствовала, как этот ком разрастается, заполняет грудь, сжимает горло, не дает дышать.
— Я тоже возьму кое-что, — прошептала она, когда мать отвернулась.
Она скользнула в угол, где висела старая овчина, пахнущая потом и дымом, и из-под нее достала кинжал, короткий, с узким трехгранным лезвием, без украшений, но остро отточенный, и лезвие блеснуло в тусклом свете очага, как змеиный глаз. Она всунула его за голенище сапога, прикрыв подолом платья, и почувствовала, как холод металла касается ее ноги. Потом, поколебавшись, вытащила крошечный кожаный мешочек, мать говорила, что это яд, которым мажут наконечники стрел, и что смерть приходит за один вдох, и этот вдох становится последним, как угасание свечи на ветру. Даяна сунула мешочек за пояс, под шелковый кушак, и почувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как кровь стучит в висках, как мир сужается до размеров этого кожаного мешочка и стального клинка.
Алтан, её подруга, вдруг заплакала, тихо, по-щенячьи всхлипывая, и зашептала, и слезы текли по ее щекам, оставляя мокрые дорожки:
— Я не хочу умирать, Даяна, не хочу, меня за сына хана сватали, я детей рожать хотела, я хотела видеть, как они растут, как бегают по степи, как учатся держаться в седле...
— Замолчи! — Даяна схватила её за плечи, встряхнула так, что зубы Алтан клацнули. — Слышишь меня? Возьми нож. Спрячь. Если что, не давайся живой. А лучше, молись, чтобы наши войны отбились.
Алтан, всхлипнув, кивнула, и глаза ее наполнились решимостью
Эркежан, закончив с сундуком, сама закопала, привалив сверху камнями, круглыми, гладкими, нагретыми за день солнцем, и велев двум молодым невесткам засыпать землей, которая пахла влагой и корнями трав. Потом выпрямилась, отряхнула ладони.
— Всё. Теперь в центральную юрту. Там бочки с водой уже ставят, для пожара. Если они начнут пускать стрелы с огнем будем тушить пожары.
Пока женщины прятали добро и вооружались кинжалами, мужчины заканчивали последние приготовления. У коновязи стояли оседланные кони, двадцать голов, лучшие из табуна, что отец не взял с собой, и кони чуяли тревогу, косили глазами, били копытами о землю. Самбуу, уже в полном доспехе, перетягивал подпругу на своем вороном жеребце, и кожа подпруги скрипела. Рядом Арслан и Байтаг заряжали мушкеты, засыпали порох из рога, и порох сыпался черной струйкой, пахнул серой и смертью, забивали пули, заколачивали пыжи, и в каждом их движении была торопливая молитва.
— Не пересыпь, — процедил Самбуу сквозь зубы, и голос его был сухим, как трава в июле. — Один ствол я уже порвал. Хватит.
— Твой отец... — начал Арслан, и в голосе его послышалась надежда, тонкая, как паутинка.
— Мой отец за тридцать верст, — оборвал его Самбуу, и в этих словах было столько горечи, сколько может вместить только юное сердце. — Сейчас здесь старший я. И тот старик. — Он кивнул в сторону седобородого ветерана, что стоял у флага, длинного копья с пучком конских хвостов наверху, и эти хвосты развевались на ветру, как черные языки пламени. Это был старый Чойбал, бывший тысячник, еще помнивший походы на китайские крепости, где стены были высоки, а стрелы летели, как саранча. Нога его была сломана давно, хромал, но голос гремел, как горн, и в этом голосе была сила, которой не дают годы, а дает только память о победах.
— Слушайте меня! — крикнул Чойбал, окидывая взглядом два десятка всадников, и взгляд его был острым, как бритва. — Всех женщин и детей в середину аула, в центральную юрту! Там бочки с водой, для пожара. Двое воинов у входа, с мечами, чтобы никто не вышел и никто не вошел. Остальные на коней.
Он взял в руки медный горн, потертый, с вмятинами. И флаг, древко с хвостами, которые трепетали на ветру, как знамена самой судьбы.
— Вы все знаете что делать? Обучались же! Первый звук горна, левый фланг, два, правый, длинный звук, середина. Середина, пять стрелков с мушкетами. Сделали залп, отступили, перезарядились, развернулись и атакуйте с фланга. Не стоять на месте, крутитесь, как волки вокруг быка, как вода вокруг камня.
— А если пойдут в копья? — спросил кто-то из молодых, и голос его дрогнул, потому что копья казахов были длинны и остры.
