Отряд вернется без потерь. Часть первая.

Прими мои соболезнования. Нам будет не хватать Романа Андреевича.

Люба».

Константин, прерывисто вдыхая зловонный и сырой воздух блиндажа, сжал кулак и легонько стукнул им по столу, чем привлек внимание Анатолия.

– Что такое, товарищ сержант? – ехидно улыбнулся Морозов в слабом свете лампы-коптилки. – Любовь вышла замуж за летчика?

– С чего бы это она должна выходить за него замуж? – равнодушно ответил Воскресенский, привыкший к поддевкам подчиненного.

– Элита армии. Лучшая форма, лучший паек, высокое денежное довольствие. Женщины их очень любят.

– И они любят женщин. У них это взаимно.

– Эх, жаль, что я не летчик! Представляешь, какого это – управлять боевой машиной! Хотел бы я сидеть за штурвалом!.. – воодушевленно продолжал говорить Анатолий, глядя на потолок блиндажа. – Лететь над землей, оставляя в небе след, что растворится в небесах, или слиться с великим и непостижимым, бросив к чертовой матери свою жизнь, пикируя на немецкую сволочь!

– Не надо мне тут сказки рассказывать. Ты просто коньяк хочешь, вместо водки.

– Герой Советского Союза Морозов Анатолий Андреевич, – мечтательно произнес юноша. – Красиво звучит, правда?

– Красиво, – ответил Константин. – Главное, чтобы не посмертно.

Морозов закатил глаза, а Воскресенский тихо рассмеялся, покачав головой, и посмотрел на свои карманные часы. Через час, когда вернется Алексей, которому он разрешил помочь другому отделению похоронить тела солдат, сражавшихся в этом районе пару месяцев назад, нужно будет проверить состояние оружия и подготовить всех к утреннему наступлению, но пока у него было свободное время, сержант решил написать письмо своей невесте.

Люба послала ему много теплых и добрых слов, но в ответ получила только молчание, отчего Константин устыдил себя и сильно разозлился на себя за невнимательность к любимой девушке. Но как же приятно ему было осознавать, что невеста все еще думает о нем, что он не стал для нее чужим и что она смогла пробудить в нем те же нежные чувства, что и раньше. Эти мысли вдохнули в командира уверенность и надежду, что однажды они встретятся вновь и смогут заполнить пустоту в сердцах друг друга, обретя настоящее счастье.

Немного подумав над содержанием своего письма, он принял удобную позу и принялся красиво выводить на тетрадном листе:

«Любушка!

Прости меня, если ты подумала, что я забыл о тебе или нашел себе фронтовую жену – все это женские глупости. В свое оправдание хочу сказать, что я никому не писал писем, потому что у меня не было ни одной свободной минуты с того момента, как мы выгрузились в Коломне, затем перебазировались в Зарайск и оттуда эшелонами отправлялись на фронт через Ярославль.

Ты в прошлом письме спросила, не заболел ли я. Спешу ответить: единственным моим недугом является сильнейшая тоска по тебе. В остальном жив-здоров. Передай большой привет штурману Леночке и поблагодари её за присланный сахар (интересно, где она его раздобыла?). Здесь без сладостей нам действительно приходится несладко.

Большое спасибо, милые подруги, за ваши нежные чувства к нам! Напишите, в чем нуждаетесь, я тоже вам что-нибудь вышлю. Только не смей утаивать о своих нуждах, Люба! Я бы отдал своей ненаглядной невесте все вокруг, если бы оно мне принадлежало. Ничего для тебя не жалко!

Ты сетовала на тяжелые сапоги, в которых неудобно танцевать под старый патефон, и говорила, что неудачно сделали укладку для фотографии – не переживай. Даже будь твои волосы такими же коротко остриженными, как у меня, я все равно считаю и буду считать тебя прекраснейшей женщиной на всем белом свете! А когда ненавистная зараза будет побеждена окончательно, мы обязательно купим тебе изящные туфли, легкое нарядное платьице и все-все, что твоей душе угодно. Честное слово! Потом будем сидеть вдвоем на крылечке нашего деревенского домика под ласковым солнцем и вместе прочитаем все книги, которые сейчас читаем порознь.

Ты говоришь, что о своей работе можешь рассказать на много листов… Пиши обязательно! Весточки и посылки от тебя – единственное, что спасает меня этой холодной зимой. Ты же знаешь… Отец погиб. Я остался совсем один.

