Отряд вернется без потерь. Часть первая.

– Товарищ сержант, если рана вас больше не тревожит, возвращайтесь обратно в свою часть. Не добавляйте нам хлопот и не приставайте к больным.

Константин обернулся и увидел перед собой медсестру, которая грустно смотрела на него красными от переутомления глазами.

– Сестричка, милая, есть кто-нибудь из второго батальона? – дружелюбно спросил командир отделения, беря молодую девушку за пухлые руки чуть повыше локтя и отводя ее в сторону от других бойцов. – Очень переживаю за товарищей, войди в положение! Что хотите? Пряник тульский будете? Имею при себе!

– Врете, подхалим, – ответила она, напряженно наморщив прямой, гладкий лоб и сощурила веки. – Под Тулой до восемнадцатого декабря кровавые бои шли, фабрики не работали. Сейчас предприятия заняты восстановлением цехов, им не до изготовления лакомств.

Константин суетливо достал из вещевого мешка завернутый в бумагу надтреснутый пряник и быстро сунул его в руки бледнолицей девушки с красными губами, которая тут же так крепко прижала засохшее лакомство к груди, словно оно было сделано из хрупкого стекла и могло разбиться от любого движения.

– Жена моего погибшего сослуживца работает пряничницей на фабрике «Старая Тула». Когда-то перед войной я ей помогал, – сказал сержант и милостиво от смущения улыбнулся врачу, преданно глядевшей ему в глаза и почти не моргавшей. – Она писала, что в артель поступил крупный заказ к Новому Году для солдат. Уж не знаю, как ей удалось прислать мне этот многострадальный пряник, ведь пекли не на всю армию… Ой! Что же это я! Тебя как звать-то?

– Лидия Григорьевна, – робко представилась девушка и протянула сержанту руку. – А вас?

– В-воскресенский. Костя. Рад знакомству, – ответил командир отделения и крепко, будто мужчине, с чувством, пожал ее ладонь. – Так что? Теперь поможешь, Лиля?

Девушка быстро закивала и подвела Воскресенского к телам, после чего стала осторожно приподнимать грязные простыни, прикрывающие лица покойных, а сержант принялся внимательно их разглядывать.

Сердце командира отделения лихорадочно заколотилось, а ноги подкосились, когда он пригляделся и понял, что один из мертвецов – это его взводной Фролов, и что у него в области живота весь полушубок был пропитан кровью. Сержант сделал бессильное движение губами, пытаясь что-то сказать девушке, сглотнул слюну, и у него так потемнело в глазах, что он покачнулся, но, схватившись за лоб и присев на корточки рядом с медсестрой, немного пришел в себя. Поднеся руку ко рту и продолжая молчать, Воскресенский сделал несколько глубоких и судорожных вдохов – у него не было сил говорить.

– Ваш? – тихонько спросила Лидия.

– Наш, – выдавил из себя побледневший Константин. – Как так, Федя?.. Ты же сказал мне, что на рыбалку с собой возьмешь, когда все закончится… Обещал с семьей познакомить… Что же это такое… Самому придется представляться теперь?..

– Мы не довезли до дивизионного медпункта. Не успели. На моих руках умер. У него к тому же еще нервной шок был и…

Девушка не успела договорить, как ее прервал громоподобный мужской бас, разнесшийся по всему полковому медпункту и заглушивший стоны пациентов:

– Лидия! Проклятая девка, где ты ходишь?! Мужики умирают! Живо ко мне!

– Ну… В любом случае, вашему командиру взвода уже не так больно, как было раньше, – сказала она, погладив командира отделения по плечу. – Если вам понадобится медицинская помощь, обращайтесь. Я не откажу.

Как только девушка ушла, Воскресенский поджал губы, вытер остатки снега с лица Фролова, взял его холодную твердую кисть и сочувственно похлопал по ней, заметив, что часы на запястье мужчины все еще идут. Сержант остановил их.

– Будь счастлив в следующей жизни, братец – пробормотал Константин, закрывая погибшему веки. – Не беспокойся о своей жене. Она все узнает от меня. Когда война закончится, я обещаю, что приеду к тебе, и мы вместе произведем победные залпы в небо.

Сержант несколько минут сидел в задумчивости, глядя на своего командира, голос которого навсегда застыл на посиневших губах, после чего устало потер лицо руками и вдруг услышал, как кто-то насмешливо произнес за его спиной:

– Утка потеряла своих утят?

