Костяной пастух

А.М. Сунгурский

Костяной пастух

Глава 1. Калитка

Калитка перестала скрипеть, и Савелию это не понравилось.

Он несколько раз открыл её и закрыл, прислушиваясь. Новая петля ходила мягко; нижняя доска больше не задевала землю. Всё было сделано как следует, но из дома теперь нельзя было услышать, что кто-то пришёл. Раньше Лариса ещё с кухни кричала, чтобы заходили, а он успевал положить инструмент прежде, чем гость добирался до навеса.

Тихон стоял с другой стороны и ждал, когда отец отойдёт.

— Ну?

— Чего «ну»?

— Открывается?

Савелий снова потянул калитку на себя. Между стойкой и доской осталась ровная щель. Он сам учил сына оставлять такую: к весне дерево поведёт, и то, что осенью сходилось красиво, придётся строгать под дождём.

— Открывается.

— Тогда пустишь?

У Тихона в обеих руках были старые петли. Ржавчина осыпалась ему на пальцы; на левом запястье темнела полоса от ремешка часов, которые он снял перед работой. Савелий посторонился. Сын прошёл во двор и бросил железо в ведро возле навеса, попав так, что ведро опрокинулось.

— Не надо было снимать обе, — сказал Савелий. — Верхняя ещё ходила.

— Она на одном шурупе держалась.

— Поэтому и ходила.

Тихон выпрямил ведро и засмеялся. Савелий усмехнулся тоже. Можно было ещё объяснить, что хорошую старую петлю жалко выбрасывать из-за одного шурупа, но тогда пришлось бы идти за ней, очищать от земли и показывать, какая она хорошая. Он не пошёл.

День заканчивался рано. В просвете между домами ещё оставалось светлое небо, а под навесом уже приходилось искать вещи на ощупь. Савелий собрал ключи и положил их в ящик, не закрывая крышку: завтра утром понадобятся снова. У Зинаиды Петровны просела ступенька. Он обещал зайти после обеда, потом занялся калиткой и теперь знал, что ещё один вечер она будет выходить из дома боком, наступая на целую половину доски.

— К Кедровым завтра пойдёшь? — спросил Тихон.

— Утром.

— Я сегодня доску отрезал. Под стеной стоит.

Савелий оглянулся. Доска действительно была там, за тремя длинными обрезками. Он её видел, но решил, что сын приготовил для себя.

— Ты размер-то откуда взял?

— Сходил и померил.

— Там нижний брус смотреть надо.

— Она его тоже показала. И сказала, что ты уже две недели собираешься.

Из кухонного окна донёсся стук. Лариса постучала костяшками по стеклу, затем подняла пустую тарелку. Тихон ответил ей вытянутой ладонью — сейчас. Савелий заметил, что сын опять коротко подстригся. Сзади, возле воротника, оставалась тонкая светлая полоска кожи. В прошлый его приезд она была закрыта волосами.

— Шапку надень, — сказал он.

— До крыльца дойду.

Они пошли в дом. У двери Тихон остановился, чтобы вытереть ноги, и Савелий едва не налетел ему в спину. В детстве сын всегда забегал первым, оставляя от порога до кухни тёмные отпечатки; теперь долго тёр ботинки о старый половик, словно это был чужой дом.

Лариса стояла у плиты в форменной безрукавке, которую не успела снять после магазина. На столе лежали её очки и две упаковки батареек. Савелий сразу понял, для кого одна, но жена придвинула её к нему прежде, чем он успел сказать, что прежние ещё работают.

— В большой фонарь. Ты вчера тряс его над ящиком, я видела.

— Контакт отходил.

— Значит, будут ждать контакта.

Она поставила перед ним тарелку с картошкой, а Тихону подала прямо из сковороды. Рыбу пришлось делить: хвостовую часть Лариса оставила себе, две другие разложила мужчинам. Тихон попытался поменяться с ней, но мать придержала его тарелку.

— Я именно этот кусок жарила себе.

— У тебя там одна кожа.

— Вот её и хотела. Ешь, пока отец не начал помогать.

Савелий потянулся за хлебом. Жена посмотрела на его руки, он показал ей обе ладони.

— Мыл.

— Я ничего не сказала.

— Ты посмотрела.