— Тогда мы их копьями. Потом мечами. Мы ойраты, мы в седле родились, мы с молоком матери впитали запах коня и стали. Их семьдесят, нас двадцать, но за нами стены из коней и стрелы, которые не знают промаха. Держать фланги! — Чойбал поднял горн, и медь блеснула в лучах закатного солнца. — Левый фланг, десять всадников, правый, десять. А в середине, пять моих лучших стрелков. Самбуу, ты со стрелками, у тебя глаз меткий, как у сокола.
— Понял, — кивнул Самбуу, и в этом кивке было столько решимости, сколько бывает только у тех, кто готов умереть, но не сдаться.
Воины разобрали копья, мечи, щиты. Мушкеты, пять штук, зарядили, проверили кремни, и кремни высекали искры, которые пахли победой. В центральной юрте замерли женщины, Даяна слышала, как плачет какой-то младенец. Солнце уже почти село, и длинные тени юрт легли на землю, как полосы траура, как черные повязки на глазах умирающего дня.
Чойбал поднял руку, и все затихли, даже кони перестали фыркать.
— Сейчас, — сказал он негромко, и голос его был тихим, как шелест травы. — Чуете? Земля дрожит.
Даяна припала ухом к войлоку, и войлок был теплым от дневного солнца, и пах овчиной и дымом. И правда, далекий, ровный топот, не табун, не ветер, а десятки копыт, и этот топот отдавался в груди, как второй пульс. Они шли.
— По коням! — скомандовал старик, и голос его прозвучал как выстрел.
Самбуу, сжимая в руке мушкет, взлетел в седло, и конь под ним вздрогнул, и мышцы его перекатывались под кожей, как волны под ветром. Обернулся на миг к сестре, которая выглянула из-за полога, и глаза их встретились, и в этом взгляде было столько невысказанных слов, столько любви, столько прощания. Он сказал одними губами: «Не выходи». И повернулся к степи, откуда уже выплывала из вечерней дымки темная лавина всадников, и эта лавина росла, и росла, и казалось, что ей нет конца.
Первый вал казахов приближался. Аул замер, как загнанный зверь, готовясь к прыжку, и каждый воин слышал биение своего сердца, и каждый молился своим богам, и каждый знал, что эта ночь станет либо последней, либо вечной.
Они шли стеной, плотной, непроницаемой, как скала. Сначала пыль, густая, желтая, пахнущая землей и конским потом, потом земля под копытами загудела, застонала, запела свою погребальную песню, и вот уже из вечерней мглы выплыли первые всадники, темные, плотные, с длинными копьями, с бородатыми лицами, с глазами, горящими ненавистью, на высоких казахских конях, которые, казалось, могли бежать вечно. Даяна, припав к щели в войлоке центральной юрты, считала, и счет этот застревал в горле. Десять, тридцать, пятьдесят, сто! Они всё выходили и выходили из-за бархана, и конца им не было, и каждый новый всадник казался ей ударом молота по голове. Алтан рядом зажмурилась и тихо, одними губами, читала молитву, и губы ее шевелились, как у спящей.
— Не сто, — прошептала Даяна, чувствуя, как холодеют пальцы, как кровь отливает от лица, оставляя кожу бледной, как мел. — Больше, отряд в семьдесят сабель выглядит иначе. Этих полторы сотни, не меньше.
Казахи не стали бросаться в атаку с наскока. Всадники развернулись, вздымая густую пыль, которая оседала на лицах, на одежде, на гривах коней, и начали кружить вокруг аула, медленно, торжественно, как хищники, обходящие стадо, как волки, которые знают, что время работает на них. Кольцо сжималось, но не касалось, и в этом кружении была страшная красота, и неизбежность. Копыта месили землю, и земля стонала под ними, воздух наполнился свистом и топотом, эти крики были похожи на вой шакалов.
А потом они отступили, отошли ровно, дальность полета стрелы, но не более, и там, на пологом склоне, разбили лагерь. Опустились наземь, расседлали коней, и кони встали на колени, и в этом движении было столько усталости, сколько бывает только у животных, которые чувствуют приближение смерти. Разожгли костры, и огонь заплясал, оранжевый, красный, злой, и дым потянулся к небу, как мольба. Хороший бой не начинается с наскока, сначала надо показать силу, напугать, заставить противника совершить ошибку, и они играли в эту игру, как в древний танец.