Иван Матвеевич дал мне указание: «Говори что-то настолько особенное, что смогло бы порадовать и успокоить близких». Он умный человек, умеет правильно и в нужный момент согреть словом. Меня такому не научили, поэтому я даже не знаю, что тебе такого обнадеживающего написать.

Недоедаю, недосыпаю, получаю жалованье – все одно и тоже, радует только, что товарищи живы и сидят со мной в блиндаже. Толя безобразничает, иногда дерзит, зато боя он нисколько не боится, и я точно уверен, что его не отправят в штрафроту с пометкой: «Трус и паникер». С Герой мы часто вспоминаем Зимнюю войну. Сейчас, к сожалению, в силу некоторых обстоятельств он стал довольно угрюмым и неразговорчивым. Я делаю все возможное, чтобы подбодрить его, но ничего не получается.

А Лешка наш… Все окружающие так любят Хрусталева за сердечность, мягкость характера, за светлую печаль на лице и безмерную доброту. Мне бы очень не хотелось пускать мальчишку в гущу кровавых событий, но от меня ничего не зависит, хотя я оберегаю его, как могу.

Утром мы перейдем в наступление.

Сегодня был у бледного командира взвода, доложил обо всех проблемах, а когда я вышел от него и пошел в сторону нашего блиндажа, у меня на сердце стало так тяжело, что даже пришлось согнуться. Признаться честно, предчувствия тревожат меня, и я не стану притворяться, будто все спокойно. Нет, дело вовсе не в страхе перед самим боем. Судьба распорядилась так, значит, будем действовать соответственно обстоятельствам. Возможно, вскоре увидишь меня и ребят в каком-нибудь издании – нас недавно запечатлели на фотоснимке.

Любаша… Береги себя, пожалуйста. Ты же у меня такая хрупкая (не обижайся!). Не ищи смерти, которая отличалась бы от других смертей. Не лезь в пекло артиллерии. Ты говоришь, что пули тебя не возьмут, а для прожекторов ты невидима, но это не так. Фортуна не любит играть с одним человеком очень долго. Если я перестану отвечать на письма и ты, моя хорошая, останешься одна, то не дай летчикам одурманить тебе голову. Им же только красивых женщина подавай! Они, может быть, элита армии, но в личном общении почти все – хлыщи и пижоны, как моряки!

Передавай своей маме и моему шурину Сашке привет. Скажи, что обязательно привезу ему трофейные немецкие часы, как договаривались! Обнимаю и целую тебя! Обещаю, что буду писать так часто, как это будет возможно.

Твой любимый и будущий муж

Костя».

Воскресенский вертел в руках письмо от Любы и глупо улыбался, когда в блиндаж, отряхиваясь от снега, вошел Георгий Иосифович и молчаливо всем кивнул.

Ефрейтор был рослым, широкоплечим мужчиной тридцати лет, имевшим крупное лицо, на котором сильно выделялись нос с горбинкой и темные глаза под полузакрытыми веками с длинными, густыми ресницами. Словом, не зная его имени и глядя на него, не возникало никаких сомнений, что в нем течет грузинская кровь. Взгляд Георгия был пронзительным и тяжелым, речь отличалась эмоциональностью, а у окружающих он имел репутацию сильного и волевого человека, любившим поиграть «Шах-бой». Однако в последнее время он пребывал в тишине и одиночестве, стоял возле землянки, о чем-то думал, почти не спал и был очень переутомлен, что злило Воскресенского, который беспокоился о его самочувствии.

– Товарищ Капанадзе! Неужели пришло время сменять часовых? – весело обратился Константин к угрюмому подчиненному, севшему на нары напротив Анатолия. – Доложите обстановку снаружи!

– На улице тихо и очень холодно. Только иногда откуда-то издалека доносятся взрывы, стрельба. Самолеты летают… Ничего нового, – пропыхтел Георгий. – Кстати, слышали, во втором отделении кто-то подрался. Интересно, что случилось?

– Да все то же – из-за женщины или денег, – ответил Морозов и махнул рукой, а затем посмотрел на улыбающегося Воскресенского и прибавил: – Хоть кто-то довольный в этой богадельне и не думает о завтрашнем дне. Счастливый человек!

