Костяной пастух

Сапог был левый. У пятки он разошёлся, и через щель просвечивала трава, которой его набили изнутри. Рядом лежал маленький обломок коры.

— Знаете человека с таким именем? — спросил Антон у отца.

Тот кивнул не сразу.

— Знал.

— Фамилия?

— Корсаков. Мирон Алексеевич.

Мать переставила сумку к другой ноге. Тихон посмотрел на неё: она тоже слушала так, будто слышала это имя впервые.

— Где живёт?

— Нигде уже. Пропал он. Давно.

— Насколько давно?

Отец сунул свободную руку глубже в карман.

— В девяносто восьмом.

Антон поднял глаза от сапога.

— Родственники здесь остались?

— Мать умерла. Сестра уехала. Где она, я не знаю.

— Сапог его узнаёте?

— Нет. Обувь как обувь. Имя только.

Отец произнёс последнюю фразу отчётливо, и Тихон вдруг вспомнил, как в детстве нечаянно попал камнем в стекло теплицы. Потом объяснял матери, что бросал вообще в другую сторону, в доску, просто отскочило. Каждое слово было правдой, но если поставить их рядом, выходило, будто камень нашёл стекло сам.

Антон спросил, что отец может рассказать об исчезновении. Савелий посмотрел на сына и жену, потом на полицейского.

— Не здесь бы.

— Давайте выйдем.

Тихон хотел пойти следом, но Антон попросил пока отойти к машинам вместе с матерью. Внутри оставаться не стоило: ещё предстояло проверить боковую часть двора. Лариса не стала спорить. Подобрала свой фонарь, осветила место возле сумки, не забыла ли что-нибудь, и направилась к воротам.

Олега уже увезли. Его машина стояла закрытая, без водителя; на мокром капоте отражались фары другой машины. Наташа уехала с теми, кто её привёз, обещав забрать автомобиль мужа позже. Медицинские сумки, одеяла, голоса исчезли почти одновременно. От двора, где только что находилось столько людей, остались низкая крыша и обломанная ограда.

Мать прислонилась к стойке навеса снаружи. Тихон подошёл к ней.

— Ты знаешь про этого Корсакова?

— Савелий рассказывал, что у них тогда двое не вернулись. Про одного я знала: Риммин брат.

— А второй?

— Теперь знаю, как звали.

Тихон с детства слышал про отцовскую вылазку, после которой дядя Валера долго ходил на костылях. Обычно рассказывали, как Савелий тащил его, как заночевали в лесу, как потом искали дорогу. Валерий, когда выпивал, начинал с этой истории и быстро перескакивал к тому, что Савка мужик надёжный, с таким не пропадёшь. Подробности Тихону в детстве были неинтересны: ему больше нравилось трогать длинный рубец на Валериной ноге. Позже трогать стало неловко, а спрашивать он так и не научился.

— Паша, — сказала мать. — Римминого брата Пашей звали. Шестнадцать лет ему было.

Тихон посветил на колею, где в лужах ещё стоял пар от машин. Ему самому в шестнадцать отец не разрешал брать лодку без спроса.

Из-за ограды вернулся второй полицейский. Сказал Антону, что за пристройкой нашли пролом в досках дальнего забора, а дальше следы теряются в траве. Тихон услышал это, потому что тот говорил громко, перекрывая двигатель. Место, откуда можно было уйти, нашлось сразу; никакой запертой ловушки для того, кто ходил нормально, здесь не было.

Отец с Антоном подошли к наружной стене. Савелий показывал царапины под отверстием и узкие отпечатки возле нижнего венца. Антон слушал, потом посветил выше, на край крыши.

Тихон тоже поднял свой фонарь. Луч упёрся в почерневшие торцы досок, прошёл дальше по выступающей поперечной балке. Под ней остался неровный серый мазок.

Он сначала подумал, что там расплющили ком глины, очищая инструмент. Затем увидел пять округлых пятен по одному краю.

— Посмотрите наверху, — сказал он.

Отец поднял голову.

— Где?

— У меня свет. Снизу на балке.

Антон направил туда свой фонарь, и серый мазок стал похож на человеческую ступню. Узкая пятка, перемычка, широкая передняя часть. Большой палец отпечатался отдельно. Остальные сливались в грязную дугу, но их всё равно можно было сосчитать.

