Пропавший Пианист

Запомните, Юлиус: во всём есть своё искусство. Даже наш глаз не способен различить все оттенки. Даже чёрный цвет иногда выглядит по-разному.

– Не стоит рассказывать мне всё это, старик, – устало произнёс Юлиус. – Кому, как не мне, знать об этом? С юных лет я встречал людей великих знаний и выдающихся профессий. Общался и с богатыми, и с влиятельными, и с бедняками, и с дряхлыми нищими. Но истину я узнал не от тех, кто казался безупречным, чья жизнь измерялась золотом и серебром, а от тех, кто жаждал…, кто искал. Я научился слушать не сильных, а голодных – голодных духом. Я видел, как живут те, чьи судьбы подчинены прихоти жестокого господина, и как каждый день они гадают: что их ждёт – милость или гнев…

Старик не стал отвечать пустыми утешениями. Он лишь спокойно задал вопрос, всё так же улыбаясь:

– И кого же вы вините во всём этом, молодой человек?

Вы знаете…, – продолжил старик, – зло на деле вовсе не то могущественное, непобедимое чудовище, каким его рисуют. Оно – просто зло. Да, оно существует. И, да, оно принимает разные обличья. Но всё же, человек сам выбирает – кем быть. Сам создаёт своих демонов. Зло не может подчинить волю. Оно только предлагает. А вы – либо соглашаетесь, либо отказываетесь. В этом и заключается свобода – свобода воли, свобода выбора.

Он умолк, налил себе ещё чаю – и жестом предложил пианисту. Но Юлиус отказался. Его стакан всё ещё был полон, да и душа его – переполнена. Он чувствовал, как тело вновь поддаётся усталости, боль в ногах усилилась, как старая, но не забытая рана. Встав, он почтительно склонил голову и поблагодарил старика за угощение и беседу.

Но тот опередил его.

– Уже уходите, молодой человек?

– Да, уважаемый. Поверьте, я бы остался, но мне действительно пора.

– Но вы так и не допили свой чай…

– Простите, мне больше не хочется, – мягко ответил Юлиус, с вежливой улыбкой.

Старик пожал плечами с лёгким удивлением:

– Ну что ж… тогда позвольте мне проводить вас.

Они вышли за порог. Пианист собирался попрощаться, но старик, всё с той же тёплой улыбкой, вдруг заговорил:

– Послушайте, молодой человек… Я вижу, что ваше сердце полно страха, грусти и воспоминаний. Из ваших слов я понял многое: вы любили – но вас обманули, вы доверяли – но вас предали.

Юлиус с удивлением смотрел на него. Во время их чаепития старик почти не говорил, но сейчас, в последний миг, он вдруг заговорил так, будто читал его душу. И несмотря на растерянность, пианист слушал его с вниманием, каким слушают лишь тех, в ком чувствуют силу – необъяснимую, древнюю мудрость.

Старик продолжал:

– Вот почему вы бежите. Прячетесь. Закрылись от мира. Остались наедине с музыкой – единственной, кто вас не предал. Но помните, Юлиус: как бы далеко вы ни бежали – от самого себя не убежать.

Если ты хочешь изменить мир и тех, кто в нём живёт – начни с себя. Не убегай. Преодолей.

Ты тот, кем всегда был… и кем быть тебе суждено.

Старик взял руку пианиста, крепко, но бережно, и добавил:

– Научитесь прощать. Прежде всего – самого себя.

Юлиус был потрясён. Слова старика проникли в него глубже, чем он мог ожидать. Он молчал, рот приоткрыт, не в силах подобрать ответ. В таком состоянии он не был уже много лет.

Наконец, собравшись с мыслями, он прошептал:

– Благодарю вас… от всего сердца. За слова, которые – не знаю как – но… принесли мне покой. Но… Мне пора…

Юлиус уже хотел было поклониться и уйти, когда старик вдруг приподнял палец, как бы услышав внутренний зов:

– Подожди… – прошептал он неожиданно серьёзным голосом, – одну минуту… не уходи, прошу.

Не объясняясь, он быстро обернулся и скрылся за дверью в глубину дома. Его лёгкие шаги затихли где-то в дальнем коридоре.

Юлиус остался стоять на пороге, обессиленный, будто прикованный к месту.

Прошло несколько мгновений, наполненных странным, почти мистическим молчанием. В воздухе стоял аромат сухих трав, свечного воска и времени.