Константин вскочил как ошпаренный, обернулся и увидел перед собой прихрамывающего Морозова, у которого были забинтованы левый глаз и икроножная мышца. В остальном молодой человек выглядел вполне заурядно, находился в здравом уме и трезвой памяти, не подавал повода для беспокойства и только время от времени морщился от боли.

– Толька! – с облегчением вскрикнул командир отделения и кинулся обнять подчиненного, едва не свалив его с ног. – Я думал, ты погиб там, на реке!

– Приказа умирать не было, товарищ сержант, – деланно серьезно ответил Морозов.

– Что с твоим глазом? – поинтересовался Воскресенский и, держа молодого человека за плечи, принялся подробно осматривать его с ног до головы. – Выбило?

– Нет. Бровь задело осколком. Я вообще легко отделался.

– Где остальные? Не знаешь?

– Знаю. Твой любимец Лешка – заговоренный человек. У него только легкие царапины. Он вынес четырех человек с поля боя и еще нескольких санинструкторов спас при отступлении. Помнишь, голову поднять нельзя было из-за плотного огня? А Хрусталев, оказывается, по крайней мере так мне сказали, подползал к раненым и оттаскивал их подальше. Затем, когда объявили прекращение наступления, он на чужой телогрейке притащил сюда Георгия, потому что в батальонном медпункте медлили с перевозкой из-за большого количества раненых. Наш божий одуванчик сидит сейчас рядом с Капанадзе. Бдит за ним. Они в одном из домов.

– Тяжело Геру ранило?

– Ну-у… – протянул Анатолий и задумчиво почесал затылок. – Он контужен и слегка оглох, у него сломано несколько зубов, рваная рана кисти. Его хотят в медсанбат дивизии отправить, но он материт всех вокруг. И врачей и тех, кто рядом с ним лежит. Короче говоря, на уговоры не поддается. Говорит, что скорее сбежал бы от врачей, чем ушел с передовой в тыл.

– А Иван Матвеевич где?

Анатолий как-то замялся, натужно усмехнулся и опустил глаза в землю, потом нетвердым голосом произнес:

– Лебедев… Старик… он…

– Да что ты телишься!? – разозлился Воскресенский и схватил подчиненного за ворот полушубка обеими руками, придвинув его лицо к своему. – Говори уже!

– В полевом медпункте батальона, – ответил юноша и искренне рассмеялся, прибавив: – Видел бы ты сейчас свою рожу, Костя! Ха-ха!

– Блажная скотина! – воскликнул сержант, оттолкнув Морозова от себя. – Ух! Ладно. Все живы.

Несмотря на возмущение, Константин почувствовал себя лучше, и шутка Анатолия на самом деле его не разозлила, а хорошие новости несколько притупили беспокойство сержанта о погибшем командире взвода.

– Говоришь, Лешка много людей спас? – риторически спросил командир отделения, раскуривая махорку. – Надо бы его к награде представить.

– Он откажется от нее. Либо последует твоему примеру. Ты же полученный в Зимней войне орден Красного Знамени не носишь, вот и он свою не будет носить. Вы скромные люди.

– Я не ношу его по другой причине.

Анатолий склонил голову набок и как-то вопросительно посмотрел на Воскресенского, словно надеясь на объяснения и подробности, но тот только пожал плечами.

– Лешина медаль – это вторичное. Разберемся позже, – сказал Константин, стряхивая пепел на окровавленный снег у себя под ногами. – Федора Семеновича убили.

Воскресенский порывисто вдохнул едкий табачный дым, затем молча указал Морозову глазами на лежащий рядом с ним труп. Толя отшатнулся и сел в снег, обняв колени, и лицо его исказилось таким ужасом, словно он боялся, что мертвый Фролов обернется и схватит его за ногу.

– Да как же так! – испуганно воскликнул рядовой. – Федор Семенович добрейшим человеком был! Как ты, Костя. А они, сволочи, его застрелили! Да что же это делается, в самом деле! Как будто не в него пуля попала, а через мое сердце вылетела насквозь! Костя, а что, если тебя убьют? Обещай мне, что они тебя не убьют! Дай мне слово! Я не хочу иметь дел с Георгием!

