Отряд вернется без потерь. Часть первая.

Константин хотел поддержать Морозова, но, будучи полным сиротой, не знал, какое доброе слово подобрать, потому что понятия не имел, что такое настоящая семья и как в ней строятся отношения, ведь у него самого, кроме названого отца, не было родителей. Поэтому он решил воззвать к чувству долга и сухо сказал:

– Толя, я уже говорил, что это плохая идея – вытеснять страх из головы с помощью алкоголя. Почти вся бригада состоит из курсантов, которые впервые участвуют в войне. Представляешь, если бы они все сейчас напились, как ты, и валялись в сугробах? Если бы все были такими, как ты, ротозеями, что бы сейчас осталось от Москвы? Твой отец бы, наверно, разочаровался, увидев в личном деле сына пометку: «Малодушный, трусливый человек как на войне, так и в мирное время»?

– Э-э-эх! Теперь отец мой покойный уже ничего не скажет, а вот бабушка наверняка проклянет меня, если получит извещение: «Замерз насмерть в сугробе», а не: «Погиб смертью храбрых в бою». Лучше бы я подох на реке под перекрестным огнем пулеметов, – простонал Анатолий и ударил по снегу кулаком, после чего неудачно попытался встать, снова упал и промямлил: – Что за нелепая судьба настигла меня! Лидка, оказывается, помолвлена… Она такая красивая девушка. Молодые мужики смотрели ей вслед и облизывались, как коты. Я к ней с кольцом пришел, а она врала мне в письмах.

– Лидия? – недоуменно переспросил Константин. – Медсестра из медпункта? Это про нее ты пел?

– А ты откуда ее знаешь? – удивился Морозов, сделав изумленные глаза. – Я про нее ничего не говорил! Даже имени!

– Работа командира – знать все о своих подчиненных, – добро улыбнулся Воскресенский и близко-близко подошел к юноше, встав перед ним. – Толя, я сегодня сильно раскипятился. Мне страшно за вас. Я терпеть не могу склоки и ругань, и никогда не хотел следовать политике командования Чернова, Якушева или Краснова, которые делают все, чтобы подчиненные боялись своего начальства больше, чем врага. Даю тебе последний шанс.

Командир отделения протянул ему руку, и Анатолий, не колеблясь ни секунды, страшно крепко ухватился за нее, смог подняться на ноги и прокряхтел:

– Я, наверное, навсегда останусь у тебя в долгу, Костя. Даже не знаю, как отплатить за твое терпение и за все, что ты для меня делаешь.

– Своей добротой не торгую, – тепло ответил сержант и по-дружески улыбнулся.

ГЛАВА 5

19 января 1942 г.

Который день шло кровопролитное сражение Волховского фронта с целью прорвать оборону противника, форсировать реку Волхов в районе Селищенского поселка и занять ряд населенных пунктов на западном берегу. В этот день 2-я Ударная армия, 4-я, 52-я и 59-я армии, начиная с 13 января, утром поднялись в атаку под непрекращающимся снегопадом, а вечером откатились на свои оборонительные позиции. Убитые на Волхове оставались лежать на льду.

Некоторые подразделения были лишены танковой и авиационной поддержки, но, несмотря на это, они продолжали самоотверженно прорывать оборону противника штыками и гранатами, прокладывая себе путь через умирающих сослуживцев и офицеров, рядом с которыми лежали убитые молодые санинструкторы, не успевшие вынести раненых. Личный состав, как мог, хоронил погибших, осуществлял вынос раненых в тыл, не имея времени на их эвакуацию, а утром снова атаковал, потому что приказ был всегда один и тот же – наступать. Само наступление развивалось медленно, в частности, из-за отсутствия дорог в лесистой местности, глубокого снежного покрова, упорного сопротивления противника и того факта, что гитлеровцам удалось укрепить уже разработанную систему фортификационных сооружений, как и предполагал Константин.

К исходу 15 января войска 2-й Ударной армии вели успешные бои в лесу западнее Коломно, затем силы были перегруппированы, чтобы растянуть фланговые 25-ю и 24-ю бригады на широком фронте и усилить ударную группировку, перебросив 57-ю стрелковую бригаду через Коломно на северо-запад для захвата дороги Спасская Полисть – Селищенский поселок.