Наконец, старик вернулся, держа в руках нечто, завернутое в тонкую ткань из выцветшего бархата. Он развернул её, и Юлиус увидел – это была Библия. Книга выглядела почти новой, хотя её страницы несли на себе легкий отблеск времени, будто ими пользовались бережно и с благоговением.

– Я хочу, чтобы ты взял её, – сказал старик, его голос был полон торжественной мягкости. – Эта книга принадлежала моему отцу, а до него – его отцу. Многие поколения держали её в своих руках. Но теперь… Я чувствую, что она должна быть у тебя.

Юлиус с изумлением взял её, словно опасаясь потревожить тайну, скрытую между строк.

– Я… не могу принять это, – прошептал он, – это ведь… святыня.

Старик едва заметно улыбнулся.

– Именно потому, что она святыня, – она должна быть там, где её будут читать… не глазами, а сердцем. А твоё сердце, Юлиус, давно ищет свет, хоть ты и прячешься в тени. Возьми её. Пусть она хранит тебя на дорогах, которые ты ещё не знаешь.

Старик ответил с той же доброй, светлой улыбкой:

– Благословляю тебя. Мир тебе и твоему дому.

Юлиус никогда прежде не встречал подобных людей. Лишь отец, покинувший его, когда он был ещё мальчиком, говорил так же – с любовью и глубиной. И сейчас он снова почувствовал себя ребёнком.

По дороге домой он плакал – впервые за долгие годы.

С малых лет Юлиус знал боль, как другие знают ласку. Его пальцы впервые коснулись клавиш не из любопытства – а в поисках тишины. Музыка стала его убежищем. Пока другие дети играли во дворе, он сидел у старого пианино и, не зная нот, заставлял инструмент плакать вместе с собой.

Отец его был человеком легендарным – адмиралом, грозой морей, героем Ост-Индской компании. Его имя произносили шёпотом в залах власти и громко – на палубах кораблей. Он командовал не только флотом, но и уважением самых влиятельных людей империи.

Мать же – его противоположность – была тиха, как лунный свет, и нежна, как запах жасмина в весеннем саду. Она говорила редко, но каждое её слово оставалось в памяти, как молитва. Вечерами, когда ветер бился в ставни, она сидела рядом с сыном и гладила его волосы, пока он играл.

Казалось, эта идиллия продлится вечно.

Но вечность была слишком хрупка.

Однажды пришла весть: флагман отца пропал в водах Цейлона. Неделю спустя – подтверждение: тело не нашли, но нашли корабль – опустошённый, выжженный, как предательство. Говорили – пираты. Говорили – измена. Никто не знал правду.

Мать, словно свеча на ветру, угасла. Она умерла в кресле, прижимая к груди орден мужа – как сердце, вынутое из груди.

Юлиусу было всего девять.

С того дня он играл каждый день – по десять, по двенадцать часов. Он вырос не под кровом семьи, а под тенью собственного рояля. К двадцати он стал знаменит, к двадцати пяти – велик. Его имя звучало в залах Лондона, Парижа и Неаполя.

А потом он полюбил.

Её звали Кэтрин. Она была блистательна, как янтарь в лучах заката. Её голос мог бы убаюкать бурю, а взгляд – разжечь войну. Они клялись друг другу в вечности. Но Юлиус не знал, что в её сердце любовь уступила место жадности.

Она подсыпала яд в его вино.

Цель была проста – его состояние, его имя, его будущее. Но судьба вмешалась: её плану помешала женщина, – Мередит, вместе с мужем, Энтони, который с юных лет был для Юлиуса почти братом. Именно они спасли его в ту ночь – быстро, решительно, без лишних слов. А наутро Кэтрин исчезла. Она бежала за границу, и её имя отныне не упоминалось.

Юлиус, раздавленный, но живой, принял решение: исчезнуть. Стереть своё имя. Отречься от прошлого. Он отказался от сцены, от титулов, от славы. Энтони помог ему всё организовать – новое жильё, новая биография, новое лицо для мира.

Так пианист стал тенью. Музыка осталась с ним, но публика – нет.

Он больше не Юлиус Бильвард Грейн – наследник великого адмирала, дар божественного слуха, гордость империи.

Он – просто Юлиус.

Всю дорогу он плакал, вспоминая жизнь, которую прожил. Но, держа в руках Библию, он смотрел на неё с надеждой, словно видя сквозь слёзы нечто большее – свет в конце туннеля.