Сержант задумчиво потер пальцем разбитую переносицу, глядя на своего подчиненного, затем подошел, поднял его, придерживая за локоть, стал отводить в сторону и твердо сказал:

– Толя, ты на войне. Смерть знакомых воспринимается тяжелее, чем смерть тех, кого ты не знаешь – это слабость, которой враг обязательно воспользуется, чтобы вогнать тебе в спину штык. Поэтому не теряй головы. Нам здесь не положено бояться. Смерть страшна только, если она неизбежна. К ней надо достойно идти навстречу, как это сделал Фролов. Вот что, запомни: никогда не хнычь. Ты солдат! Ты – чья-то надежда на защиту! Не можешь сдержать своих чувств – отвернись, но на людях, чтобы не плакал! Понял?

Морозов внимательно все выслушал, как показалось командиру отряда, и многозначительно покачал головой, оглядываясь через плечо на Федора Семеновича, тело которого медленно исчезало под падающими хлопьями снега.

Воскресенский наблюдал за Анатолием, стараясь уловить в его поведении любой намек на панику и немедленно пресечь ее, чтобы она не распространилась на других членов отделения, к которым они вскоре присоединятся. Сержант старался сохранять лицо совершенно бесстрастным, а глаза его не выражали никакого волнения, хотя сам он, глядя на молодого человека, отчетливо различал в нем себя – мальчика, вступившего в воинскую часть 7-й армии и штурмовавшего линию Маннергейма.

Тогда, в сороковые годы, все было терпимо – новые друзья были еще живы, Красная Армия добивалась значительных успехов, и ничто не беспокоило Константина по прибытии в часть, пока он не принял участие в своем первом бою.

Последующие дни будущий сержант вспоминал урывками, в картинках без малейших оттенков и полутонов. Трудно было сохранять самообладание в этом калейдоскопе чувств, поэтому к вечеру пятого дня он полностью утратил способность кого-либо видеть или слышать и едва не погиб, но был спасен снайпером Георгием Иосифовичем, который на тот момент уже получил медаль «За отвагу» и гордо красовался ею на своей груди.

– Толя, хочешь узнать, за что мне орден дали? – бодро спросил Константин, дружески подтолкнув локтем расстроенного юношу.

– Да за то, что спас кого-то, как Георгий, – угрюмо ответил остановившийся около дома Анатолий. – Лучше бы ты рассказал, почему его не носишь.

– Э, нет, брат. Это я раскрою тебе, когда война закончится. Договорились? – ответил сержант, хитро подмигнув ему. – В общем, слушай. Когда мы прорвали первую полосу обороны линии Маннергейма, у нас погиб командир батальона и был убит заместитель командира по политчасти. Никто брать командование на себя не решался. Я быстро смекнул, что рядом со мной малограмотные мужики, не знающие азов военного дела и путающие боевые порядки, которые без командования вскоре начнут сбиваться в кучу и создавать выгодные мишени для вражеской артиллерии и авиации, поэтому у меня хватило смелости взять командование на себя и повести батальон в наступление, пока не подоспел новый командир. Боевая задача была выполнена. Могу теперь бренчать медалькой, но не хочу.

– Странный ты, Костя. Сначала повел в бой целый батальон, а теперь скрываешь этот подвиг ото всех. Представляешь, как твоим сослуживцам будет приятно знать, какой отважный человек рядом с ними? Это же так вдохновляет.

– А для чего им это знать? Чтобы в какой-то момент они разочаровались в своих собственных выдумках? Нужно смотреть на то, как человек работает, а не на то, что он носит. Иногда бывает, что награда была с кого-то снята. Я орден в кармане ношу – этого достаточно, – сказал Воскресенский и с досадой пожал плечами. – Пора бы Георгия проверить. Добьем его слабое здоровье твоим появлением. Ха-ха-ха!

В эвакуационном отделении было душно, пахло лекарствами, потом немытых тел, засохшей кровью и грязными, прокисшими шинелями и полушубками. В полумраке, освещаемом лишь редкими керосиновыми лампами и слабыми лучами зимнего солнца, проникавшими сквозь щели в крыше, находились больные солдаты, которых готовили к эвакуации. Многие, уже получив необходимую медицинскую помощь и уход, тихо переговаривались друг с другом, в то время как другие просто неподвижно лежали, не в силах пошевелиться, и стонали или что-то бессвязно бормотали в забытьи.

Константин остановился в дверях, пораженный воспоминанием о том, как когда-то ему казалось, что за одну человеческую жизнь с ним должно произойти что-то необыкновенное, удивительное и великое, ради чего стоило ждать встречи с неизведанным, однако, оказавшись в такой же ситуации в эвакуационном отделении в начале марта позапрошлого года и равнодушно ожидая своей участи, он понял, как сильно ошибался. Тогда он смирился с тем, что у него была обычная солдатская судьба, самая обыкновенная и ужасно простая, такая же, наверное, как у сотен других военных, и ждала его только больничная койка.