След находился на нижней стороне балки.

Тихон подошёл ближе, не заходя под навес. Он доставал до этой балки рукой только в прыжке — знал, потому что прошлым летом помогал отцу вытаскивать отсюда оставшиеся поддоны и цеплялся за неё, подтягиваясь. Отец тогда велел слезть: дерево старое, не хватало ещё голову разбить.

— Ногой туда упирались, — сказал Тихон.

Никто не ответил.

Антон переменил угол света. След не исчез. На древесине возле большого пальца виднелась небольшая щепка, загнутая наружу.

— Можно было повиснуть, — продолжил Тихон. — Сверху ухватиться, а ноги сюда. Если подтянуться.

Отец взглянул на него, и Тихон замолчал. Не из-за запрета: ему показалось, что отец очень хочет услышать продолжение этого объяснения и ждёт, чтобы сын придумал ещё что-нибудь.

Антон сделал несколько снимков. Попросил больше не подходить к стене и к следам на земле, после чего отправил их к матери. Сам с напарником пошёл проверять пустое помещение.

— Наверное, кто-то лазил, — сказал Тихон, когда они отошли. — Тут же разбирают всё понемногу.

— Босиком? — спросила Лариса.

— Может, давно.

Она ничего не ответила. Отец смотрел поверх ограды в темноту, где был пролом.

Звякнул Тихонов телефон. Ася прислала фотографию стены с тремя полосами краски — серой, светло-зелёной и какой-то жёлтой, как остывшая горчица. Под ней написала: «Скажи, что средняя. Я всё равно уже открыла банку».

Тихон несколько секунд смотрел на экран, не понимая, что от него нужно. Потом вспомнил: она собиралась подкрасить стену возле стола в комнате, которую пока снимала одна. Обещала прислать варианты, он обещал ответить до того, как она ляжет спать.

Он написал: «Средняя».

Она ответила почти сразу: «Умный».

Тихон отошёл на несколько шагов и позвонил. Не стал включать камеру.

— Я действительно среднюю выбрал.

— Конечно. Ты даже увеличил фотографию.

Он хотел улыбнуться и понял, что не получается.

— Ась, тут людей нашли. В старом дворе.

На другом конце что-то стукнуло. Она положила инструмент или банку; он не понял что.

— Живых?

— Да. Троих. Увезли уже.

— Ты где сейчас?

— Здесь. С родителями. Полиция ещё.

— Ты сам целый?

— Целый. Я не с ними был, мы нашли.

Ася помолчала.

— Голос у тебя такой. Ты раньше сразу бы сказал, если не целый?

— Сейчас сказал бы.

— Ну ладно. Когда домой придёшь, напиши.

Она не стала расспрашивать про пострадавших, и от этого Тихону захотелось рассказать всё — как Олег просил держать телефон, как Аркадий двигался прямо на него и плакал. Он начал с соседа, но слова получились такими, словно тот просто упал и ему помогли подняться.

— Не получается объяснить, — сказал Тихон.

— Потом. Ты сам-то понял?

— Нет.

— Тогда потом.

Он спросил, сильно ли пахнет краска. Ася сказала, что уже открыла окно, но долго не продержит: холодно, и одна простыня ещё сохнет на верёвке. Нужно было переставить сушилку, отмыть валик, закончить обычный вечер. Тихон слушал и жалел, что не находится там, где можно просто помочь с сушилкой.

После разговора он вернулся к родителям. Мать рассматривала ключи Кедровых, отыскивая нужный по насечке на головке. Отец куртку не застёгивал, хотя стоял на ветру.

— Пойдёмте, — сказал Тихон.

Лариса посмотрела на мужа.

— Ты что Антону рассказал?

— Что знал Мирона. И где пропал.

— Где?

— За старым вырубом. Я потом покажу.

— Я не дорогу спрашиваю.

Тихон ожидал, что отец рассердится. Но Савелий только провёл большим пальцем по нижней губе и поморщился, вспомнив про ранку.

— Мы тогда там ночевали. В сторожке. Не все вышли.

Мать долго смотрела на него. Потом поправила ручку сумки и сказала:

— Дома договорим.

Антон вернулся из двора. Они с напарником никого не нашли. Сказал об этом коротко, без облегчения, ещё раз записал телефоны и попросил не ходить ночью искать того человека самим. Отец хотел что-то добавить, но Антон опередил:

— Если вспомните, что может помочь, звоните сразу. До утра ждать не нужно.