В тот же день Воскресенский узнал, что после того, как в их роте была проведена большая политическая работа, Георгий подал заявление о вступлении в партию ВКП(б). Он был очень удивлен неожиданным решением своего лучшего друга, но тот только пристально посмотрел на командира из-под густых бровей и лукаво сказал: «Хочу на собственной шкуре понять, что такого в партийном билете и почему ты над ним благоговеешь сильнее, чем над Любкой». Константин тогда подумал, что если Капанадзе чем-то заинтересовался, значит, боль от молчания его близких постепенно утихает и не стоит задевать его заживающие раны своими многочисленными вопросами, поэтому он просто выразил свои искренние поздравления и оставил его в покое.

Утром 19 января Анатолий отличился тем, что заметил, как от одной из разорвавшихся мин загорелись ящики со снарядами, и бросился тушить их, разбросав по снегу, а когда получил похвалу от Воскресенского и командира роты, прямо спросил последнего: «Как скоро я буду представлен к награде?», чем незамедлительно уронил себя и отделение в глазах старшего лейтенанта, который неприязненно цокнул языком и с осуждением посмотрел на Константина. Сержант в тот момент очень расстроился, но виду не подал, и Анатолию, который рисковал жизнью при тушении, замечания не сделал, решив, что лучше иметь репутацию плохого командира, чем остаться без боеприпасов и атаковать врага голыми руками. Более того, очень скоро им с Георгием представился шанс лично доказать старшему лейтенанту Борисову, что он был неправ в своих суждениях об отделении.

Ближе к обеду, когда 57–я стрелковая бригада вместе с 327–й дивизией освобождала Коломно, которое обороняли части 426-го пехотного полка вермахта, друзья одними из первых из своего батальона ворвались в деревню, забросали гранатами несколько блиндажей, убили немецкого офицера и забрали у него сумку с документами, проведя свою операцию настолько слаженно, что со стороны казалось, будто она была отрепетирована ими заранее.

Потеряв около тысячи убитыми в районе Коломно – Красный Поселок, гитлеровцы бежали из деревни. Константин не разделял радости своих сослуживцев от маленькой победы, часто вглядывался в глубь старого, почти непроходимого леса, едва различимого среди вечерних сумерек, и почему-то думал о том, что очень скоро ожесточенность боев только возрастет.

– Сыночек, ты же спас нас, мы не можем уйти! – сказала пожилая женщина, стоявшая среди нескольких человек, окруживших сержанта, которым он помог выбраться из-под заваленного погреба. – Мы кулек собрали, бери! И варежки из козьего пуха тоже возьми! Не отказывайся!

– Матушка, отстаньте, ради бога! – ответил растерянный Воскресенский, вертя головой в поисках бреши в благодарном окружении. – У меня есть варежки! А вам еще по морозу в тыл идти. Детям отдайте.

– Так твои прохудились. Возьми! Это варежки моего сына, но они ему уже ни к чему. Расстреляли его.

– За что?

– Да ни за что! – возгласила девушка лет двадцати, грозно и злобно нахмурившись. – Проклятые гитлеровцы очень боялись партизан и все время пытались найти их среди нас. Говорили, что если погибнет хотя бы один фриц, все население будет уничтожено. В конце концов, когда один из них умер, они начали ходить от дома к дому. Забрали какую-то часть людей, дали им лопаты и заставили за деревней копать общую могилу. Те, кто не погиб от первого выстрела, были похоронены заживо. Некоторые смотрели спокойно, почти отрешенно, будто знали заранее, что их ждет неизбежная участь. Другие же цеплялись руками за землю, стараясь выбраться наружу.

Сержант перевел взгляд на незнакомку и заметил, сколько гнева было в ее глазах, не проронивших ни единой слезинки. За время своей службы он уже насмотрелся на страдания несчастных женщин, наслушался историй из оккупационных деревень, где смерть соседствовала с неведомой силой, заставлявшей людей терпеть, жить и ждать спасения, поэтому он удивлялся только тому, как война, разрушавшая целые семьи, могла легко породнить тех, кто был совершенно незнаком друг с другом.

– Ну… – замялся Константин и почесал затылок, понимая, что жители деревни его просто так не отпустят. – Давайте договоримся – я беру ваши варежки, а вы уходите отсюда. И не пытаетесь откопать своих убитых родственников!