– А что о нем думать? Все и так известно, – флегматично ответил Константин, складывая треугольником свое письмо. – Артиллерийская подготовка начнется завтра утром в половине десятого, после чего мы нанесем удар по гитлеровцам с левого фланга и прорвем оборону на западном берегу реки Волхов. Главное не забывать – этот обороняющийся сброд будет пропускать нас через промежутки между своими узлами сопротивления и, отрезав первый эшелон от последнего, начнет атаковать с тыла и во фланг. Необходимо действовать быстро и решительно, иначе рискуем попасть в ловушку.

– Костя, а как думаешь, разумно ли начинать наступление заранее, когда у нас проблемы с боеприпасами? – негромко спросил Георгий, не отрывая взгляда от пола и нервно перебирая в руках ушанку. – Ведь наша армия еще не успела полностью сосредоточиться… Что говорил командир взвода?

– Считаю, что приказы не обсуждаются, – коротко ответил Константин, с силой сжал зубы, отчего на скулах у него вздулись желваки, а после, нервно откашлявшись, тихо прибавил: – Командир взвода сказал, что если враг побежит, то наше положение не будет представлять опасности, при условии, что поставка оружия не задержится.

В блиндаже повисло тяжелое молчание, прерываемое лишь шмыганьем носа Ивана Матвеевича, только что пришедшего с улицы и устроившегося на нарах рядом с Морозовым.

«Поверили?.. – подумал Константин, нервно постукивая пяткой по доске на полу. – У нас-то не все так плохо, на самом деле… Может, до утра еще успеют все окончательно наладить».

Воскресенский незаметно бросил быстрый взгляд на Георгия. Тот пристально и мрачно смотрел на командира неподвижным взглядом из-под тяжелых кустистых бровей, и, похоже, понимал, что сержант намеренно приврал, стремясь предотвратить ненужную панику среди молодых бойцов накануне предстоящего наступления.

Мысли Константина беспорядочно метались в поисках выхода из надвигающегося тупика еще с того момента, как он ушел от подвыпившего командира взвода Фролова, который проболтался, что армейская артиллерия 2-й Ударной армии вместе с гвардейскими дивизионами еще не прибыла, не сосредоточилась авиация, не прибыл автотранспорт, не накоплены запасы боеприпасов, и имеется напряженное положение с продовольствием, фуражом и горючим. Сержант прекрасно понимал, что дискуссии между товарищами ни к чему хорошему не приведут, потому что все это в конечном итоге закончится очередным изнурительным спором.

Нарастающее беспокойство сдавливало его голову, словно тугой металлический обруч, мешая задуматься о главном – как бы поступил отец, оказавшись в подобной ситуации? Но даже при огромном желании Константин уже никак не мог обратиться к нему с вопросом. Остающиеся в памяти детские воспоминания – рассказы отца о фронтовой службе, строгие наставления, воспитанная с малых лет привычка соблюдать дисциплину и порядок – казались теперь лишь призрачным отголоском безвозвратного прошлого.

– Георгий, ты веришь в приметы? – внезапно спросил Анатолий, очевидно желая переключить внимание ефрейтора на себя. – Например, Иван Матвеевич бережно хранит патрон из первой полученной обоймы.

– Армия должна оставаться эффективной боевой силой, а не зависеть от бессмысленных традиций, ритуалов и суеверий, – процедил сквозь зубы Капанадзе. – Мой паспорт смерти лежит в кармане, фотографий и стихов не ношу, встаю с правой ноги.

– А еще я ношу с собой часы товарища, погибшего в Первой мировой войне, – прибавил Лебедев. – Так что все относительно.

– Ну вот, видишь! Жив наш дед! Только глухой и хромой, – ухмыльнулся Георгий. – Но это уже биологические причины.

– Вы оба привлекаете к себе внимание смерти. Мы погибнем из-за вас…, – тихонько сказал Морозов сощурив глаза. – Не боитесь выстрела по себе не услышать?

– Не боюсь, – жестко ответил Капанадзе и захрустел пальцами. – А что насчет тебя?

Константин перевел взгляд на заерзавшего на своем месте Анатолия, который явно боялся показаться трусом перед взвинченным товарищем и нервничал, вероятно, раздумывая, отшутиться от вопроса или ответить серьезно.

– Страшно мне, – на выдохе ответил юноша и опустил голову. – Я хотел бы снова увидеть свою бабушку, к счастью, она все еще жива.

Капанадзе мгновенно подскочил, схватил юношу за грудки и начал сильно трясти. Морозов попытался нанести ответные удары, но в завязавшуюся драку немедленно вмешались Константин, удержавший Георгия, и Иван Матвеевич, вставший перед Анатолием.