Как только он переступил порог дома, то, не снимая пальто, бросился к роялю. Его пальцы нащупали клавиши, и мелодия, рождённая сердцем, зазвучала в тишине. Он назвал её «Ностальгия». Он играл, не переставая, пока не раздался стук в дверь.

Он подошёл, вытирая слёзы с лица. Внутренне он приготовился вновь увидеть Билла, но, распахнув дверь, замер – перед ним стоял Энтони.

– Добрый вечер, Юлиус.

– Добрый, – ответил пианист, всё ещё удивлённый.

– Ты ждал кого-то другого? – спросил Энтони с улыбкой.

– Нет… Честно говоря, я сегодня никого не ждал.

– Если тебе неудобно, я могу зайти в другой раз, – вежливо произнёс Энтони, собираясь уже отступить.

– Нет! – поспешно воскликнул Юлиус, жестом приглашая войти. – Милости прошу, не стой на пороге.

– Благодарю, – кивнул Энтони.

Он вошёл, сняв пальто, шляпу и перчатки.

– Не займусь у тебя надолго.

– Даже не думай об этом. Проходи.

Они вошли в полу мрачный зал, где окна были задёрнуты тяжёлыми шторами. Единственный источник света – свеча на рояле, отбрасывающая золотистый отблеск на полированные клавиши.

– Чем могу угостить тебя? Чаем? Или чем-то покрепче?

– Нет, благодарю. «Я пришёл обсудить с тобой один вопрос», —мягко произнёс Энтони, всё с той же спокойной улыбкой.

– Устраивайся поудобнее, – жестом указал Юлиус на диван, расположенный рядом с роялем.

Энтони сел, аккуратно положив рядом шляпу, пальто и перчатки. Юлиус расположился напротив, в кресле, и, немного волнуясь, спросил:

– Чем могу быть полезен?

– Я много думал. Мы с Мередит…

– Что? – спросил Юлиус, нахмурившись.

– Два дня назад наш сын Луиджи признался, что хочет научиться играть на рояле.

– Что?! – воскликнул Юлиус, расхохотавшись. – Я не расслышал? Неужели?! Не верю своим ушам!

– Почему нет? – удивился Энтони.

– О да… Я чувствовал это. Он идёт по стопам своего гениального деда.

– А я и не подозревал, что он когда-либо проявит интерес к музыке. Он всегда любил читать, писать, но музыка… она была ему чужда.

– Это вовсе не удивительно. Сегодня я встретился с этим юношей – умным, чутким и светлым. И понял, в нём живёт большая душа.

Юлиус говорил о Луиджи с таким восхищением, что даже Энтони удивился.

– Юлиус, – продолжил он. – Я пообещал Луиджи, что, если он на протяжении трёх дней не передумает, то я найду ему лучшего учителя.

– Поэтому ты здесь, не так ли?

– Именно. Я не мог бы доверить его никому, кроме тебя. Мы знаем тебя давно, и я доверяю тебе как никому другому.

Юлиус вздрогнул. Слово «доверие» прозвучало для него как удар сердца.

– Доверие?.. – прошептал он.

– Да, – твёрдо ответил Энтони. – Я доверяю тебе своего сына. И это многое значит.

Юлиус поднялся с кресла, взволнованный.

– Я готов. Я научу его. Обещаю оправдать твоё доверие.

– Я знал, что ты не откажешь, – с благодарной улыбкой сказал Энтони.

– Тогда давай выпьем за это, – торжественно произнёс Юлиус. Он взял с полки старую, покрытую пылью бутылку вина и направился на кухню, откуда вернулся с чистой бутылкой в одной руке и двумя хрустальными бокалами – в другой.

– Выпьем за твоего сына! – радостно воскликнул Юлиус.

Энтони не вполне понимал, что именно вызвало такую бурю радости у его старого друга, но сам был доволен – заразился этой искренней, почти детской эмоцией. Вставая с места, он взял свой наполненный бокал и с тёплой улыбкой произнёс:

– За Луиджи!

– За Луиджи! – повторил Юлиус.

Хрустальный звон бокалов стал как бы благословением на важный, почти судьбоносный шаг.

Глава 5.

Судья

Вот и настал тот самый день. День, когда Луиджи должен был дать окончательный ответ не родителям, а прежде всего самому себе. Ответ на вопрос, который давно поселился в его сердце, но до сих пор не осмеливался прозвучать вслух. День, когда мечта могла стать судьбой. Утро Луиджи встретил с открытыми глазами он не сомкнул их ни на минуту. С первыми лучами солнца он вскочил, оделся и почти бегом спустился по лестнице. Едва он достиг первого этажа, как услышал радостные, живые звуки, доносившиеся снизу.