Ночная тьма скрыла следы разрушений, оставив лишь смутные очертания голых ветвей деревьев и силуэты домов. Воскресенский и Капанадзе стояли возле одного из них, согревая дыханием замерзшие пальцы и притопывая ногами, чтобы разогнать кровь. Их тени слегка колебались на снегу, отбрасываемые слабым фонарным светом, скользившим по стенам и углам избы, испещренной следами от пуль.

– Кстати, Костя, для тебя нашлась работа, – сказал Капанадзе командиру отделения, светя солдатским фонариком на документ в своих руках. – Мне нужен твой немецкий.

– Гиб ауф! Хэнде хох! – посмеялся Константин, ткнув хмурого Георгия локтем в бок. – Хватит этого? Хочешь, могу по-фински что-нибудь сказать или отдельные слова перевести. Есть там на нем?

– Ты в плен специально сдаешься, чтобы быстро языки учить?

– Да, – отшутился Воскресенский. – Надоело вами командовать. Замучили так, что спасу нет никакого от вас. Хочу в разведчики податься и в тылу врага работать.

– Тебя же в первый день рассекретят. Ничего не понятно из того, что ты говоришь.

– Это все из-за моего сильного русского акцента, – с гордостью в голосе ответил сержант, затем присмотрелся к тексту на бумаге в руках друга и сказал: – Тут и цифры, и сокращения. В третьем абзаце про ПЗ 4 написано. Похоже на какой-то отчет.

Константин с Георгием были так увлечены изучением немецких документов, что не сразу обратили внимание на скрип открывающейся двери.

– Гм… Здравствуйте, товарищи! – громко произнес твердый, ровный голос.

Воскресенский поднял глаза и, увидев здорового и очень высокого командира роты, похожего на крупного русского крестьянина из обычной деревни, одновременно с Капанадзе быстро выпрямился и по-военному поздоровался с ним.

– Мало того, что первые в деревню ворвались, так еще и немецкого офицера убили, – сказал Борисов, заложив руки за спину и выпятив широкую грудь. – Молодцы! Немецких собак ловко прижали! Пусть знают, что наши солдаты умеют воевать умело и решительно!

– Немецкого офицера убил наш командир отделения! – воскликнул Георгий и быстро сунул Константину в руки документ с сумкой. – Сержант Воскресенский!

– Воскресенский? – переспросил комрот, прищурив один глаз. – Ах, это же из твоего отделения рядовуша боеприпасы потушил. Передай мальчишке, что про его мужество и отвагу я сообщил. Докладывай, что нашел у офицера?

– Документы, – ответил Константин, протягивая Борисову сумку. – У нас… Я имею в виду, у меня не было времени просмотреть все, но некоторые бумаги выглядят как отчеты.

– У переводчиков сегодня прибавится забот, – усмехнувшись сказал командир роты и начал копошиться в содержимом трофея, затем хитро взглянул на сержанта и загадочно произнес: – Константин Романович… Я запомню. Молодец! Побольше бы таких солдатушек-ребятушек, как ты.

– Служу Советскому Союзу, товарищ старший лейтенант! – ответил довольный Воскресенский.

Леонид бросил в руки сержанта пачку берлинских сигарет из немецкой сумки и ушел со своим заместителем в глубь разрушенной деревни.

– Гоша, будешь? – поинтересовался сержант, протягивая другу сигарету.

– Не хочу, они слишком легкие. Если бы комрот тебе офицерский «Казбек» или «Беломорканал» предложил. М-м-м… Я тут вспоминал, как мы давали финским пленным нашу махорку и как они от нее забавно кашляли и чихали. Интересно, будет ли дурно гитлеровцам с нее? Надо нам кого-нибудь схватить, проверить.

– Ты зачем Борисову соврал? – спросил Константин, перебивая Георгия, и жадно затянулся дымом. – Хочешь, чтобы ротный заметил меня и назначил взводным, когда гнида в лице Якушева погибнет?

– Да нет, я просто видел, как Анатолий подвел тебя и каким расстроенным взглядом ты смотрел вслед комроту, поэтому подумал, что было бы неплохо изменить его мнение о тебе. Ведь Борисовское: «Мне это не понравилось!» – сродни смертному приговору, – ответил Капанадзе, поправляя испачканный и развязавшийся бинт на руке, а затем поднял глаза на сержанта и тихонько прибавил: – Ты же для меня прежде всего друг, а не командир. А сколько еще таких подвигов будет у нас с тобой… Ух! Устанем вспоминать на старости лет.