Савелий кивнул.

Они пошли втроём. Тихон держался возле матери, потому что она устала и на неровной колее ставила ногу осторожнее, чем обычно. Отец шёл с другой стороны, направляя свет вперёд. Никто не предлагал срезать дорогу через дворы.

У Кедровых Лариса открыла калитку, потом сени. На столике у окна лежали очки Аркадия и раскрытая газета. Тихон увидел телефон, подключённый к зарядке: маленький зелёный огонёк горел возле разъёма. Сосед, наверное, собирался зайти за досками и вернуться к ужину. Даже очки не взял.

Савелий остался у наружной двери. Мать закрыла кухонную форточку, проверила плиту и вернулась в сени. Пока она доставала ключ, отец спросил:

— Зина потом позвонит?

— Обещала.

— Скажи, что ступень я сделаю. Завтра.

Лариса посмотрела на его ботинки, стоявшие как раз на расколотой доске.

— Сделай сначала.

Она погасила свет и заперла дом. Тихон подождал на крыльце, пока родители выйдут за калитку, затем осторожно нажал ногой на треснувшую ступень. Доска прогнулась. Ему захотелось прямо сейчас принести ту, которую они отрезали, и заменить, чтобы утром хоть это было готово. Он уже открыл рот, но увидел, как мать идёт впереди, чуть ссутулившись под сумкой, и промолчал. Можно было вернуться утром.

Дома первым делом написали Асе, что дошли, — вернее, написал Тихон, стоя посреди сеней в мокрой обуви. Мать ушла на кухню. Отец вымыл руки, долго тёр ногти щёткой и, не вытираясь, достал телефон.

— Валера спит? — спросила Лариса.

— Не знаю.

— Почти ночь уже.

Савелий набрал номер. Тихон снимал ботинки, прижимая пятку одного носком другого, и слушал длинные гудки.

Валерий ответил. Отец сказал ему, что Аркадия нашли, и попросил завтра зайти. Помедлил, глядя на чёрное кухонное окно, потом добавил:

— Сапог тут был. С именем.

Отец отвернулся, и Тихон не разобрал ответа. Слышал только, что Валерий что-то переспросил.

— Мирон, — сказал отец. — Написано «Мирон».

Он выслушал ответ и убрал телефон от уха, не отключая. Посмотрел на экран, словно разговор оборвался.

— Что? — спросила Лариса.

Отец снова поднёс трубку к уху.

— Откуда ты знаешь, что левый?

Глава 5. Та осень

— Я его в пятницу видел, — ответил Валерий. — Сапог этот. Когда доски грузил.

Савелий прижал телефон крепче.

— Где?

— Возле ворот валялся. Я сперва подумал, мой старый. У меня такие были, с красной полоской наверху. Взял, а там имя.

— И ты не сказал?

— Кому сказать? Тебе позвонить, что резинку рваную нашёл?

За Савелиевой спиной работал кран. Лариса мыла чашку, хотя чистые стояли на полке. Он посмотрел на сына: Тихон сидел в сенях, стягивая мокрый носок. Кожа на пятке была белой, сморщенной.

— Ты там кого-нибудь встретил?

— Нет. Я ж тебе говорил, никто не разбирал в тот день. Сложено уже было.

— А сапог куда дел?

— Под лавку сунул. Чтоб не спотыкаться.

Савелий закрыл глаза. Следовало спросить ещё что-то, но он не мог выбрать вопрос. В пятницу у ворот уже лежала вещь с Мироновым именем. В пятницу они с Тихоном покупали петли, ругались из-за того, что сын забыл измерить ширину скобы, и потом ели горячие пирожки прямо в машине, обжигаясь капустой. Савелий жаловался на цену; Тихон сказал, что за такую цену капусту можно было бы остудить.

— Слышь, — произнёс Валерий. — А что там случилось-то? Говорят, троих нашли.

— Нашли.

— Били их?

Савелий смотрел на распухшую кожу возле ногтя. Из ранки сочилась прозрачная жидкость.

— Не могли встать.

Валерий молчал так долго, что пришлось переспросить, слышит ли он.

— Слышу. Ты не уходи никуда. Я утром приду.