Осознание этого оказалось таким огромным потрясением, что жизнь сержанта в мирный год стала для него размеренной, предсказуемой и очень скучной.

– Чего встал, Костя? – спросил Анатолий.

– А?.. – переспросил командир, вернувшись обратно из своих мыслей. – Да так… Запах дрянной здесь.

– Идем уже. Георгий в углу лежит.

Бледный и измученный, Капанадзе лежал на носилках на прогнившем полу с закрытыми глазами, как мертвый, и только вздымающаяся грудь и хрипы, вырывавшиеся из его горла, выдавали слабую жизнь в его теле. Ни один мускул не дрогнул на изможденном лице мужчины, как будто он погрузился в глубокий сон и был совершенно равнодушен ко всему вокруг.

Алексей сидел на корточках рядом с ним, между другими больными солдатами, затем обернулся, услышав скрип половиц, и, увидев Константина и Анатолия, приложил палец к губам, запрещая им говорить.

– Лешка, ты, наверно, и не любил никогда, да что там любил…, – бормотал Георгий, не открывая глаз. – Женщин-то ни разу не трогал… Ты вообще с ними общался?

– Ну… до того, как меня отправили в военное училище, мне нравилась моя соседка по деревне. Однажды летом она пожаловалась, что с ее баней что-то случилось, и попросилась помыться в бане моих родителей. Я согласился, натопил ее, а потом Ксения почему-то стала избегать меня.

– Ты с ней мылся?

– Нет, зачем? Я урожай тогда пошел собирать, – совершенно искренне ответил удивленный юноша. – А надо было?

Хихикающий Воскресенский почувствовал, как Анатолий уткнулся лбом ему в плечо, пытаясь сдержать смех, и прошептал ему на ухо:

– Вот что значит правильно расставить приоритеты.

Капанадзе закрыл лицо рукой, словно защищаясь от яркого света, и расхохотался, напугав и разбудив лежавших рядом изувеченных солдат. Он смеялся очень долго и так заразительно, что Константин даже на мгновение увидел в нем того настоящего веселого и беззаботного Георгия, который когда-то спас его от финнов. Раненые вокруг испуганно переглядывались, некоторые пытались встать, но слабость и боль мешали им двигаться, и только один из них, молодой парень с забинтованной головой, сумел приподняться на локте и растерянно уставился на ефрейтора.

– Эх ты, Лешка, – сказал Георгий, не убирая ладонь с глаз. – Надо будет тебя в город вывести или с нашими поварихами поближе познакомить… Там любят таких мальчишек, как ты. Будешь для нашего отделения выпрашивать двойные порции.

– Ой, не стоит, наверно… – неуверенно ответил юноша. – Я стушуюсь, забуду все слова и буду опять молча стоять, краснеть.

– Чего? Баб боишься? Да, они пострашнее фрицев бывают, но против них тоже определенная тактика есть. Я тебя научу.

Константин покачал головой, не желая слушать, как его лучший друг пытается приучить Хрусталева к распутству, подошел к ним поближе и спросил по-командирски, твердым голосом:

– Товарищ Капанадзе! Знаток женщин, которого учили разврату на отдельном курсе в военном училище, вы уже выбрали место, где вас следует похоронить?

Георгий медленно открыл затуманенные глаза, пригляделся и вдруг громко застонал, повернув голову в сторону, как будто все его тело пронзила острая боль.

– Что случилось!? – громко воскликнул Алексей, хватая ефрейтора за руку. – Позвать медсестер?

– Толя живой!.. – деланно горестно воскликнул Капанадзе. – Ничего этого черта не берет!..

– Ну вот! – ответил Морозов, махнув рукой и хлопнув себя по бедру. – Опять у Георгия день не задался из-за меня.

Сквозь болтовню своих подчиненных Константин услышал бормотание других раненых солдат и офицеров, недовольных начавшимся переполохом, и, вняв их просьбе, Воскресенский, положив руки на плечи Анатолия и Алексея, кивнул в сторону выхода из эвакуационного отделения и сказал:

– Давайте-ка, идите обратно в часть, нечего тут шататься. Много шума от вас. Ивану Матвеевичу предайте, что все живы. Пусть не волнуется.

– Так точно, товарищ сержант! – вытянувшись отчеканил Анатолий, козырнул и промаршировал из дома.