Ускоряя шаг, он вошёл в гостиную и остановился как вкопанный. Перед ним возвышался какой-то массивный предмет, полностью накрытый белой тканью.

«Что это?» – подумал он, подходя ближе. Интуиция подсказывала, что под покрывалом скрывается нечто необычное. Он уже протянул руку, чтобы снять его, но вдруг почувствовал чьё-то присутствие позади. Он резко обернулся.

– Отец?

– Доброе утро, сын! – прозвучал голос Энтони с мягкой улыбкой.

– Доброе утро, отец, – почтительно отозвался Луиджи.

– Ну что же ты остановился? – с лёгким удивлением спросил Энтони, жестом приглашая его продолжить.

Луиджи, с выражением полного недоумения, вновь повернулся к загадочному предмету. Сжав ткань за край, он дёрнул – и белое покрывало мягко соскользнуло на пол, открывая взору нечто, от чего у юноши перехватило дыхание.

Перед ним стоял рояль – но не просто инструмент, а произведение искусства: корпус был выполнен в форме крыла, а вся его поверхность отдавала благородным блеском тёмного дерева.

Глаза Луиджи вспыхнули – в них появилась искра, способная озарить всё вокруг. В гостиную вошла Мередит, и, как и Энтони, замерла, заворожённая выражением лица сына. В объятиях друг друга, родители смотрели на сына, который словно окаменел от изумления и восхищения.

– Что… это?.. – почти заикаясь спросил он.

– Это инструмент! – вдруг раздался голос со стороны входной двери.

Все трое одновременно обернулись. В дверях стоял элегантный господин лет пятидесяти – в безупречном фраке, шёлковых панталонах, жилете, белоснежной сорочке и с роскошной шляпой в руках.

Увидев его, Энтони и Мередит расплылись в добрых, искренних улыбках. Луиджи же, напротив, замер с выражением крайнего замешательства. Он не сразу узнал этого благородного незнакомца, но, приглядевшись, наконец понял.

– Мистер Юлиус?.. – произнёс он почти шёпотом.

– Доброе утро, Юлиус! – весело приветствовали Энтони и Мередит.

Юношу словно пронзила молния. Всё в нём смешалось: эмоции, догадки, воспоминания. Присутствие Юлиуса, да ещё и этот великолепный инструмент – всё это обрушилось на него разом, заставив сердце колотиться как сумасшедшее.

– Луиджи?.. – мягко позвал отец. – Почему ты стоишь? Поприветствуй нашего гостя.

Луиджи, не говоря ни слова, опустил глаза и, собравшись с духом, подошёл к Юлиусу. Его походка стала ровной, осанка – выпрямленной, а лицо – серьёзным. Он протянул руку вперёд – так, как это сделал бы взрослый мужчина, осознающий важность момента. – Доброе утро, мистер Грейн! – произнёс Луиджи, стараясь, чтобы голос звучал ровно и не дрожал от волнения.

Пианист смотрел на будущего воспитанника с пристальным интересом.

«Сколько благородства, сколько силы духа – и всё это в столь хрупкой оболочке… Невообразимо!» – подумал он.

Юлиус протянул руку и крепко пожал ладонь мальчика, на мгновение забыв, что перед ним всего лишь ребёнок.

– Здравствуй, мой дорогой Луиджи! Надеюсь, ты чувствуешь себя хорошо?

– Благодарю вас, сэр, – ответил мальчик, слегка кивнув в знак признательности.

– Ну что же мы стоим? Пора за стол – всё уже готово! – радостно объявила Мередит.

– Готово к чему? – спросил Луиджи, слегка нахмурившись.

– Да-да! Сегодня у нас праздник. Мы ждём весьма уважаемого гостя, – с улыбкой ответила мать.

Луиджи удивлённо пожал плечами и, обернувшись, заметил инструмент, стоявший в углу комнаты. Осторожно прикоснувшись к нему рукой – так, словно это было нечто живое, он начал изучать конструкцию. Его глаза блестели от интереса, в то время как родители и Юлиус наблюдали за ним со стороны.

– Отец… не скажете ли вы, что это за устройство и почему оно здесь? – наконец спросил он, не отрывая взгляда от пианино.

– Думаю, будет справедливо, если на этот вопрос ответит Юлиус, – улыбаясь, произнёс Энтони, посмотрев в сторону пианиста. – А от себя добавлю: я лишь исполняю обещание, данное тебе, мой сын.

