Отряд вернется без потерь. Часть первая.

А. Романов

Отряд вернется без потерь. Часть первая.

СЛОВО АВТОРА

Книга перенесет читателей в один из самых страшных эпизодов Великой Отечественной войны – трагедию Второй Ударной армии. В ней будут рассказаны судьбы бойцов, оказавшихся перед лицом трудностей и огромных потерь в первой половине 1942 года. Героическое стремление освободить Ленинград столкнулось с жестокой реальностью нехватки ресурсов, тяжелых условий фронтового быта, предательства и беспощадностью врага.

Это история о людях, которые, несмотря ни на что, оставались верны своему долгу, и доказали, что даже в самые трудные времена человек способен проявить невероятную силу духа и самоотверженность ради защиты своей Родины.

Наряду с подлинными именами и фактами, книга включает художественную реконструкцию событий, основанную на творческой интерпретации автора.

А. Романов

ГЛАВА 1

4 января 1942 г.

– Жила бы страна родная, – вслух ответил Константин на вопросы своей невесты из письма. – А других забот у меня и нет.

Перечитав весточку от своей возлюбленной, чтобы отвлечься от недавнего разговора с командиром взвода, молодой сержант Константин Воскресенский поежился от холода, поправил

воротник телогрейки под полушубком, чтобы он плотно прилегал к шее, и оглядел деревню Большая Вишера, где дислоцировалась 57-я стрелковая бригада 2-й Ударной армии.

Вдалеке, перед урочищем Цветуха, виднелся густой лес, похожий на исполина, вставшего, словно щит, перед военными. Рядом находились чудом уцелевшие дома с окнами, заколоченными досками крест-накрест, будто они не хотели показывать, что их владельцы либо погибли, либо покинули деревню, спасая свои жизни. Глубокие воронки от снарядов и пулеметные гнезда, занесенные снегом, – остатки от недавнего сражения, ставшие повседневной картиной войны, – уничтожили практически все уличные дороги, и по одной из них двое изможденных мужчин, переживших оккупацию, несли мертвеца, накрытого простыней.

Константин смотрел им вслед и невольно задумался: возможно, жители спешат предать земле останки бойца 52-й армии, погибшего при освобождении Большой Вишеры. Сержант содрогнулся от мысли о том, что сам вскоре может оказаться на месте неизвестного военнослужащего, или, что было для него еще страшнее, – признает в безжизненном теле кого-то из своих товарищей.

К обеду январский воздух стал холоднее и резче и покалывал нос, будто мелкими иголками. Снежинки медленно кружились в лучах низкого зимнего солнца, оседая на многочисленных ящиках с военным снаряжением, сумках, вещмешках, а также на плечах и головных уборах солдат, которые, как слышал Константин, тихо проклинали новгородский холод.

Кто-то из солдат разговаривал и искренне смеялся, хотя Воскресенскому казалось, что за каждой улыбкой скрывается неописуемый ужас перед неизведанным; кто-то внимательно изучал карты местности и проверял содержимое своего вещмешка, кто-то старательно чистил оружие – словом, каждый был занят своим делом, создавая иллюзию спокойствия и уверенности. Лишь командир взвода, вечно беспокойный и тревожный, продолжал надоедать Константину однообразными расспросами, пока остальные равнодушно проходили мимо сержанта, погруженные в собственные заботы.

Да и кому был интересен командир недоукомплектованного отделения в целой бригаде численностью более четырех тысяч человек? Разумеется, никто им особо не интересовался. Однако сержант был уверен: четверо солдат под его командованием храбры, как целый взвод, и когда-нибудь, при определенных обстоятельствах, о мужестве и отваге подчиненных Воскресенского заговорит вся 57-я стрелковая бригада. В то же время сержант очень боялся, что кто-нибудь узнает о его тщеславных фантазиях, решит, что отряд подвергается неоправданному риску, и пожалуется командирам, поэтому внешне он всегда был спокоен и старался не давать волю своему воображению.

Вдруг Константин увидел двоих знакомых солдат неподалеку и подошел ближе, но, заметив, что они ведут разговор, остановился чуть поодаль и прислушался. Старший по возрасту резко одернул молодого сослуживца.

– Опять употребляешь, Толя? – возмутился Иван Матвеевич на юношу, который сжался, как щенок. – Сколько можно? Долго я буду следить за тобой? Не мой сынок-то, чтобы следить!