— Антону расскажи про пятницу. Полицейскому. Номер сейчас пришлю.

— Расскажу.

— Не потом. Сейчас позвони.

Валерий выдохнул в трубку, но спорить не стал. Савелий отправил ему номер Щеглова, сохранённый после разговора у двора, и положил телефон на стол. Тут же взял снова: на экране появилась серая капля, вода с его пальцев. Он вытер её о футболку.

— Он видел сапог вчера, — сказал Савелий жене. — Сам под лавку убрал.

Лариса выключила воду.

— А ты раньше такой видел?

— Были у Мирона похожие.

— Похожие или те?

— Не знаю. Двадцать семь лет, Лара. Резина бы рассыпалась.

— Ты на резину так посмотрел?

Савелий сел. Стул стоял не там, где обычно; пришлось подвинуть его вместе с собой, и ножки громко царапнули пол.

— Тряпка эта, — сказал он. — С именем. У него была. Римма подписывала.

Лариса поставила чашку на стол.

— Римма знает, что вы нашли?

— Нет ещё.

— Позвони ей.

— Утром. Сейчас зачем пугать?

Жена посмотрела на него, и он понял, как это прозвучало. Валерия будить можно. Говорить с полицейским среди ночи можно. А Римму, которая двадцать семь лет не спрашивала лишнего, пусть пока не тревожат.

— Я сам с ней поговорю, — сказал он.

— Я и прошу тебя самого.

Тихон вошёл на кухню босиком, с носками в руке. Спросил, можно ли ему в душ, и мать кивнула. Она даже не велела убрать грязные вещи в таз. Сын оглянулся у двери, потом всё-таки ушёл.

Савелий нашёл Риммин номер. Она ответила сонно, но после первых двух фраз перестала переспрашивать. Сказала, что придёт завтра к Ларисе. Он попробовал объяснить, что пока неизвестно, чья вещь, что имя мог написать кто угодно.

— Ты мне это для чего говоришь? — спросила Римма.

— Чтоб не думала раньше времени.

Она помолчала.

— Я утром буду.

Закончив разговор, Савелий положил телефон экраном вниз. Лариса сидела напротив, и ему некуда было смотреть, кроме как на неё или на собственные руки.

— Что там тогда произошло? — спросила она.

Он мог снова рассказать про дождь. Про раненую ногу Валерия, про то, как они с Риммой тащили его до дороги. Всё это было. За двадцать семь лет настоящие подробности легли так плотно, что между ними почти не оставалось места для двери.

Дверь он помнил отдельно.

Не стал её открывать в разговоре и сейчас.

— Мы пошли за клюквой, — сказал Савелий. — Впятером. Паша увяз, пока выбирались, стемнело. Пришлось остаться в сторожке.

— А дальше?

Савелий провёл ладонью по столешнице. Возле локтя высохла капля чая, оставив липкий край.

— Дай мне до утра, Лара.

Она отодвинула чашку.

— Я тебя слушать могу и ночью.

— Знаю.

Лариса не сказала больше ни слова. Он услышал, как в ванной пустили воду, как Тихон уронил на пол что-то лёгкое и пластиковое. Собственный дом был полон звуков, которые ничего от Савелия не требовали. Он оставался за столом, пока жена убирала сковороду, оставшуюся после ужина.

* * *

Осенью девяносто восьмого Римма взяла с собой иголку и катушку белых ниток, потому что младший брат снова порвал карман.

Паша стоял возле ворот, отвернув голову, пока она зашивала куртку прямо на нём. В дырке торчал кусок бересты, из которого тот собирался сделать ножны. Ножа у него не было. Мирон обещал дать свой на болоте, если Паша перестанет спрашивать каждые пять минут.

— Почему белыми? — спросил Паша.

— Чтоб видели, какой у тебя карман хороший.

— Он чёрный.

— Теперь нарядный будет.

Савелий заканчивал привязывать к рюкзаку пустые вёдра. Валерий хотел сунуть в одно бутылку, завёрнутую в газету; Савелий отобрал и положил в его собственную сумку.

— Сам и понесёшь.

— Я же на всех.

— Тогда всем и наливай из своей.