Алексей улыбнулся, явно забавляясь ребячеством Морозова, почти незаметно перекрестил Капанадзе в воздухе и поспешил на улицу вслед за своим товарищем.

– Гера, до меня дошли слухи, что ты не хочешь ехать в медсанбат, – тихо сказал Константин и сел на пол, приложив ладонь к своему раненному уху, которое начало саднить и кровоточить. – Я настаиваю на том, чтобы тебя эвакуировали.

– А я настаиваю на том, чтобы вы, черти, не лезли не в свое дело! Ни ты, ни Анатолий, ни Алексей, – зло процедил ефрейтор, а спустя несколько тяжелых мгновений, посмотрев в глаза командиру, буркнул: – И вообще, как ты себе представляешь, что я, человек, награжденный за отвагу и боевые заслуги, лежал бы в госпитале среди немощных? Рваная рана левой руки? Так у меня еще правая есть! Без ног останусь? Буду ползти, но нечисть всю перестреляю, как в тридцать девятом!

Воскресенский глубоко задумался, потирая переносицу, понимая, что оказался в безвыходном положении, ведь Капанадзе никогда не бросал слов на ветер, и если бы он решил что-то предпринять, то непременно довел бы дело до конца, а в этом случае сбежал бы из медсанчасти. Сержант хотел как-то воззвать к благоразумию своего товарища, но в голову не приходило ничего, кроме ругани.

– Фролов не смотрел на чье-то звание, боевые заслуги, рост, вес или внешность, – сказал Константин. – Он ставил тех командиров, в том числе и меня, которые могли организовать работу своих боевых товарищей. Я не могу его подвести, забрав покалеченного из ПМП. Тебя сейчас обкололи лекарствами, поэтому боли нет, а завтра в блиндаже тебе может стать хуже. Что я буду с тобой делать?

– Когда новое наступление? – спросил Георгий.

– Тринадцатого числа, – ответил сержант, а потом, когда друг решил встать, остановил его и воскликнул: – Куда ты? Ляг обратно, живо!

– Иди ты к чертовой матери, Костя. Прекратите скулить по мне, – прокряхтел ефрейтор, отмахиваясь от командира, и схватился за голову. – Врачи хотят меня эвакуировать за пятнадцать километров отсюда на несколько недель из-за какой-то раны. Тоже мне! Вспомни мою прострелянную ногу под Выборгом. Я сам тогда пулю выдавил и дальше с вами шел!

– Да, шел, – скептически произнес Воскресенский, придерживая слегка качающегося друга. – Один день. Потом у тебя все загноилось, и я тащил тебя до медсанбата на своей спине, и врачи твою несчастную ногу еле спасли.

– Я все сказал.

– Я тоже, – непреклонно ответил Константин. – Отделение не будет участвовать в твоем побеге. Сдохнешь по дороге к роте – ну и дурак, не сдохнешь и придешь – никто не запретит участвовать в наступлении. Хочешь услышать мнение?

– Валяй.

– Тебе нужна помощь не только хирурга, но и специалиста по душевной части. Соберись и не повторяй моих ошибок в Зимней войне, – произнес Воскресенский и, хлопнув подчиненного в знак прощания по плечу, прибавил: – Будь здоров, Гоша.

Капанадзе наговорил много обидных и неприятных слов вслед Константину, но тот не принял их близко к сердцу, понимая, что за Георгия говорили боль и ненависть, а может, он просто очень переживал за своих товарищей и боялся, что в самый трудный момент его не будет рядом, и он никак им не поможет.

Вечером, в блиндаже, Воскресенский, сидя за столом напротив разболевшегося Лебедева, тихо, монотонно и очень долго уговаривал его уехать в изолятор полевого медпункта полка, а затем отправиться на лечение в медсанбат, объясняя, что хворь может развиться в пневмонию, и не следует намеренно дожидаться смерти.

– Иван Матвеевич, вы взрослый, опытный человек. Не паясничайте со своим здоровьем, – говорил Константин, пальцы одной руки которого беспокойно разминали пальцы другой. – Не ведите себя так, как ведет себя Георгий.