– Так я же выпил не больше пятидесяти грамм! – мямлил в ответ Морозов, сильнее сжимая лямку вещевого мешка на плече. – Для аппетита и чтоб согреться маленько…

– В дополнение к ста граммам водки, которые нам скоро будут раздавать, у тебя есть собственный запас! Вы, дети, сначала напиваетесь, лезете под пули и гибните, а мы потом вытаскиваем ваши тела из-под огня и сообщаем матерям о вашей смерти!

– Никак нет, Иван Матвеевич! Своего запаса больше не имею!

Старик присел возле валенка парня и быстрым движением руки вытащил оттуда плоскую флягу. Открыв ее, старик принюхался, сморщил нос и произнес:

– Ба!.. Коньяк «Три буряка»! А ну-ка, Толя, скажи мне правду! Ты же будущий офицер, солдат Красной Армии, а не какой-нибудь жалкий пропойца! Запашком-то от тебя аж за три версты несет! Где ты успел это добыть? Говори, иначе сделаю все, чтобы доложить обо всем Фролову, минуя нашего добросердечного комота!.

– Э-э.., – задумчиво протянул молодой человек, почесал голову и утер текший от мороза нос рукавом полушубка. – Ну, в общем, дело было так. В Зарайске случайно узнал, что у одной бабульки самогонка есть, решил обменяться кое-чем полезным. Сначала она заартачилась: мол, никакого аппарата нет и вообще не занимаюсь таким делом. Тогда я вынул компас, показал ей, поставил на стол и говорю: «Вот сейчас посмотрим, правда твоя или лукавишь?». Бабушка перепугалась и призналась. Обменялись по-хорошему, и теперь, значит, имею запас.

Константин удивленно улыбнулся изобретательности Морозова, хотя и был расстроен тем, что его рядовой в последнее время снова увлекся алкоголем.

Еще находясь в Коломне, Воскресенский написал письмо бабушке Морозова в село Каменка, прося женщину образумить внука, ибо талантливый солдат явно обладал большими возможностями, но алкоголь постепенно разрушал его характер, делая из него хама и вредителя. После ответа бабушки Анатолий Андреевич даже перестал на время курить махорку, но этого хватило ненадолго, и хотя никто никогда не видел Морозова открыто пьяным, а только слегка навеселе, Константин все равно не мог успокоиться, потому что, как и Иван Матвеевич, боялся, что однажды легкое пристрастие подчиненного может перерасти в настоящую зависимость.

– Если продолжишь ежедневно прикладываться к бутылке, непременно сообщу, – ответил Лебедев и тяжко выдохнул белым паром изо рта, раскрывая перед собой карту. – Н-да… Что с тебя взять? Двадцать лет. В голове одно безрассудство, беспечность. Я таким же был. Когда-то.

– Кстати, я вчера обратил внимание на Мясной Бор, – быстро сменил тему Анатолий, еще больше покраснев то ли от холода, то ли от стыда. – Откуда такое жуткое название?

– Ах ты ж горе мое, совсем не ведаешь истории! – с доброй насмешкой в голосе сказал старик и легонько похлопал юношу по спине. – Деревня!

– Курсант военно-пехотного училища, между прочим! – обиженно буркнул юноша.

Пожилой стрелок, проведя рукой по своей седой щетине, неторопливо закурил, блаженно улыбнулся, затем поднял глаза к розовому зимнему небу, затянутому легкими облаками, и начал пугающе рассказывать:

– В той местности много болот. Из глубин этих гиблых мест смотрят десятки пар глаз погибших крестьян окрестных деревень. Никто уже не вспомнит их имен, хотя кости по-прежнему лежат в промерзшей земле, а по ночам в темном лесу слышны тихие голоса.

– Болота? – удивился молодой человек и высоко поднял брови, глядя на Лебедева. – И нас туда отправляют воевать?

– Скотобойни там были при Петре Первом, Толя. Что ты слушаешь этого негодяя? – влез в разговор Константин, подходя к подчиненным, и весело прибавил: – Иван Матвеевич себе не изменяет и продолжает наводит панику среди молодых бойцов своими выдумками!

Услышав голос командира отделения, Морозов и Лебедев, отбросивший махорку в сторону, выполнили воинское приветствие, а Воскресенский улыбчиво поглядел на своих фронтовых друзей и молодцевато козырнул им в ответ.