– Обещание? – переспросил Луиджи.

– Да, друг мой. Надеюсь, ты его не забыл?

– Нет, отец.

– Значит, ты по-прежнему не передумал? – с лёгким волнением спросил Энтони. Его голос дрогнул, а в лице Луиджи появилась тёплая, почти детская улыбка.

– Нет, отец моё решение твёрдо, – уверенно произнёс мальчик. – Я всё помню! Но прошу…

– Не нужно просить, – прервал Энтони. – Я чувствовал, что ты останешься при своём решении. Поэтому и велел принести это… чудо.

Луиджи ещё раз взглянул на инструмент, будто осознавая, что отныне это станет частью его жизни.

– Это ваше первое знакомство, – вмешался Юлиус, – и оно не забудется никогда.

– Луиджи, – продолжил Энтони, – с сегодняшнего дня ты переступаешь порог, ведущий в иной мир. И тот, кто поможет тебе пройти этот путь рядом с тобой.

С этими словами он положил руку на плечо пианиста:

– Луиджи, хотя вы уже знакомы, позволь мне официально представить тебе моего друга, легендарного пианиста нашего времени – Юлиуса Бильварда Грейна.

Мальчик замер. Его лицо побледнело, в глазах мелькнуло нечто, похожее на благоговейный ужас.

«Это невозможно… – пронеслось у него в голове. – Однорукий мастер?.. Легенда, которого считали исчезнувшей без следа почти десять лет назад? Как?..»

Он подошёл к Юлиусу, внимательно изучая его взглядом с ног до головы. Затем сделал шаг назад, выпрямился и, едва слышно произнеся:

– Простите меня… – и молча взбежал по лестнице, будто что-то вспомнив.

– Луиджи! – воскликнули одновременно Мередит и Энтони, бросившись за ним. Но мальчик не остановился и не обернулся. Энтони, покраснев, отвёл взгляд.

«Какой стыд…» – подумал он.

Юлиус, растерянный, медленно опустил взгляд. Он почувствовал, как в груди зашевелилось знакомое ощущение болезненное, жгучее, будто кто-то снова напомнил ему, что он чужой.

– Прости его, Юлиус, – с дрожью в голосе сказала Мередит. – Мы и сами не понимаем, что на него нашло…

– Я пойду за ним! – решительно сказала она и вышла из гостиной быстрыми шагами.

Она не успела ступить и на первую ступень, как увидела Луиджи, уже спускающегося сверху. Его лицо было сосредоточенным, но в глазах горел тот самый огонёк, который только что погас.

– И как прикажете это понять, молодой человек? – грозно спросила Мередит, сжав веер в руках.

– Пойдёмте в гостиную, я всё объясню, – сказал Луиджи, едва переводя дыхание, словно преодолел долгий путь не только телом, но и духом.

Они вошли в гостиную. Там Энтони и Юлиус увлечённо беседовали, пока не обратили внимание на вошедших. Когда Энтони увидел сына, его лицо вспыхнуло гневом.

– Луиджи?

– Прошу прощения, дорогой отец, – начал Луиджи, прерывая его голосом спокойным, но твёрдым. – Простите меня за мой поступок. Уверяю вас, уважаемые родители, и вас, господин Юлиус, я не хотел никого обидеть. Тем более оскорбить.

– Тогда объяснись! – холодно бросил Энтони, с ударением на последнем слове.

– Прежде всего, – продолжал Луиджи, доставая из кармана нечто напоминающее медальон, – отец, благодарю вас от всей души за подарок, который вы мне преподнесли. До недавнего времени рояль для меня был мечтой далёкой, почти недосягаемой. И лишь два дня назад я решился признаться… точнее, заявить вам о своём желании играть. Отец, – продолжил он, – но это только внешняя, материальная сторона моей мечты. И вы исполнили её.

Я не помню точно, сколько лет, но уже давно засыпаю под музыку… – здесь он на мгновение замолчал и взглянул на Юлиуса, – под вашу музыку, господин Юлиус.

Воцарилась тишина. Юлиус смотрел на юношу долгим, пристальным взглядом, в котором читалось и изумление, и нечто большее предчувствие.

– Я всегда мечтал узнать вас. Увидеть, как вы играете, как рождается музыка из-под ваших пальцев, – говорил Луиджи с такой искренностью, что даже Энтони, казалось, растерялся. – Я слушал вас по ночам, ждал с нетерпением ваших мелодий тех, что словно касались души. И не понимал тех, кто их отвергал таких, как Билл… и ему подобные.