– Костя, я пережил всех своих знакомых и друзей, пережил все невзгоды, радости, плохих и хороших людей. Ничего и никого не осталось, – ответил Лебедев хриплым голосом и слегка вздрогнул от озноба. – Детям своим я уже не нужен, но не потому, что они меня не любят. Тимошка и Надя выросли, у них свои семьи и дела. Завод, на котором я работал, разбомбили. Ради чего мне себя беречь? Ради Аннушки? Моя жена выгонит меня мокрыми тряпками из дома, если узнает, что, пока молодняк погибал на болотах, я прятался по госпиталям, чтобы спасти себя и успеть пожить с ней последние несколько лет.

Сержант внимательно слушал своего подчиненного, методично стряхивал пепел с сигареты, которой он обменялся с офицером за ужином, и молчал, печально глядя на старика, пока тот рассказывал о своей жизни. В его голосе отразилась тень внутренней досады, как это бывает в минуту крайней душевной слабости, видимо, Лебедев убедил себя в безвыходности своего положения, иначе вряд ли решился бы на столь откровенный разговор.

– Однажды я вез на своей телеге раненного командира роты, который сказал мне: «Знаешь, Ваня, я помню всех, кого здесь видел и с кем разговаривал, потому что кто на фронте повстречался – в сердце навсегда остался», – продолжал Иван Матвеевич, промакивая выступившую испарину на лбу и откашливаясь. – Вот тебя-то, Костя, я точно никогда не забуду. Мировой командир.

– Я ничего не сделал, чтобы слышать такие громкие слова.

– Ха! Скоро убедишься в моей правде. Ты спокоен, опытен, очень добр, порядочен, голоса не подымешь никогда и, если надо, душу лечишь от всех болезней, какие только бывают, слушаешь и слышишь. Я сначала сомневался, когда тебя назначили нашим командиром, думал, что Капанадзе более подходящая кандидатура. Он дерзок, в нем больше решимости, ведь война – это дело воли, а не ума. Но сейчас мне думается, что надо тебе место взводного занять.

– Жаль, что вы не отвечаете мне взаимностью и делаете все, что вам вздумается, – задумчиво ответил сержант, выпуская из угла разбитых губ густую струю дыма. – Я же не просто так настаиваю на лечении. За время нашей паузы в наступлении гитлеровцы восстановят оборону, насытят ее огневыми средствами, подтянут резервы и будут готовы нас встретить. У вас с Капанадзе есть веские причины покинуть линию фронта и выжить, чтобы помочь позже, но вы два упрямых барана, и я ничего не могу с этим поделать. Хотя, если бы я не был командиром и не отвечал за жизни других людей, я бы тоже вернулся, чтобы сражаться любой ценой.

Внезапно с улицы послышались неразборчивые веселые крики, скрип снега и чьи-то быстрые шаги, торопливо приближающиеся к блиндажу отряда Воскресенского. Плащ-палатка откинулась, и в проеме показалось радостное, полное искренних чувств и раскрасневшееся от холода лицо Алексея, который широко улыбнулся, встал по стойке «смирно» и объявил:

– Все отделение в строю, товарищ сержант! Георгий Иосифович вернулся!

Увидев нахальную, помятую рожу Капанадзе, выглядывающую из-за плеча молодого человека, Константин, чуть не задохнувшись от переполнявшего его возмущения, громко ударил ладонью по самодельному столу и едва ли не сломал его.

– Пришел значит, – сказал командир отделения, собираясь выходить из блиндажа.

– Пришел, – коротко ответил ефрейтор, задрав свой крупный нос.

– Чего так долго шел? Не мог найти медсестру, которая поведется на твои ушлые заискивания?

– Ждал, когда стемнеет.

Воскресенский, с усилием подавляя внутри себя возрастающее недовольство, прошел мимо двоих подчиненных, вышел на улицу и принялся вылезать из окопа, и тут Георгий поинтересовался:

– Даже не спросишь, что с моей рукой?

– Да плевал я. Все в порядке, раз ты приперся сюда.

Капанадзе промолчал, а Константин в последний раз укоризненно посмотрел на него и, крепко сжав кулаки, пошел к новому командиру взвода сообщить ему, что ефрейтора больше нет в списках санитарных потерь.

Сержант был настолько подавлен событиями этого дня, что всю дорогу, пока его никто не слышал, вполголоса поминал своего лучшего друга всеми известными ему бранными словами.

– Какой же из меня командир взвода!.. – пыхтя от усталости говорил сам с собой Воскресенский, едва пробираясь по снегу, который громко скрипел у него под ногами. – Я не справляюсь с четырьмя болванами, а Матвеич предлагает командовать шестьюдесятью! Нет, спасибо. Мне было достаточно бесценного опыта с батальоном.