— Так я на тебя иногда смотрю. Можно?

Тихон подавился смешком и отвернулся. Лариса постучала его по спине, хотя он уже махал, что всё хорошо. Савелий отрезал себе хлеб. В кухне пахло жареной рыбой, мокрой тканью безрукавки и яблоками: ведро стояло у батареи, несколько плодов за день успели нагреться. Яблоки привёз Валерий. Выросли они не у него, и Савелий так и не понял, почему сосед весь вечер рассказывал о дереве, с которого их снимали, словно сам его посадил.

На краю стола завибрировал телефон Тихона. Сын посмотрел на экран и улыбнулся ещё до того, как ответил.

— Мы едим, — сказал он. — Нет, всё нормально. Я тебе потом… Да, спросил.

Савелий поднял голову. Тихон слушал, водя пальцем по крошке возле тарелки.

— Спроси сама, он здесь.

Он протянул отцу телефон. Савелий не взял сразу: пальцы были жирными. Вытер их о салфетку, поднёс трубку к уху и услышал Асин голос:

— Здравствуйте, Савелий Ильич. Он говорил вам про шкаф?

— Про какой шкаф?

Тихон закрыл лицо ладонью.

— Для инструментов, — сказала Ася после короткой паузы. — Нам отдают. Только он высокий, а машина небольшая. Тихон сказал, что вы знаете, как снять верх.

— Покажи какой.

— Я фотографию присылала.

Савелий отнял телефон от уха, и сын развернул к нему нужный снимок. На экране стоял узкий серый шкаф с двумя дверцами. Возле него виднелась половина девушки в домашних брюках. Савелий узнал Асю по руке: она носила большие часы, которые всё время съезжали к ладони.

— Это сварной, — сказал он в телефон. — Верх не снимается. Вам его целиком класть надо.

— А если разобрать дверцы?

— Шкаф ниже не станет.

— Да, я уже поняла, как спросила.

Она засмеялась над собой, и Савелий смягчился.

— Померьте высоту. Найдём, на чём перевезти.

— Спасибо. Только не надо вам специально ехать, мы здесь…

Тихон потянулся за телефоном. Савелий отдал его, не дослушав. Некоторое время сын ещё говорил о шкафе, потом вышел в сени. Оттуда донеслось тихое: «Я сам всё сделаю. Не переживай».

Лариса снимала с рыбы мелкие кости и складывала на край тарелки.

— Ты в четверг отвезёшь? — спросила она.

— Кого?

Она посмотрела на дверь сеней.

— Я думал, он до воскресенья.

— В пятницу ему показывают мастерскую. Говорили же.

Савелий помнил разговор. Помнил и пятницу, и человека, который обещал Тихону работу, и то, что сначала его возьмут на пробу. Но все эти сведения до сих пор не сложились в четверг, когда нужно будет положить сыновнюю сумку в машину.

— Шилов ездит. Можно с ним.

— Можно. Я спрашиваю, ты отвезёшь?

Он отделил вилкой кусок рыбы, нашёл в нём кость и положил его обратно на тарелку.

— Отвезу.

Лариса больше ничего не сказала. От этого стало обиднее, чем если бы она начала объяснять, почему надо радоваться. Савелий не собирался удерживать сына. В Турчасове работы по его специальности всё равно не было столько, сколько нужно молодому человеку, желающему снимать жильё и жить с девушкой. Но он успел представить, как они вдвоём доделают мастерскую к зиме, и теперь сердился на то, что никто, кроме него, этой мастерской не видел.

Тихон вернулся, убрал телефон и сел доедать. Лариса спросила его про Асину смену. Он отвечал охотно, с подробностями о людях, которых родители не знали. Оказалось, у Аси есть начальница, которая боится отправлять документы, пока кто-нибудь второй не проверит дату, и сотрудник, постоянно покупающий слишком маленькие перчатки. Савелий слушал, как сын говорит «у нас там», хотя пока ещё жил здесь.

После ужина Лариса пошла переодеваться. Тихон собирал тарелки, а Савелий вставлял новые батарейки в фонарь. Крышка плохо попадала в резьбу. Он нажал сильнее и услышал:

— Перекосил.

— Вижу.