– Луиджи! – резко прервал его Энтони. – Уже второй раз ты меня удивляешь! Что за речи?

– О, друг мой, – мягко вмешался Юлиус, – позвольте. А разве ваш сын сказал неправду?

– Но… уместно ли так высказываться?

– А вспомните себя в молодости! Разве вы не были таким же? Вы боролись за свободу воли и достоинство человека. Я знал вас в те годы, когда вы выступали против лжи и фальши. И вижу в вашем сыне то же пламя. Он молод, да. Но речи его полны смысла и благородства.

– Так вот каким ты меня помнишь? – проговорил Энтони с особой интонацией, в которой смешались и ирония, и уважение.

– Господа! – вмешалась Мередит, наконец усаживаясь рядом. – Позвольте. Мне всё же хотелось бы услышать, что именно говорит наш сын. Пусть объяснится.

– Мама, – почтительно склонился Луиджи, – всё, что я сделал, имеет объяснение. И очень скоро вы в этом убедитесь.

– Мы на это надеемся, – сказала Мередит, скрывая гордость за сына под строгостью лица, хотя глаза её светились особым материнским сиянием.

Луиджи вновь повернулся к Юлиусу.

– Господин Грейн, для меня великая честь если, конечно, я правильно понял слова отца быть вашим учеником. Учиться у вас искусству музыки это удача, о которой я и мечтать не смел.

– Да, мой друг, – ответил Юлиус с благородной торжественностью, в голосе которого звучало что-то большее, чем просто согласие – обещание.

На лице Луиджи мелькнула лёгкая улыбка, но вскоре исчезла. Впереди было сказано главное, и оно требовало всей серьёзности.

– Господин Грейн, – начал он вновь, – вы, вероятно, знаете: наша семья одна из старейших в Лондоне. Мы сберегли традиции, которым следуем со всей строгостью.

На лицах Энтони и Мередит появилось лёгкое волнение: они начали понимать, к чему клонит сын.

– Итак, – продолжил Луиджи, переводя взгляд на отца, словно ища его одобрения. Энтони, в ответ, одобрительно кивнул.

– Господин Грейн, как представитель моей семьи сын уважаемого отца, драгоценной матери, внук Виджеральта Дории и Агапе де Поле Ваппа, я преподношу вам этот скромный дар. Луиджи, с торжественным видом и изяществом красноречия, ошеломил всех присутствующих.

Энтони и Меридит смотрели на просветлённое лицо сына и невольно вспомнили почти забытую ими традицию. И устыдились. Устыдились в сердцах своих, что усомнились в Луиджи.

Юноша взволнованно выдохнул, едва сдерживая дрожь, охватившую его тело. В его ладони покоилась самая сокровенная, самая драгоценная для него вещь на тот момент нагрудный знак, вручённый ему самим директором школы, Самуэлем Вилдерспином.

Это была круглая медаль диаметром в 32 миллиметра, с выпуклым бортиком по обеим сторонам. На лицевой стороне атлас мира, эмблема школы и надпись:

«За хорошую учёбу».

На обороте – по окружности выгравирован девиз:

«Учёба, Честь и Слава».

В самом центре имя: «Луиджи Ваппа» и год учреждения награды: «1818». Ниже рельефное изображение лавровых ветвей и номер медали: «7», а под ним два перекрещенных меча.

Эту медаль Луиджи получил как лучший ученик школы и с тех пор хранил её, как зеницу ока. Он так берёг её, что даже пылинка не касалась гладкой поверхности. Это была его гордость, его личное достижение плод собственных усилий.

Он не показывал медаль даже самым близким друзьям, опасаясь пробудить невольную зависть, хотя и верил в их доброжелательность. Но всё же, решил не испытывать судьбу и не искушать сердца тех, кто был ему дорог.

И вот теперь, подчиняясь семейной традиции, он вручал эту медаль своему наставнику в знак глубокого почтения.

Юлиус с трепетом смотрел на взволнованное, но счастливое лицо юноши. Помедлив мгновение, он заговорил:

– Я буду хранить… Беречь твой дар, Луиджи, произнёс он сдержанным голосом. Затем, обратившись к Энтони и Меридит, добавил: – Уважаемые, я обещаю оправдать ваше доверие!

– Мы в этом не сомневаемся, Юлиус, – откликнулся Энтони. – Потому мы и доверили тебе.