– Слушай, щенок, подохнешь утром под артобстрелом – я лично праздничный стол накрою, понятно!? Замучил всех своими шутками! – кричал ефрейтор, отчаянно пытаясь вырваться из крепких рук командира отделения. – Костя, пусти меня! Дай набить этому негодяю его самодовольную рожу!

– Хватит! – гаркнул Воскресенский, оттолкнув друга к выходу из блиндажа. – Толя не виноват твоей трагедии!

Окинув взглядом всех присутствующих, Капанадзе поправил полушубок, плюнул себе под ноги и вышел на улицу. Константин, несмотря на свою вялость и желание набраться хоть каких-то сил, не мог оставить ссору неразрешенной, поэтому последовал за своим заместителем, предварительно погрозив Морозову кулаком.

Сержант нашел ефрейтора, задумчиво глядевшего в небо и глубоко затягивающегося сигаретой. Он выпускал густые клубы дыма изо рта и носа, иногда закрывал глаза, ловя лицом легкий ветерок, и вздыхал так тяжело, словно все несчастья мира легли на его плечи. Вокруг была только лесная глушь и темная ночь, над головой мерцали звезды, в небе сияла молодая луна, а где-то далеко гудели самолеты, приближаясь к линии фронта.

– Не серчай на Морозова. Что страшного в задиристом нраве? Все его шутки – это отдушина, – дрожащим голосом заговорил Константин, стуча зубами и переминаясь с ноги на ногу, а после спросил: – Гера, скажи прямо, как тебе помочь? Уже несколько суток ты места себе не находишь.

– Сын полка, не знающий своих родителей, никогда не познает горечи их утраты. Ничем ты мне не поможешь, – ответил Капанадзе, не смотря в сторону Воскресенского. – Кто я теперь без дома и родных?

– Ты друг, товарищ, мой названный брат. А дом твой еще держится и за него нужно сражаться, чтобы он выстоял.

Ефрейтор покачал головой, в его глазах мелькнуло отчаяние, но в последнюю секунду он сумел взять себя в руки, и на его лице появилась его обычная холодная усмешка.

– К кому возвращаться с грядущей победой? Никто не пришлет посылки, никто не спросит, как мои дела. Каждый вечер перед сном шепчу: «Мама, если ты слышишь, пришли хоть пару строчек», а она молчит, – откашлявшись, продолжил Георгий. – Впрочем, это все пустое, ты все равно не поймешь… Костя, у нас двое необстрелянных курсантов, толком не умеющих воевать, еле оправившийся старик и нехватка четырех бойцов – вот что должно тебя реально тревожить, а не мое самочувствие.

– Мне их всех расстрелять теперь? – рассерженно ответил уставший сержант. – Вспомни-ка, какими мы сами были при наступлении на Выборг в сороковом году! Как выжили – непонятно! Я свою работу выполняю – даю им знания, умения и навыки в дополнение к уже пройденной усиленной лыжной подготовке в Пугачеве. Что ты еще хочешь?

– Этого недостаточно. Многие не понимают очевидного: лучше послать новичков вперед, чтобы отвлечь гитлеровцев, потому что сейчас их обучение – пустая трата времени.

– Но их же всех поубивают!

– Такие ветераны, как мы с тобой, смогут проникнуть в тыл врага с наименьшими потерями. От нас больше пользы.

– Может, тебе с таким предложением в штаб обратиться? Скажи, что Веденичев без тебя не справляется, глядишь, может до заместителя командира бригады повысят. И вообще, Гера, ты устал и несешь полную ерунду. У нашего соединения хорошая боеспособность! По большей части она сформирована из курсантов военно-пехотных училищ и личного состава подразделений, прибывших из госпиталей.

Внезапно в лесу под чьими-то ногами захрустел ледяной снег, и между деревьями появилась запыхавшаяся фигура, которая вела себя так, словно заблудилась. Воскресенский и Капанадзе схватили оружие и пригнулись.

– Разведка вшивых фрицев? – прошептал Георгий. – Уроды! Они же ненавидят работать по ночам!

– Носится между деревьями, будто потерялся. Сейчас узнаем, кто это, – ответил Константин, следя из окопа за тенью в лесу, а затем надрывно выкрикнул: – А ну, стоять! Руки вверх!