Сын не стал помогать. Отнёс посуду к раковине и включил воду. Савелий открутил крышку, начал заново; теперь она пошла легко.

Фонарь дал резкий белый свет. Луч лёг на дверцу шкафа, высветил старую наклейку под ручкой. Тихон приклеил её ещё в школе: круглая зелёная голова, смысл которой Савелий никогда не знал. Снять наклейку собирались при каждом ремонте, но она пережила и новую мойку, и смену плиты.

Снаружи хлопнула калитка.

Савелий даже обрадовался: всё-таки слышно. Потом понял, что хлопнула она слишком сильно. Так входили, когда не хотели или не могли придерживать створку.

Он уже поднялся, когда в сени вошла Зинаида Петровна.

— Лариса дома?

— Дома. Заходи.

Соседка остановилась на половике. Платок был завязан поверх домашней кофты; из-под него выбивалась одна прядь, которую она то и дело убирала пальцем.

— Аркадий у вас не был?

— Нет.

— И не звонил?

Савелий достал телефон. Пропущенных не было. Он показал экран, хотя Зинаида из сеней всё равно не могла разобрать.

— А что?

— До двора пошёл. Сказал, доски посмотрит. Я думала, к тебе потом зайдёт.

Тихон выключил воду.

— До Нижнего?

— Ну да. Шилов говорил, там под навесом сухие лежат. Отдал хозяин, бери кому надо. Аркаша всё собирался полку в сарае доделать.

Савелий посмотрел в окно. За стеклом отражалась кухня; чтобы увидеть улицу, пришлось поднести ладонь к лицу.

— Давно ушёл?

— Ещё светло было.

— Во сколько?

Она раздражённо провела пальцем по выбившейся пряди.

— Савелий, я на часы не смотрела. Перед новостями. Я ему сказала: на ночь-то зачем? А он — до темноты вернусь.

Лариса вышла из комнаты уже в домашнем свитере. Ничего не спрашивая, подвинула к соседке табурет. Зинаида не села.

— Телефон дома оставил. Заряжаться. Я ему сто раз говорила.

— У Шилова спросим, — сказал Савелий.

Валерий ответил не сразу. В трубке шумел телевизор, потом звук убавили.

— Доски? Да лежат. Я в пятницу забирал. Рыжов сегодня собирался за остатком.

— Аркадия не видел?

— Сегодня нет. А что с ним?

Савелий объяснил. Валерий предложил подъехать, но голос у него был такой, что Савелий спросил, пил ли он.

— За ужином немного.

— Сиди тогда. Мы с Тихоном посмотрим.

— Я пешком могу.

— Пока не надо.

Зинаида слушала, обхватив себя руками. Лариса поставила перед ней чашку, но соседка только коснулась её краешка.

— Вот ведь дурной. Я бы сама доски принесла, если ему так надо.

— Найдём, будешь ругаться, — сказал Савелий.

Он произнёс это привычно, как говорил людям, когда нужно было выходить и делать, а они оставались стоять с испуганным лицом. Зинаида кивнула. Ей явно стало легче, и Савелий ощутил знакомую неловкую тяжесть от того, как быстро она согласилась ждать.

Тихон уже надевал куртку.

— Возьми свой фонарь, — сказал отец.

— Взял.

— Телефон заряжен?

Сын показал экран.

— Всё взял. Пойдём.

Лариса остановила мужа в сенях и поправила ему воротник, завернувшийся внутрь.

— Позвони оттуда. Даже если ничего.

— Позвоню.

На улице пахло дымом и влажной землёй. В доме Кедровых горели оба окна, а дверь сарая была приоткрыта: Зинаида, должно быть, успела заглянуть и туда. Савелий притворил её по дороге. Кошка выскользнула у него между ног и ушла вдоль стены, не оглянувшись.

До Нижнего двора можно было дойти по колее. Летом здесь ещё проезжали за оставшимся железом и досками, потом перестали: хозяин вывез всё, что считал своим, а остальное разрешил разобрать знакомым. Савелий за последний год был там дважды. Ничего хорошего не взял; доски под открытым небом успели почернеть, а крыша над бывшим скотным помещением держалась на честном слове.

Тихон шёл чуть впереди. Луч его фонаря двигался быстро, выхватывая то лужу, то ветку на уровне лица. Савелий светил под ноги. Они миновали последний освещённый двор, и стало слышно, как вода хлюпает в колее после каждого шага.

— Он мог у Рыжова задержаться, — сказал Тихон.

— Мог.

— Там мастерская рядом.

— Сначала здесь посмотрим.

Савелий не хотел говорить, что у Аркадия в последнее время кружилась голова. Зинаида рассказывала Ларисе, та передала ему; сам Аркадий объяснял это очками, которые неправильно подобрали в городе. Он несколько раз обещал сходить ещё раз, но всякий раз находилось другое дело. Сейчас Савелий представлял его лежащим возле досок и сердился на пожилого человека так, словно тот уже сделал всё самое плохое из возможного.

Слева в темноте что-то звякнуло.

Тихон остановился.

— Слышал?

Савелий поднял фонарь. Между деревьями белели тонкие стволы, дальше луч терялся. Ветка над самой колеёй качнулась и задела другую.

— Железо где-нибудь, — сказал он.

Они пошли дальше. Через несколько шагов звук повторился: тихий, сухой, с коротким дрожанием в конце. Савелий почувствовал его раньше, чем успел узнать. Будто кто-то очень легко постучал ногтем по его нижнему зубу.

Он сжал челюсти.

— У тебя зуб заболел? — спросил Тихон.

— Нет.

— Ты остановился.

Савелий заставил себя сделать шаг. Потом ещё один. Впереди показалась крыша Нижнего двора — низкая чёрная полоса под небом. Возле неё стояла машина, и Тихон направил фонарь на номер.

— Рыжова.

Дверца со стороны водителя была закрыта. На сиденье лежала свёрнутая куртка, рядом — пакет из магазина. Савелий посветил в кузов: три доски, мешок с чем-то тяжёлым, бухта верёвки. Машина выглядела так, словно хозяин отошёл на минуту и сейчас вернётся, попросит не светить ему в глаза.

— Олег! — позвал Тихон.

Савелий резко повернулся к сыну. Тот удивился.

— Что?

— Не ори пока.

— Почему?

Ответа у него не было. Он посмотрел на навес, на старую стену, на край ворот. Здесь ничего не могло быть общего с тем местом. Другая постройка, другой лес, до которого ещё надо дойти через заросший участок. Он хорошо помнил, где находилась сторожка. Помнил каждую доску возле двери, хотя много лет старался представлять их только издали.

Тихон двинулся к воротам. Савелий пошёл рядом, удерживая свет на земле. В размокшей колее были следы сапог. Несколько шли от машины, потом среди них появились другие — небольшие круглые углубления, парные, близко друг к другу.

Сын присел.

— Это что?

Савелий наклонил фонарь. В одном углублении отпечатались четыре короткие полоски и ещё одна сбоку. Вода уже заполняла след, но пальцы оставались различимы.

Тихон медленно выпрямился.

— Кто-то упал?

Следующие ладони лежали в грязи дальше. Между ними протянулась широкая смазанная полоса; затем снова виднелись пальцы. Следы уходили под нижний край ворот, где сгнила доска.

Савелий подошёл к створке и потянул за скобу. Ворота не поддались. Он посветил вдоль щели, нашёл проволоку, которой сверху стянули обе половины, и передал фонарь сыну.

— Держи сюда.

Проволока была скручена снаружи. Кто-то сделал это недавно: под пальцами ещё ощущалась чистая поверхность, не тронутая ржавчиной. Савелий начал расправлять концы. Один уколол ему кожу возле ногтя. Он выругался и дёрнул сильнее, отчего вся створка дрогнула.

За воротами послышалось движение.

— Аркадий Матвеевич? — спросил Тихон.

Савелий замер с проволокой в руке.

Изнутри донёсся тяжёлый выдох. Потом кто-то сказал совсем близко, ниже того места, где находилась скоба:

— Тише. Он ещё здесь.

Тихон направил фонарь в нижнюю щель. На мгновение в ней показалась человеческая рука — бледная, испачканная до локтя. Пальцы ухватились за край доски и сразу разжались.

— Кто здесь? — спросил сын.

Савелий уже разматывал проволоку. Кожа возле ногтя саднила, и эта обычная боль помогала продолжать. Нужно было открыть ворота. Просто открыть снаружи, пока человек за ними ещё мог говорить.

Под крышей тихо звякнул колокольчик.

Глава 2. Нижний двор

Последний виток проволоки зацепился за скобу. Савелий отогнул его большим пальцем, почувствовал, как снова разошлась ранка у ногтя, и потянул створку на себя.

Тихон придержал ворота. Отец забрал у него большой фонарь и направил внутрь.

Аркадий Кедров стоял на коленях посреди прохода.

Ладони он широко расставил на земляном полу, голову повернул к свету. На нём была та самая зелёная куртка, в которой он ходил к Савелию за инструментом. Один карман вывернулся, из другого торчал край перчатки. Савелий сперва увидел знакомую одежду и только потом понял, что между её частями что-то не сходится: спина выгнута слишком высоко, локти развёрнуты наружу, а подбородок почти касается груди.

— Аркадий Матвеевич, — сказал Тихон.

Сосед зажмурился.

— Убери свет.

Савелий опустил луч. За Аркадием, ближе к перегородке, ещё двое стояли на четвереньках. Олег Рыжов был без куртки, в тёмной футболке с мокрыми пятнами под мышками. Рядом с ним женщина упиралась в землю одной ладонью, а вторую прижимала к животу. Её длинная кофта волочилась по полу.

Несколько секунд никто не двигался. Савелий слышал, как рядом дышит сын. Потом Тихон поставил свой маленький фонарь на землю у створки и вытащил телефон.

— Я вызываю.

— Вызывай, — ответил отец.

Он сказал это слишком громко. Женщина вздрогнула, и Олег сразу зашептал ей что-то. Савелий поставил фонарь на низкий обломок стены так, чтобы свет шёл поперёк прохода, а не в лица. После этого опустился рядом с Аркадием.

— Что случилось?

Сосед шевельнул губами. Савелий наклонился, но не разобрал ни слова.

— Ты упал?

— Домой, — сказал Аркадий. — Сначала домой.

Он попытался перенести вес на колени и оторвать ладонь от пола. Пальцы поднялись, дрожа, потом вся рука сразу подломилась. Савелий успел подхватить его под плечо.

Аркадий закричал.

Крик вышел коротким, сорванным. Савелий замер, продолжая удерживать соседа, а тот дёргал головой и пытался вернуть ладонь на землю.

— Отпусти. Поставь.

Савелий помог ему снова опереться. Аркадий несколько раз вдохнул сквозь зубы. На нижней губе у него выступила слюна; он втянул её и отвернулся от Савелия, словно стыдился.

— Не тянуть, — сказал Олег из-за его спины. — Я уже пробовал. Не тяните нас.

Тихон отошёл к открытым воротам. Говорил он быстро, но отчётливо: нашёл троих, в сознании, не могут встать, при попытке поднять сильная боль. Потом замолчал, слушая. Савелий услышал название деревни и объяснение, как проехать к бывшему двору. Сын не пытался описать колокольчик. Он перечислял то, что видел, и от этого происходящее на несколько мгновений стало чем-то, для чего за пределами старого сарая существуют слова и люди.

— Здесь ещё кто-нибудь есть? — спросил Савелий.

Аркадий не ответил. Женщина резко посмотрела в тёмную глубину помещения.

Савелий взял фонарь. Свет прошёл по стойлам, пустым кормушкам, по обвалившейся доске, лежавшей через проход. На дальней стене остался круглый держатель для ведра. В нём ничего не было, но тень от железа казалась слишком большой.

— Кого вы боитесь?

Олег облизнул губы.

— Тот, который нас завёл.

— Мужчина?

— Мужчина был.

— Куда ушёл?

Рыжов повернул голову к боковой перегородке. Плечи его при этом остались неподвижны, и Савелий увидел натянутые мышцы на шее. За перегородкой находилась маленькая пристройка. Раньше там держали мешки и сломанные инструменты; окна в ней не было.

Савелий поднялся.

— Не ходи, — произнёс Аркадий.

— Я посмотрю от двери.

— Не надо.

Тихон вернулся к ним, продолжая держать телефон возле уха. Свободной рукой он остановил отца за рукав.

— Спрашивают, есть ли сейчас угроза. Я сказал, что человек мог остаться внутри. Велят нам самим туда не ходить.

Савелий посмотрел на его пальцы, сжимавшие рукав. Сын держал крепко, как держат того, кто уже начал делать глупость и не собирается останавливаться ради объяснения.

— Ладно.

Он отошёл от перегородки. Пока ещё мог отойти сам, просто переставляя ноги. Савелий внезапно почувствовал собственные колени, привычное усилие в бёдрах, напряжение ступни внутри ботинка. Ему пришлось посмотреть на Аркадия, чтобы перестать следить за каждым своим движением.

Тихон закончил разговор и сказал, что сведения передадут нужным службам. Затем набрал Людмилу Ершову. Он знал её номер с детства: мать не раз посылала его к ней за оставленным пакетом или передать деньги на общий заказ. Сейчас Савелию стало неловко от того, что все нужные номера находятся у сына, тогда как он сам ещё не выполнил единственного обещанного звонка.

Вернув большой фонарь на обломок стены, он вышел из сарая и позвонил Ларисе.

— Нашли.

— Живой?

— Живой. Тут ещё Рыжов и женщина.

— Что с ними?

Савелий смотрел на дверцу Олеговой машины. В стекле отражался открытый проём сарая и слабый свет внутри.

— Не могут подняться. Тихон помощь вызвал. Людмиле сейчас говорит.

— Зинаиде сказать?

— Скажи, что нашли. Только сюда её пока не пускай. Здесь…

Он не закончил. В отражении, за его собственным плечом, между створками ворот что-то вытянулось вверх. Савелий резко обернулся.

Тихон стоял у стены с телефоном. Фонарь был направлен на пол. За сыном виднелась пустая часть прохода.

— Что здесь? — спросила Лариса.

— Темно. Люди испуганы. Пусть дома подождёт.

Жена помолчала.

— Я дам ей телефон. Сам скажешь, что живой.

Зинаида взяла трубку не сразу. Савелий слышал, как Лариса повторила ей, что Аркадий найден. Соседка спросила, узнал ли он Савелия, разговаривает ли. Ей нужны были именно эти два ответа. Получив их, она сказала:

— Я сейчас куртку принесу. Он без тёплого ушёл.

— У него куртка есть.

— Зелёная. В ней летом ходит.

Савелий понял, что удерживать её словами бесполезно. Попросил идти с Ларисой, не одной, и остановиться возле машины. Потом вернулся внутрь.

Тихон разговаривал с женщиной. Оказалось, её зовут Надежда Круглова. Она приехала к сестре и пошла искать кошку, которая третий день не появлялась дома. Савелий прежде видел её в магазине, но не знал, местная она или гостья. Сейчас Надежда старалась объяснить, в каком дворе живёт сестра, и сердилась, когда Тихон называл не тот дом.

— С синими рамами. Не с забором. Забор у них всегда серый был.

— Понял. Я ей скажу.

— Скажите, чтобы кошку не искала.

— Вы нашли?

Надежда закрыла глаза.

— Нет. Пусть не ищет.

Тихон посмотрел на отца. Савелий отвёл взгляд к Рыжову.

Олег попытался расстегнуть верхнюю пуговицу на джинсах, но не смог оторвать руку от пола достаточно надолго. Тогда он опустил голову и тихо выругался. Футболка на спине натянулась, открывая полоску кожи над ремнём. Его знобило.

— Куртка в машине, — сказал Савелий.

— Ключи в левом кармане брюк.

Савелий спросил разрешения, достал связку и вышел к машине. В кабине пахло табаком и пролитым кофе. На коврике лежала детская заколка с пластмассовой бабочкой — одна из тех мелочей, которые никто не убирает, потому что каждый думает: другой знает, кому она нужна.

Он взял куртку и маленький плед с заднего сиденья. Под пледом обнаружился пакет с обувью. Савелий не тронул его и закрыл дверцу.

Олег не позволил надеть на себя рукава. Попросил просто накрыть спину, а когда Савелий сделал это, сказал:

— Капюшон накинь. А то сползёт.

Савелий осторожно натянул капюшон ему на голову и расправил куртку вдоль спины. Олег смотрел в сторону, пока работа не закончилась.