– Говорят, Анатолий, ты опять меняешь государственную собственность на водку, – сказал сержант с притворной строгостью в голосе. – Так ли это?

– Как можно, товарищ сержант! Злые языки! – ответил юноша, испуганно уставившись своими большими глазами на Константина. – Я обменял трофейную немецкую опасную бритву на самогон!

Воскресенский, хотя и был всего на шесть лет старше Морозова, по-отечески положил руку ему на плечо и крепко сжал, бросив на рядового строгий взгляд, после чего сказал:

– Все мы переживаем. День за днем думаем о будущем, гадаем, что оно нам готовит. Алкоголь притупляет тревогу, но счастья не приносит. Подумай, где бы ты хотел оказаться в итоге: с орденами на мундире в своей бригаде или в штрафроте, сражаясь бок о бок с беглецами, пьяницами и расхитителями военного имущества.

Юноша потупил взгляд, словно признаваясь самому себе в тайном грехе. Воскресенский понимал, как нелегко ребятам привыкнуть к невероятной тяжести ответственности, обрушившейся на них вместе с войной. Сейчас судьба чужих людей лежала на их хрупких плечах, и неотступное чувство долга преследовало каждого днем и ночью.

В конце концов, Воскресенский полностью разделял чувства Морозова, однако, будучи командиром и образцом для подражания, он не мог позволить себе расслабиться, потому что было бы нехорошо, если бы кто-то увидел его сокрушения.

В то же время, несмотря на его внешнюю непоколебимость, Константина постоянно посещали сомнения в том, насколько хорошо он справляется со своими обязанностями, что заставляло его сравнивать себя с другими командирами, а поскольку некоторые из них были более опытными военными и сравнение получалось не в пользу сержанта, все это часто заставляло его испытывать неуверенность в себе.

– Костя, что-то ты сегодня задержался у командира взвода, – подметил Лебедев. – Какие новости?

– Фролов опомнился и замучил меня вопросами о материальной части, о вас, наших нуждах и так далее. Слишком много спрашивает, когда вот-вот начнется наступление, – ответил Константин, оглядываясь по сторонам. – Из новостей – идем пешим маршем до восточного берега реки Волхов. Наша бригада должна седьмого января занять исходное положение перед Высоково. Там будет оперативное построение двух эшелонов. Мы стоим в первом. Задача – утром перейти в наступление, прорвать оборонительную полосу гитлеровцев на западном берегу, а девятого января выйти главными силами на рубеж реки Кересть.

Улыбка с губ и блеск в глазах Лебедева исчезли. Он стиснул зубы, сурово нахмурился и сердито сморщил свое побледневшее лицо, после чего задумчиво прищелкнул языком и сказал:

– Ох, друзья мои… Кабы знали заранее завтрашний день так же ясно, как сегодняшним живем! Пойду-ка я быстренько строчку-другую дам любимой жене и дочуркам. Вам советую последовать моему примеру. Вечно куда-то мечетесь, крутитесь. Одному лишь водочка мерещится, другому дела неотложные. Ненаглядных своих вспоминаете дай бог пару раз в месяц. Совсем уж некрасиво получается!

Константин дернулся всем телом, как будто его ошпарили кипятком. Он не ожидал услышать упрек, который не касался службы, и даже на секунду растерялся, потому что старик был прав – он перечитал письма, но последний раз он писал Любе больше месяца назад, и с тех пор вместо нежного образа о невесте сержант все чаще вспоминал морщинистое, вечно недовольное лицо командира взвода и его приказы.

Воскресенский попытался оправдаться, утверждая, что количество поручений увеличивается подобно снежной лавине, а свободного времени нет и вовсе, однако Лебедеву, кажется, абсолютно не нужны были объяснения, – он уже шел по дороге, слегка прихрамывая на одну ногу, и насвистывал песенку.

– Иван Матвеевич! – окликнул его Морозов. – А винтовки-то?! Вы же говорили, расскажете подробнее, еще когда мы в поезде ехали! И про немецкий пистолет-пулемет!

– Толя, запомни, – сказал старик, обернувшись и подмигнув, – нет на войне надежней ружья, чем твои фронтовые друзья.

Когда Константин услышал эти слова, он добродушно улыбнулся и даже счел это комплиментом, потому что если человек, прошедший войну и имевший такие убеждения, был ему подчинен и никогда никому на него не жаловался, это означало, что он всем доволен и абсолютно искренен.

Тем не менее, хорошее настроение продлилось недолго, и Воскресенский сразу стал серьезным, когда повернулся, чтобы посмотреть на Морозова, который был полон недовольства, что было совершенно на него не похоже. Трудно было заметить раздражение в обычно высокомерном взгляде Анатолия, но сержант это сразу заметил. Лицо молодого человека с правильными чертами исказилось от негодования, он напряженно хмурился, глядя холодными серыми зрачками в спину старика, закусил тонкую нижнюю губу и так сильно сжал кулаки, что у него побелели костяшки пальцев.

Константину поведение подчиненного показалось странным, потому что ведомый Анатолий обычно смотрел на Ивана Матвеевича с благоговейным трепетом, всегда следовал за ним с первого дня формирования бригады в Пугачеве и больше прислушивался к его словам, чем к словам старшин.

– Офицерская интуиция подсказывает: что-то здесь не так, – пошутил Воскресенский, подбадривающе похлопав Морозова по сутулой спине. – Может поговорим, дружище? Как идут дела, Толя? Хочется надеяться, твой роман продолжается успешно?

Молодой человек нервно отмахнулся от Воскресенского, как бы показывая, что человек более высокого звания не является для него моральным или каким-либо иным авторитетом, но Константин знал, на что надавить, чтобы разговорить вспыльчивого молодого человека.

– Да-а, – протянул сержант и принялся делать самокрутку. – Если взглянуть на место, в котором мы оказались, то я согласен, оно выглядит безнадежно, но это ясное, тихое январское утро, запах морозной свежести и уверенность в том, что очень скоро Германский Восточный фронт понесет тяжелое поражение… Не повод немного порадоваться? Даже нравоучения нашего старого товарища не должны помешать нашему душевному подъему.

– Нравоучения!? – сквозь зубы переспросил Анатолий. – Это ценные истории опытного человека! Костя, взгляни на Ивана Матвеевича! Знаешь, почему я не отхожу от него? Он обещал мне столько всего интересного рассказать, но почему-то все время находит дела поважнее. Меня это злит, хотя я все равно считаю, что старик достоин кем-то командовать, а не быть простым рядовым.

– Это еще почему? – усмехнулся сержант. – Потому что Лебедев выглядит так, будто его три раза хоронили, а он каждый раз вставал из могилы и приходил обратно, чтобы вновь сразиться с кем-то?

– Дед участвовал в Первой мировой войне!

– Он всего лишь привозил еду солдатам на своей кривой кобыле. Наш старик, может быть, что-то смыслит в военном деле, но его знания не настолько хороши, как ты себе выдумываешь. Надо искать людей, которые имели боевой опыт и участвовали в сражениях, а не ограничиваться теми, кто случайно ввязался в борьбу за выживание, когда у них не было возможности жить иначе, – негромким, спокойным голосом ответил сержант. – Поболтай с кем-нибудь еще, а то скоро совсем нелюдимым станешь. Ты не пишешь своей бабушке, забываешь о своей девушке, позволяешь себе фамильярничать со своим командиром.

– Ни про кого я не забыл! – воскликнул рядовой, достал из сумки чистый кисет, вынул из него кольцо и уже смущенно произнес: – Вот… Выменял… Я хочу сделать предложение, но мне кажется, что она откажет.

– Не выдумывай! Ты хороший парень с румянцем во всю щеку, неглупый и бесстрашный. Злоупотребляешь только изредка, но это поправимо. Что может заставить ее отказаться?

– Ее отец работает главным инженером на большом оружейном заводе, сама она родилась и выросла в городе, а я простой сельский мальчишка, без особых достижений и богатства.

Константин упер руки в бока, присвистнул, на некоторое время задумался, а затем уверенно, командирским тоном произнес:

– Слушай, Толя, какое значение имеет происхождение? Жизнерадостная городская юность далеко не гарантия порядочности. Напротив, если молодой человек жил в деревне, значит, он не боится работы и не ленив. Если он хотя бы немного воспитан, то должен понравиться любой девушке. Бросай пить и без колебаний делай предложение. Будь чуть напорист, улыбайся почаще, веселись с ней, не рассказывай о себе страшные вещи и не задумывайся, нужен ты ей или нет, а мы, если будет очень нужно, после войны напишем тебе подходящую биографию для ее отца. И самое главное: умеющий любить мужчина никогда не бывает бедным!

Анатолий по-дружески обнял Константина в знак благодарности, а тот вздрогнул от неожиданности и испытал невыразимую радость от осознания своего важного участия в чьем-то счастье, и был рад, что возникшее между ними доверие сразу развеяло остатки мрачного настроения товарища.

– Добрый ты человек, Костя! – сказал Морозов, добродушно смотря прищуренными глазами на своего командира. – Я бы даже сказал, что Святой.

– О, нет-нет. Святой у нас – Алешка, а я так… По долгу службы забочусь о подчиненных и вникаю в их нужды, – смущенно ответил Воскресенский, протягивая подчиненному махорку. – Когда хочешь кольцо преподнести?

Вдруг Константин краем глаза заметил, как рядом с ними кто-то остановился и принялся терпеливо ждать окончания их диалога.

– Вы местный житель? Что-то нужно? – дружелюбно спросил сержант, осматривая с ног до головы приземистого худощавого незнакомца со впалыми щеками. – Говорите, поможем, чем сможем.

– О, прошу прощения за то, что заставил вас беспокоиться. Меня зовут Николай Шмелев. Я военный фотокорреспондент, – ответил мужчина, после чего суетливо достал из кофра «ФЭД», взяв его в одну ладонь, а другую протянул Воскресенскому для приветствия. – Я приехал сюда около месяца назад, чтобы запечатлеть бои за деревню. Сейчас Большая Вишера уже освобождена, и я хотел начать создавать альбом, в котором были бы отражены лица участников войны – тех, кто несет на своих плечах тяжелое бремя нашего спасения. Можно вас сфотографировать?

– Во-первых, мы не участвовали в освобождении поселка, – коротко и недоверчиво буркнул Морозов, спрятав руки в карманы полушубка. – Во-вторых, вы отвлекли нас от разговора.

– Толя, ну что ты в самом деле! Надо быть приветливее, – сказал старшина, а затем горячо пожал ладонь корреспонденту и представился: – Командир отделения – сержант Воскресенский Константин Романович. Николай, извините этого недотепу. Анатолий бывает грубоват, но он хороший человек. Скажите, вы потом напечатаете эти фотографии в газетах?

– Все возможно, – ответил мужчина, настраивая фотоаппарат. – Я видел, как вы крепко, по-дружески обнялись, и вспомнил, как некоторые солдаты пятьдесят второй армии точно так же обнимали своих товарищей, прощаясь с ними перед боем. Если вы против съемок, то, конечно, я не буду настаивать.

Константин переглянулся с Анатолием, который пожал плечами, как бы показывая, что ему безразлично решение командира, и бойко сказал:

– Я не возражаю! Мы хотим! Не могли бы вы подождать несколько минут? Я позову свое отделение, а то ребята расстроятся, если вы снимите только нас двоих.

– А как подписать фотографию? – спросил фотокорреспондент, доставая блокнот. – Запишу, пока вы ходите.

– Как-как, – усмехнулся Анатолий, почесывая кончик носа. – Сержант Воскресенский с подчиненными-недотепами в поселке Большая Вишера.

– Такой ответственный момент, а ты валяешь дурака! – возмутился Константин и слегка нахмурился. – Хм… Несправедливо будет выделять только меня, верно?.. Подпишите: «Отделение пятьдесят седьмой стрелковой бригады Второй Ударной армии на Волховском фронте».

Шмелев утвердительно кивнул, записывая его слова карандашом в своем блокноте, и сержант, поблагодарив его, отправился за остальными бойцами своего отделения.

Константин был в восторге от выпавшей на его долю удачи в виде случайной встречи с военным фотожурналистом и в ярких красках представлял, как он сообщит Любе об этом в своем следующем письме, как после того, как фотография появится на первых полосах газет, журналисты начнут расспрашивать его о войне и о героических подвигах отряда, а также о том, какими словами он захочет похвалить своих награжденных товарищей. При этом сержанта интересовали не столько сами подвиги, сколько их социальная значимость, поскольку он считал, что все достижения и самоотверженные поступки военнослужащих не должны оставаться безымянными и забытыми, а должны быть навсегда увековечены на бумаге, чтобы память людей о страшных днях войны сохранилась на долгие годы вперед.

«Чтобы сберечь истину, надо успеть записать ее в книгу памяти, пока она не будет искажена, – думал Константин, глядя на утоптанный солдатами снег у себя под ногами. – Вот только удастся ли мне? Будущее так туманно…».

Он содрогнулся при воспоминании о том, как двое мужчин несли тело неизвестного бойца к братской могиле, но тут же тряхнул головой, избавляясь от этой страшной картины перед глазами, остановился на секунду и, все еще глядя в землю, тихо сказал себе: «Главное ни на что не надеяться. Сейчас важно обрезать черные крылья над Родиной, а дальше видно будет».

ГЛАВА 2

6 января 1942 г.

Поздней ночью пешим маршем бригада шла в исходный район при сильном сорокаградусном морозе, пробираясь по глубокому снегу, местами доходящему до пояса, через реки с наледью и болота, из-за чего обувь многих солдат, в том числе и Лебедева, промокла и промерзла. Константин надеялся, что старик не заболеет, однако чудо не произошло – подчинённый охрип, начал сопливить и жаловаться на головную боль.

Помимо всего происходящего вокруг, Воскресенскому не нравились слухи во взводе о том, что немецкая разведка еще в конце декабря обнаружила участие в радиопереговорах нового крупного штаба, который впоследствии должен был взять на себя общее руководство наступлением, и выяснила направление главных ударов Волховской группы войск. Хотя сержант обычно не привык доверять непроверенной информации, источник которой оставался неизвестным, в этот раз он полагался на свое внутреннее чувство, которое вовсе не приносило ему радости и вызывало сильное беспокойство.

Константин утомленно потер сухое от мороза лицо, промокнул тряпочкой потрескавшиеся губы, затем подпер голову рукой и в полутьме блиндажа заплывшими глазами наблюдал за Анатолием, сидящим на нарах и тихо играющим на губной гармошке.

Время от времени сержант застывал, глядя в одну точку, будто находясь в состоянии ступора, хотя на самом деле он лишь дремал с открытыми глазами, которые постепенно начинали слезиться и краснеть, и, чтобы случайно не заснуть, Константин решил снова перечитать последнее письмо от своей невесты:

«Здравствуй, мой дорогой Костенька!

Каждый раз, когда я получаю твое письмо, я представляю, что ты сидишь напротив меня, берёшь меня за руку, как мы делали это раньше в нашей небольшой квартирке на кухне, и рассказываешь мне свои новости. Порой мне кажется, что я даже слышу твой мягкий, бархатный голос! Он меня успокаивает.

Живу так же. Одета, сыта, боевая машина не подводит (тьфу-тьфу), денежное довольствие высокое. В мирные часы читаю книги, которые посоветовала Леночка. По секрету скажу, что я чувствую себя такой невежественной по сравнению с ней!.. Костя, сколько она знает! Ты никогда не сможешь себе представить!.. Лена – скромная девчонка, тихая, мне хорошо и приятно с ней работать. Она вместе со мной беспокоится за твое отделение и Георгия. Когда война закончится, я обязательно вас познакомлю тебя с ней. Или это сделает Гера.

Нас приходили фотографировать, но фотографию я тебе не отправлю. Уж очень дурно меня завили. Вечером были на танцплощадке, но я почти не танцевала – сапоги неудобные, новая форма трется, да и тебя рядом нет.

Костя, ты же не пишешь ничего тяжелого, чтобы письма так долго шли до меня… Что с вами? Как поживают Иван Матвеевич, Анатолий и Алексей? Как твое здоровье? Не болеешь? Я начинаю сильно волноваться, когда представляю, как ты сидишь один в промерзших окопах, окруженный врагами, а перед тобой кромешная тьма и метель, и некому подать тебе руку, укрыть и согреть своими объятиями.

О своей работе могу хоть десять листов написать, хоть двадцать, да только будет ли тебе интересно читать? Едва ли. Скажу кратко – пули мою машину не берут, прожектора не видят.

Если ты в чем-то нуждаешься, напиши. Я передам своим родственникам, чтобы они помогли. Напоминаю тебе заботиться о себе, а еще помни, что я мыслями всегда с тобой, и каждое твое слово греет мое сердце. Обещай, что будешь писать мне чаще! Пожалуйста! Обещаешь?