– Да-а… Этот Толя… совсем выжил из ума. Влюбился в медсестру Лидию Григорьевну. Спасая боеприпасы, он, безусловно, совершил благое дело, но желание покрасоваться медалью перед дамой все испортило. Мне не за что было его ругать.

– Лидия? Такая хорошенькая девушка, с вьющимися каштановыми волосами, пухленькая и на Любку похожа? Когда я впервые увидел ее издали, то был так удивлен их сходством.

– Да-да. Она.

– Что ж, если у Морозова мало проблем в жизни, то пусть он еще начнет соревноваться с командиром танкового полка, с которым у девушки роман, – сказал Георгий, мгновенно придав своему лицу суровое выражение и сведя брови к переносице, отчего его лоб покрылся морщинами. – Хм, вырисовываются очень знакомые обстоятельства, не так ли, Константин Романович?

– Ты до сих пор обижен?

– Э-хе-хе, брат… Как я могу обижаться? Мой отец мне часто повторял: «Любовь пройдет, Гошенька, а товарищ на дороге не валяется, его беречь надо». Я следую его словам, а еще стараюсь придерживаться слов Ивана Матвеевича. В жизни бывают положения, когда…

– Надо заставить молчать свое сердце и жить рассудком, – договорил Константин за друга и добродушно усмехнулся.

– Вот-вот. Не бери в голову. Все сложилось как нельзя лучше – она почти твоя жена, а я все еще твой друг, – пробубнил Георгий, освещая солдатским фонариком обгоревшие развалины дома напротив, и тут же сменил тему разговора, спрашивая: – А где остальные? Хотя к чему эти уточнения… Раз ты не носишься в припадке по деревне значит, наши парни живы, верно?

– Верно. Толя и Иван Матвеевич кормят детей своими сухпайками, а Лешка помогает Чернову хоронить его отделение.

– Совсем никто не выжил? – удивился ефрейтор.

– Совсем. Его отделение недоукомплектовали. Я подошел к Саше, а он бегал то к одному побелевшему подчиненному, то к другому и все время выл, не переставая: «Когда же связь будет приведена в порядок, когда же связь будет приведена в порядок!..». Никакого внимания на меня не обратил.

– По правде говоря, разведка и связь… – ответил Капанадзе и нервно откашлялся, поглядывая по сторонам. – Короче говоря, где это видано, чтобы командиры не знали боевой задачи и не знали населенные пункты, на которые идет наступление?

– Разведка? – изумился Воскресенский и тише спросил: – Ты тоже где-то про Ямно узнал? Я слышал, что части не выслали разведку и боевое охранение, потому что думали, что деревня уже взята нашими частями. Гитлеровцы этим воспользовались, подпустили ребят поближе и открыли по ним заградительный огонь. Погибло много людей. Но, к слову, деревню все равно освободили. Там сейчас двадцать третья бригада передала позиции пятьдесят восьмой бригаде, которая собирается немцев окружать в «Красном Ударнике». Командиры говорят, что плацдарм расширился по фронту и в глубину, а противник бежит… Многие нашего комбрига Веденичева несправедливо недолюбливают. Его склонность недооценивать собственные силы и переоценивать силы противника играет нам на руку, поэтому мы и триста двадцать седьмая дивизия с их командиром Антюфеевым взяли Коломно без каких-либо проблем.

– Без проблем? Про минометный и пулеметный огонь со стороны Ульково и Кузино забыл? Два батальона за день потеряли! Хорошо, что наш не успел форсировать Волхов, иначе мы бы тоже там же лежали.

– Ничего я не забыл, но мнения по поводу Веденичева менять не буду, – сказал Константин и, заметив, что Георгий слегка жмурится из-за больной руки, добавил: – Сейчас же иди к медсестрам, пусть они обработают рану. Мне кажется, что чем дальше мы будем продвигаться вглубь леса, тем меньше у нас будет возможностей.

Капанадзе вздрогнул, резко поднял голову и вопросительно посмотрел на Константина, как будто прямо сейчас ожидал от него четких ответов о том, когда и чем закончится их наступление.

– Не знаю! Не спрашивай меня, почему я так решил, – воскликнул сержант, махнув рукой в сторону от своей головы, пытаясь отогнать дурные мысли. – Видимо, еще со времен Зимней войны выработалось какое-то чутье на опасность и засады. Может быть, старое доброе шестое чувство?.. Иногда оно спасало больше жизней, чем самый точный приказ командования.