Валерий засмеялся. Ему было двадцать шесть, и он относился к Савелиевой серьёзности снисходительно, хотя дорогу спрашивал у него. Мирон обычно шёл последним, подбирая то, что остальные роняли. За это Савелий называл его завхозом; Мирон соглашался, потом при случае возвращал потерянную вещь перед всеми и спрашивал, где расписаться в выдаче.

В тот день он пришёл в сапогах своего дяди. Сапоги были велики и одинаково тёмные, как у половины деревни. У левого сапога надрывался край голенища. Римма, закончив с Пашей, взялась за этот надрыв: прошила его через сложенную вдвое полоску от старой наволочки.

— Надпиши ещё, — попросил Мирон.

— Ты фамилию свою забыл?

— Пока помню. Но к вечеру устану.

Паша достал из кармана ручку. На колпачке белела обгрызенная полоска. Римма хотела написать «Корсаков», но Мирон забрал у неё ручку.

— Имя только. Фамилия длинная.

Буквы он вывел сам, крупные, с кривой последней «Н». Чернила поплыли по ткани. Мирон подул на них, хотя от этого ничего не изменилось, и вернул Паше ручку.

Савелий помнил эту подробность лучше других: написал всё-таки Мирон, не Римма. Только что на кухне он ошибся, и жена не могла его поправить.

Второй сапог оставили без метки. Мирон сказал, что правый найдёт возле левого, если они к вечеру не поссорятся.

Римма спрятала иголку в бумажный свёрток. Паша немедленно засунул в зашитый карман бересту.

До болота дошли к полудню. Над соснами ещё было светлое небо, и первые полчаса никто не жаловался на холод. Ветер пошёл позже, когда они разошлись по кочкам. Савелий видел то Риммин красный платок, то Валерину спину; Мирон и Паша держались ближе к редкому березняку.

Клюква в тот год лежала низко, приходилось раздвигать мокрую траву. Савелий набирал горсть, ссыпал в ведро, снова наклонялся. Через час спина устала, через два он перестал думать о ней. Рядом иногда появлялся Мирон, показывал крупную ягоду или спрашивал, сколько уже набрано. Потом уходил к Паше. Савелию это мешало: вместо того чтобы собирать спокойно, он всё время сравнивал своё ведро с чужим.

Римма набрала больше всех. Закрыв ведро куском ткани, она начала торопить остальных. Паша ещё возился с ножом у берёзки — Мирон всё-таки дал ему свой, и теперь мальчишка подгонял к рукояти берестяной чехол.

— Домой дойдёшь, там закончишь, — сказала сестра.

— Сейчас.

— Слышал? Домой.

Он сделал вид, что не расслышал, и Мирон сам забрал нож. Не сердясь, протянул руку ладонью вверх и ждал, пока Паша вложит рукоять. Тот немного посопротивлялся взглядом, но нож отдал. Мирон убрал его в кожаные ножны у себя на поясе.

К тому времени набежали тучи. Валерий предложил вернуться прежней дорогой, где они оставили на развилке сломанную ветку, но Савелий показал поперёк болота.

— Через гривку короче. Там сухо дальше.

— Ты ходил? — спросил Мирон.

— Ходил.

Он действительно ходил там весной с отцом. Только заходили они с другой стороны, а на болоте несколько низких сосновых островков походили друг на друга. Савелий не считал, что может перепутать: видел впереди нужную высокую сосну с двумя вершинами и был уверен, что помнит её.

Римма подняла ведро обеими руками.

— Если короче, пошли. У меня пальцы уже не сгибаются.

Савелий повёл их за собой. Сначала земля держала хорошо. Потом кочки стали реже; приходилось выбирать, куда поставить ногу, и передавать вёдра через широкие полосы воды. Мирон шёл рядом с Пашей, придерживая за локоть, хотя тот сердился и отдёргивал руку.

Валерий наступил в воду выше края сапога. Выругался, остановился выливать. Савелий ждал его на кочке и смотрел на высокую сосну. Теперь из-за её ствола показалась вторая — оказалось, верхушки принадлежали двум деревьям, стоящим близко. Он понял, что ошибся островком, но не сказал. До сухого оставалось совсем немного. Признание уже ничего не меняло бы, кроме разговоров.

Паша провалился не там, где было темнее всего. Он поставил ногу на ровную светлую траву, и она ушла вниз вместе с ним. Ведро ударилось о кочку, ягоды высыпались. Мальчишка вскрикнул, попытался оттолкнуться другой ногой и сел в воду.

