Отряд вернется без потерь. Часть первая.

– Это пока. Невзгоды всегда сопутствуют в дальней дороге, но однажды придет день и наши погибшие товарищи, и мы обязательно удостоимся таких почестей, которых до этого момента ни у кого не было.

Хрусталев неопределенно хмыкнул, будто слова командира отделения не прозвучали для него убедительно.

– Как думаете, как быстро и глубоко мы продвинемся вперед? – пролепетала санинструктор, вглядываясь в деревья, слившие воедино в ночном мраке. – Далеко отступила гитлеровская армия, Константин?

– Ситуации на фронте за последний месяц показала, что у них любимая манера – это держаться зубами за опорные пункты. Они обязательно окопаются и начнут нас подрубать, – ответил сержант и принялся вместе с Лидией смотреть в густую темноту, затем повернулся к Хрусталеву и сказал:

– Леша, я вижу, что смерть не является причиной твоего беспокойства. Когда ты помогал мне хоронить Фролова, ты не был таким задумчивым. Скажи, что случилось на этот раз?

– Гм… да… пожалуй, отнекиваться смысла нет, – неохотно ответил Хрусталев и дернул уголком рта. – В общем, пока Чернов искал своего последнего подчиненного, а я копал, Толя подошел к церкви. Он долго наблюдал за мной, а потом задал очень интересный вопрос, на который, по его словам, он давно хотел узнать ответ.

– Спрашивал, можно ли у тебя снова краденное спрятать?

– Что?

– Ну, помнишь, как Толя поссорился с бабкой в Ярославле, а потом стащил у нее с уличных веревок изодранную кофту в подарок кому-то, которую попытался засунуть в твой холщовый мешок?

– Ах, это!.. Помню-помню, – хихикнул в ответ Алексей, внешне становясь менее напряженным. – Старушка тогда знатный скандал подняла. А что до Морозова, то…

Внезапно из глубины леса послышался истошный крик, похожий на детский, который отвлек Алексея, Константина и Лидию от разговора друг с другом.

– Нам нельзя туда идти. Опасно, – сказал Воскресенский, тревожно переглядываясь с товарищами. – Мы не знаем, как далеко отступили гитлеровцы.

– Товарищ сержант, но там же ребенок! – воскликнул запыхавшийся в чрезвычайном волнении Хрусталев, указывая рукой на тьму перед собой. – А раз он так кричит, значит ранен! И Лидия Григорьевна должна пойти с нами, чтобы оказать ему помощь!

– Ты хочешь лечь пятым возле церкви, я не понимаю? – строго спросил Константин.

– Когда вы были ребенком, солдаты спасли вас и не думали, что сильно рискуют своей жизнью.

Воскресенский насупился. Неожиданный упрек подчиненного сильно озадачил его, можно даже сказать, оскорбил. Он вдруг резко втянул воздух, стиснул зубы, а затем, сдерживая свои эмоциональные порывы и сохраняя нерушимое спокойствие, произнес повелительным голосом, напугав Лидию:

– Рядовой Хрусталев! Ты идешь занимать новые огневые позиции. Это приказ!

Алексей посмотрел на сержанта неприятным, растерянным взглядом, затем снова повернул голову в сторону леса, всем своим видом показывая неразрешимую борьбу, которая происходила в его душе. Лицо юноши с нездоровым румянцем не выказывало ни малейших признаков волнения, а выражало лишь упрямство и странную твердость, как будто он уже знал, как поступит.

После паузы курсант тихо и коротко сказал: «Есть, товарищ сержант!», сделал шаг вперед, но резко развернулся и дал деру в глубь густого леса.

– Хрусталев! – заорал Константин и вместе с Лидией рванул за юношей. – Стой, сволочь!

Воскресенский бежал по лесу, спотыкаясь, проваливаясь в сугробы, поднимаясь и снова падая, но ни на секунду не останавливался, чтобы перевести дыхание, и продолжал бежать в направлении далекого крика. Он потерял Алексея из виду и надеялся найти его рядом с ребенком.

Сухие ветки деревьев, попадавшиеся на пути сержанта, царапали ему лицо, а снежинки резали веки и застилали глаза, из-за чего он сильно щурился, пытаясь сохранить хоть подобие видимости, но в какой-то момент Константин все же не заметил траншеи, оставленной гитлеровцами при отступлении, и с размаху упал в нее, выронив в снег сигнальный фонарик.

– Что такого сложного в следовании простому алгоритму «приказ-выполнение»? Надоело! Где этот чертов фонарь? – бормотал командир отделения, стоя на коленях и шаря рукой по снегу вокруг себя в кромешной темноте. – Все, нашел, наконец-то!

Когда он нажал на фиксатор на торцевой части для долговременного светового сигнала, он тут же испуганно выругался и отполз назад, осветив лицо мертвого немца с разбитыми, распухшими, окровавленными губами и заплывшими глазами. И хотя погибшему не могло быть и тридцати лет, Константин заметил, что, как и у многих молодых солдат, на его голове уже были заметны седые пряди.

– Хотел, наверно, погибнуть в крупном сражении? – риторически спросил Воскресенский у трупа, пытаясь перевести дух. – Но ваше командование не обеспечило сплошную линию обороны, и поэтому ты бесславно подох вместе с другими своими товарищами в скоротечной схватке против нашей разведки. Теперь твоя судьба – скрыться под снежной бурей и остаться здесь навечно, потому что все забыли о тебе и никогда отсюда не заберут.

Голова немца упала вниз, словно не под тяжестью снега, а от того, что он согласился со словами сержанта. Константин начал было испытывать легкое сожаление к убитому человеку, представив, каково это – стать никому не нужным и покинутым на чужой земле, но тут же вспомнил слова своего отца, который говорил ему в детстве, что жалость к врагу губит друга, и поэтому он постарался быстро притупить свои непрошеные чувства.

Обыскав мертвеца и не найдя ничего полезного для себя, сержант вылез из окопа, отряхнулся и огляделся.

– Лиля, ты здесь? – тихо спросил Воскресенский, вспомнив про санинструктора, бежавшую какое-то время за ним. – Лиля?.. Я остался совсем один. Что я теперь скажу командирам в Коломно? Оттуда теперь будет только одна дорога – под трибунал! Но разве я заслужил его!?

Откуда-то издалека доносилось эхо выстрелов, глухой рев авиационных двигателей и человеческие крики, которые стихли после оглушительных взрывов снарядов, сопровождавшихся беспорядочной пулеметной очередью. На фронте уже давно не было тишины, и даже мертвые не могли обрести покой, продолжая слушать бесконечные перестрелки вокруг себя.