– Не распространяйся о своих предположениях, сея семена сомнений среди ребят. Иначе, когда случится что-то неприятное, они обязательно обвинят тебя в том, что ты обо всем знал, но не сделал ничего для того, чтобы предотвратить несчастье.

– И не собирался. В конце концов, я понимаю, что нахожусь в таком положении, когда, кроме обязывающей воли командира, я ничего другого проявить не могу. Всем нужна поддержка лидера, а не мои личные рассуждения и стенания, – ответил Константин и грустно поник головой. – Все, Гоша, иди к врачам. Только быстро. Найдешь нас потом.

Капанадзе кивнул, дружески подмигнул сержанту и, что-то бормоча себе под нос, обходя свежие воронки от снарядов, растворился в ночи, а Константин, проводив взглядом своего друга, решил забрать Алексея, который уже должен был закончить помогать Чернову на другом конце деревни.

Во время своего отступления фрицы безжалостно разрушили и сожгли Коломно, оставив после себя пепелище, на котором обугленные остатки домов выглядели как кресты на могилах убитых семей. Каждый раз, когда Константин видел такие силуэты, у него сильно сжималось сердце, потому что ему всегда начинало казаться, что когда-то в уже пустых домах раздавались смех и радостные голоса детей, которые даже представить себе не могли, что их родная деревня может мгновенно превратиться в место мучений и страданий.

Все вокруг, казалось, кричало о нечеловеческих ужасах, которые сеяли немецкие захватчики, и о невыносимой боли, которую приходилось терпеть мирным жителям. Зрелище по сторонам во многом способствовало возникновению у сержанта чувства, которое многие сослуживцы называли «осознанием собственной вины». Когда не успел. Когда опоздал. Когда некого было винить в случившемся, кроме самого себя.

«Время не терпит сожалений, – думал Константин, петляя по разбитой снарядами земле и обходя множество трупов, как солдат, так и мирных жителей на своем пути. – Только сильный, который не хочет кровопролития, может остановить насилие и показать слабому, что у него нет шансов на победу и продолжать борьбу бессмысленно, потому что пока у последнего есть идея, что он может победить, он будет идти до конца. Нужно выжить всем смертям назло, любой ценой добраться до Берлина и остановить врага, где бы он ни прятался».

Последние несколько лет Воскресенский жил в надежде на справедливое возмездие и на то, что окружавший его кошмар однажды закончится и все, разрушенное сначала финскими захватчиками, а теперь и немцами, оживет и снова превратится в прекрасные места, полные счастья и покоя. Но шли годы, а на горизонте не появлялось ни правосудия, ни возмездия, и этому кошмару не было видно конца – очередная война для сержанта только начиналась.

Прежде чем подойти к своему подчиненному, Константин встряхнулся всем телом, словно избавляясь от плохого настроения, похлопал себя по щекам и натянул на лицо широкую улыбку, как маску.

– Константин, как вы? – донесся осипший женский голос за спиной сержанта. – Я так рада видеть вас в добром здравии.

Воскресенский испуганно отскочил в сторону, быстро обернулся и увидел перед собой Лидию, перепачканную кровью спасенных ею солдат. Девушка была бледна, на ее грязном лице не было и следа жизнерадостности и беспечности, присущих молодым людям, а в красных, опухших глазах были только ужас и гнетущая печаль.

– Лиля! Плевать на меня, ты как себя чувствуешь? – ответил сержант, светя солдатским фонариком на знакомую, которая еле стояла на ногах. – Ты вообще спишь? Наше здоровье зависит от твоего здоровья! Твоя профессия хороша тем, что в ней позволено в первую очередь думать о себе.

– Как видите, подалась в санинструкторы. Почти не сплю, – пробурчала девушка, вытерла Константину кровь, текшую из разбитой брови, и смазала рану йодом. – Солдаты сами себя не вылечат и не спасут. Ваш подчиненный Морозов сказал, что рядовой по фамилии Хрусталев ранен, а где его найти не сказал. Хотел меня до него проводить, но я отказалась.

– Алексей не может быть ранен. Вон он у церкви стоит, а до этого помогал выкапывать могилы в промерзлой земле, – ответил Константин, задумался и вдруг воскликнул: – Толя! Хитрый лис! Лиля, ты же ему не дала шанса поухаживать за тобой, вот он, видимо, таким образом решил побольше с тобой времени провести и наговорил на своего товарища.

Девушка вспыхнула от возмущения, ее щеки залились ярким румянцем, глаза сверкнули гневом. Голос прозвучал резко и решительно:

– Скажи своему Толику, что если он хочет нормально общаться со мной, пусть сначала научится вести себя честно и прилично. Иначе никаких разговоров между нами больше не будет!

– А что ты глаза закатываешь? Половина женщин представляют наибольшую опасность для личного состава! Вы сначала делаете кисеты с табаком, рассылаете всевозможные письма с обещаниями нашим подчиненным, а потом разбиваете им сердца, а мы, командиры, ломаем из-за вас головы, думая, как защитить пьяных дураков от их безрассудных поступков во имя незнакомок, которых они никогда в жизни не видели!

– Я ничего Анатолию не обещала! Просто писала слова поддержки и все. Это он придумал себе что-то! Посудите сами, где ваш Толя и мой командир танкового полка?

– Сколько тебе лет, Лиля? – вдруг спросил сержант.

– Двадцать два года.

– А жениху?

– Тридцать восемь.

– Ха! Какая же ты невеста? Просто еще одна полевая жена, – ответил Константин и добродушно улыбнулся своей красивой улыбкой. – Будут тебя подруги с тыла ненавидеть, простые солдаты презирать, а забеременеешь – аттестата лишат. Война закончится – твой Иван вернется обратно к своей супруге, а про тебя забудет.

– Он не женат!

– Уверена? Ты знаешь, я уже прошел через одну войну, и по личному опыту, и по опыту моих товарищей могу сказать, что для того, чтобы почувствовать тепло, поддержку и получить на время фальшивую замену реальной жизни, солдаты встречаются с врачами, с медсестрами, с телефонистками, с радистками, с дамами в деревнях, в общем, с кем угодно, обещая им все, что угодно. Кстати, это работает и в обратную сторону. В конце концов, все мы люди.

– Он офицер! И если пообещал, то обязательно женится. Вы сами-то женаты?

– Я должен был двадцать четвертого июня свадьбу сыграть, но не успел – сначала меня призвали на фронт, а потом и мою невесту. Война закончится, сразу же к ней поеду, – сказал Воскресенский, сведя брови к переносице, и нервного закурил махорку. – Офицеры!.. Что же ты к званию прицепилась, Лиля! Половина из них ни чести, ни совести не имеет, причем в любой армии! У тебя под носом – хороший парень, высокий, красивый, который столько сделал для тебя, а тебе все командира подавай.

– Ничего ваш Толя для меня не сделал.

– Сделал, я видел. Просто не смог довести дело до конца и показать. Парень немного глуповат, но это потому, что он еще не до конца возмужал, – ответил сержант, защищая своего подчиненного, и выпустил изо рта струю дыма. – Но ты уже решила, что права, и не имеет значения, как обстоят дела со стороны. Иди к Алексею, как собиралась, а я докурю и догоню.

Лиля устало прикрыла глаза, глубоко вздохнула и посмотрела на Константина, слегка сжав губы, нахмурив брови, а выражение ее лица стало подчеркнуто отстраненным. Повернувшись и едва заметно пожав плечами, она твердым шагом направилась к зданию церкви, где находился Хрусталев.

«Красивая, но незрелая. Прямо как Толя, – подумал Воскресенский. – С другой стороны, война только началась. Еще сама научится всему. Либо ее саму научат, если не повезет».

Положив подбородок на черенок лопаты, Алексей стоял рядом с разрушенной церковью, от которой остался только алтарь, и задумчиво смотрел на четыре свежие могилы в мерзлой земле.

– Лешка, чего задумался? – спросил сержант, вместе с Лидией рассматривая личные данные жертв, нацарапанные на четырех изогнутых досках, воткнутых в землю вместо крестов. – Долго в одной позе не стой – замерзнешь.

– Да вот… жаль, что нет возможности передать тела специальным командам погребения, – ответил юноша, тоскливо озираясь. – Приходится лично хоронить тех, с кем недавно разделял холодные окопы, спасался от обстрелов, обедал.

– Ни у нас, ни у фрицев сейчас нет времени на похоронные процедуры. Есть возможность сослуживца земле предать, чтобы его звери не поели, – уже хорошо.

– Так оно и есть, но тяжело видеть, что вместо почестей они получили лишь чернозем.