Римма бросила своё ведро и шагнула к нему. Савелий успел схватить её за пояс куртки.

— Стой!

Она дёрнулась так сильно, что он едва не упал следом. Мирон оказался с другой стороны. Лёг на живот, высвободил правую руку из рукава куртки и протянул пустой рукав Паше.

— Держи рукав. Не руку, рукав!

Паша схватил его обеими руками. Голова у него торчала над водой, рот был открыт. Он не кричал, только втягивал воздух короткими рывками.

Савелий отпустил Римму и обошёл их по кочкам к березняку. Сломал длинную сухую ветку. Валерий сначала схватился за другой конец, потом понял, что Савелий несёт её к Мирону, и помог повернуть между стволами.

Мирон уже сползал в сторону провала. Под его животом проступила вода; Паша висел на рукаве, прижимая ткань к подбородку. Римма держала Мирона за пояс, упираясь коленями в сырую траву, и плакала от злости, повторяя брату, чтобы он перестал дёргаться.

Савелий опустил ветку поперёк между двумя кочками. Они с Валерием придавили один конец, Мирон переложил на неё левую руку и смог подтянуться выше. Пашу тянули медленно. Тот пытался помогать, но только сильнее сучил ногами под водой, и Савелий велел ему замереть.

— На меня смотри. Пашка, слышишь? Не вниз.

Мальчишка поднял глаза. На лбу у него приклеилась травинка. Савелий зачем-то запомнил, как она дрожала при каждом вдохе.

Когда Пашу вытащили на траву, один сапог остался в трясине. Римма обняла брата, тут же оттолкнула, чтобы увидеть лицо, и ударила ладонью по мокрому плечу.

— Зачем ты туда полез? Зачем?

— Хватит, — сказал Мирон.

Он сидел рядом, держась за вывернутый рукав. Паша всё ещё сжимал его пальцами. Мирон осторожно разжал одну руку мальчишки, затем вторую.

— Я что, полез? — спросил Паша у сестры. — Я же шёл.

Римма перестала говорить. Поднесла его ладони к своему рту, стала дуть на них. Савелий посмотрел на рассыпанную клюкву: тёмные ягоды лежали и на сухом мху, и в воде, а две плавали у носка потерянного сапога, который ещё можно было различить в провале.

Валерий предложил достать сапог веткой.

— Потом, — сказал Савелий.

— Какое потом? Не вернёмся же.

— Значит, оставь.

Он проверил дорогу к берёзкам, выбирая место для каждого следующего шага. Пашу перевели вдвоём с Мироном; Римма несла его сумку, Валерий собирал оставленные вёдра. За вещами пришлось возвращаться ещё раз. Никто больше не спорил о том, кто набрал больше.

В лесу Савелий велел мальчишке снять мокрую куртку. Тот отказывался: боялся, что на ветру станет холоднее. Мирон снял свою — она промокла спереди, но спина осталась почти сухой — и отдал ему. Сам остался в свитере. Римма выжимала братнину одежду, Валерий разулся и отдал Паше один сухой носок из запасной пары.

Савелий нашёл в сумке пакет, обернул им Пашину стопу поверх носка и перевязал полосой ткани. До жилья в таком виде было не дойти. До сторожки, если он правильно помнил поворот за гривкой, оставалось гораздо ближе.

Мирон выслушал его молча.

— Теперь точно знаешь?

Савелий посмотрел на Римму. Она выжимала воду из рукава и не поднимала головы.

— Знаю. Там печка есть.

— Ты только скажи, если опять не уверен.

— Уверен я.

Мирон проверил узел на Пашиной ноге. Подтянул, подложил край носка под ткань, чтобы не тёрло, и поднялся.

Они вышли к сторожке уже под дождём. Она стояла в стороне от старой просеки, за низким бурьяном. Крыша просела с одного края, но в окне сохранились стёкла. На наружной двери висел засов, отведённый в сторону; поперёк скобы кто-то заткнул маленькую щепку, чтобы железо не сползало.

Савелий первым поднялся на крыльцо и толкнул дверь. Внутри пахло сырым деревом, холодной золой и давно не стиранной одеждой. В сенях под ногами лежала солома, хотя скот сюда водить было незачем. Из комнаты виднелась чёрная печная дверца.