Пятьдесят всадников отделились от основного стана и выстроились шеренгой, ровной, как лезвие ножа, но изогнутой полумесяцем, рогами к аулу. В центре этого полумесяца, на белом коне, выехал один. Тучный, грузный, с жирным, заплывшим лицом, в котором угадывались черты хищника, но с руками, похожими на кузнечные мехи, в таких и подкова не треснет. На нём был малахай из лисьего меха, макушкой вверх, и мех этот блестел на солнце, как золото. Широкий чапан из верблюжьей шерсти, грубой, колючей, перехваченный черным поясом, на котором висела сабля в простых ножнах, без украшений, но смертоносная. В правой руке, длинное копье с узким, кованым наконечником, который сверкал, как молния.
Батыр. Настоящий. Из тех, кто не на парад выезжает, а ломает хребты, и от одного его вида у молодых воинов сжимались сердца.
— Эй, ойраты! — рявкнул он голосом, от которого, казалось, зазвенела медная посуда в юртах, и в голосе его было столько силы, что ветер стих. — Выходите, кто за старшего! Слово молвить!
Внутри аула Чойбал, хромой тысячник, поправил на древке флаг с конскими хвостами, и хвосты эти коснулись его лица, как последнее прикосновение жизни. Глаза его, выцветшие от времени, смотрели холодно, как лед, и в них не было страха.
— Самбуу, — сказал он негромко, так чтобы слышал только молодой ханский сын. — Едем со мной. Ты, ханский сын, твое слово вес имеет, тебя они будут слушать, потому что в твоих жилах течет кровь Багатура. А я, старик, мне терять нечего, я уже прожил свои годы и увидел достаточно. Если заколют, ты скачешь назад, и я приму смерть лицом к врагу, как и подобает воину.
— Я не боюсь, — ответил Самбуу, хотя кадык его дернулся, а пальцы, сжимавшие поводья, побелели от напряжения, и в горле пересохло, и каждое слово давалось с трудом.
— Боишься, — усмехнулся Чойбал, и в этой усмешке было понимание. — И правильно. Смелый тот, кто боится, но едет. А кто не боится, тот дурак и до обеда не доживет, и кости его склюют вороны.
Они выехали за околицу аула, двое всадников на фоне двадцати вооруженных защитников, замерших с копьями наперевес. Самбуу, в блестящей кольчуге, которая переливалась в лучах уходящего солнца, с мечом на боку и щитом за спиной, на котором были нацарапаны древние руны. Чойбал, в старом, дорогомм доспехе, с флагом в левой руке и горном в правой, и флаг трепетал на ветру, как живое существо. Остановились в пятидесяти шагах от казахов, и кони под ними захрапели.
Батыр на белом коне приблизился, но не вплотную, конь под ним храпел, косил глазом на ойратов, в этом взгляде было предчувствие смерти.
— Я, Бексултан, военачальник хана Баймурзы, — сказал он, не слезая с коня, и голос его был низок и гулок, как колокол. — Глядите, ойраты: нас сто пятьдесят сабель. Ваших, два десятка. Вы окружены, как овцы в загоне. Детей и женщин прячете в юрте, как мышей в норе. — Он усмехнулся, обнажив редкие, желтые зубы, и усмешка эта была похожа на оскал волка. — Сдавайтесь. Тогда я дарую вам смерть быструю. Мужчинам, стрела в сердце, женщинам, удар кинжала, детям, сон вечный. Скот угоним, аул сожжем, пепел развеем по ветру, чтобы и памяти не осталось. Если сдадитесь без боя, возможно, некоторых оставлю в рабах, они будут пасти моих овец и носить воду для моих жен. Решайте, время не ждет.
Чойбал и Самбуу переглянулись, и в этом взгляде было понимание умереть вместе. Старик кивнул, и они отошли в сторону шагов на десять, достаточно, чтобы говорить негромко, но чтобы враг видел, они советуются.
— Слышал? — прошептал Чойбал, не сводя глаз с батыра, и голос его был тих. — Говорит, смерть быструю дарует. А сам в рабство возьмет. Значит, боится, что перебьем мы половину его отряда, прежде чем погибнем. Значит, есть в нем слабина.
— Что делать, дедушка? — спросил Самбуу, и голос его вдруг как у мальчика которую он прятал за маской воина.
— Сразимся и погибнем, — ответил Чойбал просто. — Но умереть надо так, чтобы они запомнили. Чтоб их дети и внуки рассказывали: «В том ауле ойраты стояли насмерть, как скалы, как древние курганы». Лучше умереть стоя, чем жить на коленях, и ты это знаешь не хуже меня. Ты согласен, ханский сын?
Самбуу поднял голову, и в глазах его, которые ещё утром смеялись над псом Карабашем, который гонял кур, теперь горел сухой, жестокий огонь, тот самый, который не тушит ни вода, ни слезы.