Незнакомец тут же бросился куда-то в сторону и упал в снег, а из блиндажа выбежали Иван Матвеевич с пистолетом-пулеметом в руках и Анатолий, который попытался пойти в атаку и вылезти из окопа, но был схвачен командиром отделения за шиворот и сброшен вниз. Из-за кустарника никто не появлялся, при этом продолжали доноситься возня и приглушенные жалобные звуки.

Сержант хлопнул ладонью по лбу, взглянул на карманные часы, показывающие ровно восемь часов, затем перекинул винтовку обратно через плечо и обратился к озадаченным товарищам:

– Это Алеша заблудился. Он же помогал хоронить найденных неподалеку бойцов, а я, дурная голова, растерялся… Привык, что под Выборгом каждую ночь ходили отряды финских лыжников…

Константин устало выдохнул, мечтая о завершении долгого дня, затем переглянулся со своими подчиненными, приказав им следовать за ним, вылез из окопа и осторожно направился к тому месту, где скрывался Алексей.

– Хрусталев, выходи! Здесь свои! – воскликнул Морозов, проваливаясь в сугробы. – Божий одуванчик!..

Сержант вместе с отделением окружил кустарник и наблюдал, как молодой человек стоял на колене, прижимая к себе ППШ сильно жмурился и едва дышал.

– Лешка, ты чего здесь возишься и не отзываешься? Хоть бы оповестил, что это ты, – весело сказал Воскресенский и присел на корточки. – Шуму поднял, ого-го! Мы даже подумали, что гансы опередили нас и прибыли первыми перед нашим наступлением.

– К-константин Романович!.. Это вы!.. Как же хорошо, – промямлил перепуганный рядовой, смотря на мужчину честными, светлыми глазами на выразительном лице. – Я успел спрятаться. Думал, буду стрелять!.. Так эту дуру заклинило!

– Завтра наступление… Господи, помоги нам всем, – сказал Георгий, махнул рукой на сослуживцев и направился обратно в окоп, пробормотав напоследок в сторону командира отделения: – Хорошая, говорит, боеспособность, тьфу!

Анатолий помог Алексею подняться, радостно хлопнув его по спине, и пошел с ним вслед за Капанадзе. Константин и Иван Матвеевич тем временем остались стоять между молодыми елочками и смотрели им вслед.

Лебедев что-то спросил, но мысли сержанта о том, что сегодня он, возможно, в последний раз видит своих товарищей, заглушили голос старика. Да и что сержант мог бы ему сейчас ответить? Что можно было сказать друг другу, когда все, что им, возможно, предстояло сделать, – это умереть ранним, безрадостным утром седьмого января?

Константин хотел бы на всякий случай попрощаться с ребятами, поделиться с ними своими сомнениями и переживаниями, услышать напутствия Ивана Матвеевича, молитвы Алексея, ворчливые речи Георгия и забавные деревенские байки Анатолия, чей смех неизменно наполнял душу теплом и спокойствием, ведь каждая лишняя секунда, проведенная рядом с его товарищами, приносила счастье, без которого все остальное теряло ценность. Однако он понимал, что отделение нуждается в последних минутах покоя, чтобы подготовиться к неизбежному испытанию и осмыслить собственную жизнь перед тем, как беспощадная дорога войны поглотит каждого из них, поэтому Константин принял решение никому не докучать разговорами и позволить каждому провести оставшееся время в тишине и собственных мыслях.

– Я не могу смотреть на старые фотографии, – неожиданно подал голос Лебедев, не оставляя Константина одного на морозе. – Не знаю почему, наверное, потому что ищешь живых людей, а находишь одни лишь воспоминания… Молодые парни, друзья, братья стояли рядом со мной. Казалось, впереди у них целая жизнь. Была.

– В строю остаются те, кому помогают держаться за жизнь, – с нарочитой уверенностью и спокойствием в голосе отозвался Воскресенский, вымученно растянув губы в широкой улыбке. – Я понимаю, к чему вы клоните, Иван Матвеевич, но не путайте черную полосу с концом дороги. Отряд вернется без потерь.

Старик горько улыбнулся, слегка наклонив голову и прищурив один глаз, словно догадывался, какой мрачный монолог проговаривал внутри себя Константин, а затем, переведя взгляд на глубокое темное небо, загадочно произнес:

– Отделение, сынок, отделение…

ГЛАВА 3

10 января 1942 г.

– Есть кто живой из стрелковых батальонов!? – кричал Константин, бегая среди палаток и заглядывая в лица каждого, кого несли на носилках. – Кто из взвода Фролова!?

Голос Воскресенского потонул в тяжелой мелодии жизни, которая состояла из жалобных стонов и предсмертных хрипов, тяжелого дыхания, плача врачей и душераздирающих криков раненых солдат, которых удалось донести до полевого медпункта батальона.

Изможденные рядовые с окровавленными повязками на головах, офицеры землистого цвета, на лицах которых перестали таять падавшие с неба снежинки, политруки, лежавшие на мерзлой земле в полушубках с красными пятнами, и страшный хаос вокруг, из которого иногда доносилась хриплая ругань командиров, – все это создавало почти невыносимое впечатление чудовищной катастрофы.

Сержант долго искал своих подчиненных, но так никого и не смог найти. Глядя на пехоту, которая черными точками пала на реке от мощного огня немецкой артиллерии, расположенной на высоком западном берегу, сердце Константина болезненно сжалось от мучительной мысли, что, возможно, прямо сейчас его товарищи лежат на ледяной глади Волхова, покинутые всеми, возможно, еще живые, но отрезанные от своей части, истекающие кровью и тщетно ожидающие помощи, а он бессилен что-либо предпринять отсюда, издалека.

В этот момент Воскресенский предпочел бы точно убедиться, что все погибли, нежели находиться в мучительной неопределенности и терзаться догадками о судьбе отделения – живы ли ребята или нет. Ведь пока оставалась хоть малейшая надежда, невозможно было не обманываться, воображая, будто кого-то из товарищей просто отправили в иной госпиталь, скажем, в Аракчеевские казармы села Селищи.

Отчетливо послышались рыдания, переходящие в звериный вой от непомерного горя. Константин огляделся и увидел, что в нескольких домах от него лежит труп мужчины, занесенный снегом, а рядом с ним на коленях стоит молодой человек, залитый слезами, и отчаянно колотит по земле красным кулаком.

Воскресенский полагал, что после Зимней войны и виденного им кошмара он стал воспринимать смерть незнакомых солдат более отстраненно и цинично – гибель посторонних воспринималась им скорее как неизбежность, чем как личная утрата. Сегодня же он впервые осознал, что еще не утратил способность сострадать вместе с людьми, скорбящими по своим близким и друзьям.

– Это наш политрук лежит, а рядом с ним сидит его брат, – донеслось до Константина. – Хороший парень был. Убили на моих глазах.

Немного левее сержанта на деревянных ящиках сидели двое молодых, но уже преждевременно поседевших стрелков и невозмутимо раскуривали самокрутку. У одного был разбит нос и перевязана нога выше колена, а другому надели повязку-косынку на руку, а подбородок и нижняя челюсть были забинтованы. От них сильно пахло спиртом, и Константин не мог понять, исходил ли этот запах от ран, обработанных врачами, или мужчины уже успели заложить за воротник, чтобы успокоиться после боя.

– А как убили? – еле выговорил контуженный солдат с покалеченной рукой. – Ничего не помню, что было вокруг…

– Мне ногу перебило, я в снег упал и лежу. Не могу от боли пошевелиться, – ответил второй, глядя прищуренными глазами в сторону реки. – Виноградов подполз ко мне, говорит: «Васильев, бери автомат в руки и вперед!». Я отшутился, сказав, что он требует идти вперед, но не говорит: «За мной!». Политрук только успел открыть рот, чтобы ответить, как ему тут же снесло половину головы. Его брат не в себе. Он притащил труп сюда и требовал, чтобы им обоим оказали медицинскую помощь.

Воскресенский тихо подошел к рядовым. Увидев перед собой сержанта, они сразу же поздоровались с ним и даже попытались встать, но из-за полученных ранений ничего не смогли сделать.

– Сидите, сидите! Куда же вы встаете! – сочувственно воскликнул Константин. – Еще бы челом бить начали при таких ранах! Вы из какого подразделения?

– Мы из роты автоматчиков, – сказал мужчина, притрагиваясь к разбитому носу, будто проверяя, болит он или уже перестал.

– Не слышали, есть тут кто-то из второго батальона?

– Здесь столько людей… Кто они и откуда, неизвестно. Если никто не отзывается, вероятно, ваших товарищей здесь нет.

Сержант резко топнул ногой, словно отказываясь смириться с мыслью о гибели своих подчинённых, и собирался возразить солдатам, но позади него раздался измученный женский голос: