Костяной пастух

— Жене позвони, — сказал он.

— Номер дашь?

— Телефон в куртке. В правом кармане. Только не снимай.

Савелий вытащил телефон из кармана. Олег продиктовал код, потом попросил найти Нату. На экране было несколько Наташ, и Савелий показал ему список. Рыжов ткнул подбородком в верхнюю строчку.

— Эта. С сердцем.

Возле имени действительно стояло маленькое красное сердце. Савелий нажал вызов и поднёс телефон к уху Олега. Тот долго молчал после ответа, потом выговорил:

— Я не приеду пока. Тут со мной… случилось.

Савелий отвернулся, но телефон приходилось держать. Он слышал торопливый женский голос, слышал, как Олег обещает потом объяснить и просит не привозить дочь. На последнем слове голос Рыжова сорвался.

— Я сам позвоню. Не надо ей меня сейчас.

Он закончил разговор и кивнул, чтобы телефон убрали. Савелий вернул его в правый карман куртки, лежавшей поверх спины.

Когда он подошёл к Аркадию с пледом, сосед вдруг попросил:

— Зину не веди.

— Она уже идёт. Тёплое несёт.

Аркадий опустил голову так низко, что лоб почти коснулся земли.

— Ну зачем.

— Она волнуется.

— Я знаю.

Савелий накрыл его плечи. Плед оказался узким, не доходил до колен. Он расправил край, убрал попавший под ткань кусок соломы и заметил на шее Аркадия красную полосу. Она шла поперёк, исчезая под воротом, словно кто-то долго держал его за горло верёвкой.

Савелий не стал трогать полосу.

— Кто это сделал?

Аркадий посмотрел на него снизу вверх.

— Ты слышал?

— Что?

— Звон.

Савелий почувствовал, как язык упёрся в нижние зубы. Хотелось провести по ним, проверить, не шатаются ли. Он удержался.

— Где звонило?

— Не знаю. Я всё время голову поворачивал. А он говорил: не туда. Не туда смотришь.

— Кто говорил?

Аркадий глянул на Тихона, потом снова на Савелия.

— Мужик. Я думал, из тех, кто разбирает. Он сказал, хорошие доски внутри.

— Какой мужик?

Сосед попытался ответить и вдруг перестал дышать. Плечи его поднялись, пальцы прижались к земле. Савелий шагнул ближе, но Тихон уже опустился рядом с Аркадием и позвал его по имени.

Из глубины двора пришёл тот же сухой звук.

Надежда вскрикнула. Олег дёрнул головой, пытаясь оглянуться, и всем телом подался к боковой перегородке. Аркадий тоже двинулся — на ладонях и коленях, коротко, почти не поднявшись над землёй. Плед съехал ему на пояс.

— Стойте! — крикнул Тихон.

Аркадий остановился, но только потому, что сын Савелия оказался перед ним. Пальцы соседа скользнули по Тихонову ботинку, словно искали, куда переставить руку. Его лицо было мокрым от слёз.

— Уйди, — прошептал он. — Я тебя задавлю.

Тихон не отошёл. Савелий схватил его за плечо и потянул в сторону, одновременно отступая сам. Аркадий прошёл между ними ещё полшага. Потом звук прекратился.

Надежда лежала на боку и пыталась снова встать на четвереньки. Олег тяжело дышал, неподвижно глядя в стену. Аркадий замер в проходе, вытянув шею.

Никто из троих не смотрел на Савелия.

Внутри боковой пристройки что-то скребнуло по доскам. Медленно, снизу вверх. Савелий взял фонарь и направил на перегородку. Между досками оставались щели, но свет не показал ничего за ними. Скрежет поднялся выше человеческого роста, дошёл до самой крыши и смолк.

— Пап, — сказал Тихон.

Савелий уже отступал к воротам. Ему казалось, что он оставил там слишком мало прохода. Нужно распахнуть вторую створку, дать людям выход, пока можно. Поставив фонарь на прежнее место, он выскочил наружу и отодвинул доску, которой снизу подпирали неподвижную половину ворот.

Тихон вышел следом.

— Что ты делаешь?

— Открываю.

— Они не ходят.

— Открой с этой стороны.

Сын упёрся плечом в дерево. Савелий потянул скобу. Ворота подались, с громким стоном отрывая нижний край от грязи. В помещение вошёл холодный воздух, пахнущий листьями, и Надежда неожиданно засмеялась — коротко, без радости.

— Спасибо, — сказала она. — Только нас через них не надо.

Савелий обернулся.

— Почему?

— Он через них выводит.

Во дворе появились два луча. Лариса шла впереди Зинаиды, неся большую сумку. Соседка торопилась, сжимая у груди свёрнутую куртку. Савелий поднял руку, но она уже увидела свет внутри.

— Аркаша!

Он шагнул ей навстречу. Зинаида ударила его свёртком в плечо — нечаянно, просто отталкивая, — и прошла между створками.

Аркадий повернул голову на её голос. Она остановилась, увидев мужа, и некоторое время стояла совершенно неподвижно. Потом присела возле него на корточки.

— Тебя кто?

— Не знаю, Зина.

— Ударили?

— Не знаю.

Она положила куртку на пол, сняла с него сползший плед и накрыла тёплой вещью. Руки у неё двигались быстро, привычно; только когда она попыталась завести рукав ему под грудь, Аркадий застонал, и Зинаида сразу остановилась.

— Так оставь, — сказал он. — Так хорошо.

— Ты замёрз?

— Уже меньше.

Она кивнула. Глаза у неё были сухие. Савелию почему-то стало страшно именно от этого: соседка, которая могла расплакаться из-за пропавшего котёнка, сидела рядом с мужем, согнутым до земли, и внимательно поправляла ему воротник.

Лариса раскрыла сумку. В ней были пледы, чистое полотенце и бутылка воды. Она посмотрела на Савелия, ожидая объяснения, но он указал на Надежду.

— Ей холодно.

Жена пошла к женщине. Тихон забрал у неё один плед и расстелил перед Надеждиными ладонями. Они не пытались её поднимать. Лариса спросила, может ли она сама чуть передвинуть руки на ткань; Надежда сначала сказала, что не может, потом осторожно попробовала и переставила одну.

Савелий стоял возле ворот, слушая голоса. Обычные слова — «подержи», «не здесь», «так лучше» — складывались в работу, которой можно было заняться. Ему тоже нужно было что-нибудь сделать. Он взял оставшееся полотенце, но так и остался с ним в руках, пока снаружи не раздался новый голос.

Людмила Ершова приехала с соседом на легковой машине. Она вошла без торопливых вопросов, попросила не заграждать проход и присела возле Надежды. Посмотрела на её лицо, заговорила с ней, затем повернулась к двум мужчинам. Савелий ждал, что фельдшер назовёт то, что видит, и после этого станет легче хотя бы потому, что у происходящего есть название.

Людмила ничего не назвала.

Она спросила, когда их нашли, кто пробовал поднимать, не было ли потери сознания. Потом вышла к машине звонить и уточнять уже переданные сведения. Перед уходом велела не распрямлять людям руки и спины силой.

— Я не распрямлял, — сказал Савелий.

Тихон посмотрел на него.

— Подхватил под плечо, — поправился он. — Аркадия. Он закричал, я отпустил.

Людмила кивнула и попросила показать потом, как именно это было. Не стала спорить сейчас.

Савелий положил полотенце на край сумки. Большой фонарь всё ещё стоял на обломке стены, светя поперёк прохода. Он взял его и вышел наружу — встретить тех, кто будет подъезжать, объяснил он Ларисе. Она ответила не сразу, занятая Надеждой.

Во дворе стало заметно светлее от машинных фар. Нижний край крыши, прежде сливавшийся с темнотой, теперь выделялся над стеной. Савелий прошёл вдоль неё, проверяя глазами, не вышел ли кто-нибудь из боковой пристройки. Дверь снаружи отсутствовала. Было только маленькое отверстие под самым скатом, куда человек не пролез бы.

На досках ниже отверстия белели свежие царапины.

Савелий поднял фонарь. Четыре полосы шли почти параллельно, затем сближались. Они начинались выше его головы и тянулись к земле, обрываясь у нижнего венца.

Он перевёл свет на грязь.

Следы стояли рядом со стеной. Узкие, длинные, глубоко вдавленные пятки и почти неразличимые передние края. Савелий опустился на одно колено, не касаясь земли руками. В соседней луже отражался освещённый проём ворот. Он увидел в отражении Тихона, который держал куртку возле Рыжова, и Зинаиду, склонившуюся над мужем.

За их спинами внутри сарая кто-то стоял во весь рост.

Савелий вскочил, развернулся и направил фонарь в ворота. Свет ударил Тихону в лицо.

— Что?

Савелий не ответил. За сыном находилась перегородка, возле неё Олег. Никакой фигуры между стойками не было.

— Пап, ты чего?

Он провёл лучом вдоль стены, под крышей, по земле. Потом опустил фонарь и сказал:

— Отойди оттуда. Ближе к выходу встань.

Тихон не двинулся сразу. Смотрел на отца так же, как несколько часов назад возле исправленной калитки, только улыбки теперь не было.

— Скажи почему.

Савелий посмотрел на лужу. Вода дрожала от его собственных шагов, разбивая свет на полосы.

Из сарая донёсся голос Аркадия:

— Зина, если я опять пойду, ты не держи меня руками.

Глава 3. Ровная спина

Лариса никогда прежде не замечала, как трудно разговаривать с человеком, который смотрит снизу. Приходилось либо приседать, либо наклоняться над ним, и оба движения казались ей неправильными: первое — будто она уговаривала ребёнка, второе — будто собиралась что-то отнять.

Ларисин фонарь лежал возле сумки, освещая ножку скамьи. Она передвинула его ногой, чтобы не наступили, и снова присела к Надежде. Та попросила убрать плед из-под правой ладони. Складка впивалась в кожу.

— Сейчас. Вы чуть приподнимите, сколько сможете.

Женщина пошевелила пальцами.

— Не могу. Я же говорила.

Лариса потянула ткань в сторону, расправляя складку снаружи. Надежда сердито следила за её рукой, потом вдруг сказала:

— Извините. Я на вас зачем-то.

— Давит потому что.

— Вы уже третий раз поправляете.

Лариса не считала. Ей казалось, что они всё время делали одно и то же: укрывали этих троих, переставляли свет, задавали вопросы, на которые никто не мог ответить. Муж стоял снаружи, возле ворот, и звал Тихона к себе. Сын наконец отступил от Рыжова и поднял с земли маленький фонарь. Из-под него на ладонь потекла грязная вода.

— Я сейчас вернусь, — сказал он Надежде.

— Сестре…

— Помню.

Тихон подошёл к матери и вполголоса описал дом. Лариса узнала его сразу.

— Фаина. За поворотом, где рябина у забора. У меня номер есть.

Она позвонила. Фаина взяла не с первого раза, слышно было, как задыхается: уже успела сходить к соседям, потом вернулась проверить, не пришла ли Надя. Лариса сказала, где они, что Надежда разговаривает и рядом Людмила. На вопрос, что случилось, ответила:

— Мы ещё не знаем. Ты оденься тепло. И соседку попроси с тобой побыть, пока мы не скажем, куда её повезут.

— Я приду.

— Тут машины будут подъезжать. Если выйдешь, иди по краю, с фонарём. Только сначала послушай: Надя просила кошку больше не искать.

В трубке стало тихо.

— Нашла её?

— Нет. Не нашла.

Лариса повторила просьбу и, закончив разговор, присела к Надежде. Та слышала всё, хотя голову почти не поднимала.

— Фаина дома. Сейчас соседку позовёт.

Надежда кивнула. Её подбородок дрогнул, и Лариса подумала, что женщина заплачет. Но та только попросила вытереть ей нос. Сама попросила, сердито, словно требовала давно обещанную вещь.

Полотенце лежало на краю сумки. Лариса достала из кармана бумажный платок и поднесла к Надеждиному лицу.

— Я сама, — сказала женщина.

Лариса положила платок ей на ладонь, и Надежда сумела зажать его двумя пальцами. Поднять руку к носу не получилось. Они помолчали; потом Лариса снова взяла платок, и на этот раз Надежда не возразила.

У ворот послышался незнакомый мужской голос. Лариса повернулась, надеясь увидеть носилки, но вошёл полицейский — молодой по сравнению с ними, с мокрыми плечами куртки. Савелий говорил ему что-то, показывая вдоль наружной стены. Полицейский слушал, не останавливаясь, затем попросил мужа подождать.

— Щеглов, Антон Юрьевич, — представился он Людмиле и, опустившись возле Аркадия, назвал себя ещё раз, уже тише. — Вы меня слышите?

— Да слышу я, — ответил Кедров. — Что все про это спрашивают.

Зинаида погладила мужа по затылку. Он поморщился, и она сразу убрала руку.

Антон не стал добиваться рассказа. Спросил, был ли здесь ещё человек и может ли оставаться поблизости. Аркадий смотрел в землю, пока Зинаида не повторила вопрос.

— Был. Не знаю, где он.

— Один?

Сосед долго не отвечал.

— Который разговаривал — один.

Лариса ждала, что полицейский переспросит про остальных. Но он лишь посмотрел в дальнюю часть помещения, поднялся и отошёл к напарнику, оставшемуся снаружи. Они обменялись несколькими фразами. Тот пошёл вдоль ограды; Антон вернулся к Людмиле.

Савелий опять потянул его к воротам.

— Там возле стенки следы. Я не трогал.

— Покажете. Сейчас дайте людям место.

Муж отступил. Лариса видела, что ему трудно стоять без дела, и уже собиралась попросить принести из машины ещё что-нибудь, когда вспомнила: их машины здесь нет, они пришли пешком. Ей просто хотелось вернуть его в привычное положение — занятого, знающего, какой конец держать. От этого сделалось неприятно.

Тихон стоял возле Олега и светил на пол. Он не задавал отцу вопросов. Лариса слышала, как сын спросил «почему», и слышала, что Савелий ему не ответил.

К двору подходили люди. Она узнавала голоса прежде, чем лица, — так всегда было в магазине, когда за спиной у стоящего у прилавка начинали обсуждать, кто последний. Сейчас это сходство злило. Один мужчина просунул телефон между стойкой и открытой створкой, стараясь снять так, чтобы не заходить внутрь.

— Убери, — сказал Рыжов.

Мужчина не расслышал.

— Света мало, я просто…

Лариса встала перед его телефоном.

— Он просит не снимать.

— Да я своим показать. Что тут творится.

— Скажи словами.

Он убрал телефон, но остался возле ворот. Антон попросил его и ещё двоих отойти к повороту: там надо было оставить проезд. Мужчина охотно согласился, как будто всё это время ждал подходящего поручения.

Потом всё начало происходить быстрее. Приехавшие медики разговаривали с Людмилой, подходили к пострадавшим, просили освободить место. Лариса вышла наружу с сумкой. Её колени затекли, и при первом шаге она едва не оступилась. Пришлось ухватиться за стойку.

Савелий оказался рядом.

— Замёрзла?

— Нет.

— Домой бы тебе.

Она посмотрела на него. Он стоял близко, и в свете фар было видно, что губы у него белые, словно он долго сжимал их зубами.

— Здесь Аркадий. Куда я домой?

— С ними уже есть кому.

— А ты?

Он повернул фонарь в руке, направив его на собственные ботинки.

— Я след покажу.

Обычно Лариса понимала, когда муж боялся. Во время болезни матери он бесконечно складывал документы в прозрачную папку; если ему говорили подождать звонка, ставил телефон на зарядку, хотя батарея была почти полной. Тогда он не скрывал страх, просто делал с ним что мог. Сейчас Савелий будто хотел, чтобы она ушла раньше какого-то разговора.

— Ты кого-нибудь здесь видел?

— Нет.

Ответ пришёл слишком быстро. Лариса подождала продолжения, и он добавил:

— Толком не видел. Темно было.

— Значит, всё-таки видел?

— Показалось за спиной. Я обернулся — никого.

Он говорил, глядя на её воротник. Лариса перестала расспрашивать. Не потому, что поверила: внутри позвала Зинаида.

Аркадий хотел, чтобы жена забрала у него часы. Ремешок уже расстегнули, но застёжка зацепилась за рукав и мешала снять.

— Уронишь ведь, — говорил он.

— Не уроню.

— В карман положи. Не в сумку, там у тебя…

Зинаида наконец высвободила часы, убрала к себе и показала пустые руки. Лариса узнала этот жест: соседка так отчитывалась перед мужем, когда тот искал винтик от очков или очередную гайку и был уверен, что её смахнули со стола вместе с крошками.

Аркадия готовили к переносу. Он мог оставаться на боку, если не пытался выпрямить ноги, и Людмила помогала приезжим расположить мягкую опору так, чтобы ему не приходилось удерживать себя на руках. Зинаида стояла рядом, кусая губу, пока не выступила кровь.

— Ему так не больно? — спросила она.

— Аркадий Матвеевич, скажите, как сейчас, — обратилась к нему женщина из бригады.

— Терплю.

— Сильнее, чем было?

— Нет. Вы только разом не дёргайте.

— Не будем.

Когда его подняли, Лариса увидела на земле четыре тёмных пятна. Там стояли ладони и колени, и вокруг успела подсохнуть грязь. Зинаида шагнула в одно из пятен, сама не заметив, и пошла рядом с мужем.

У ворот Аркадий зажмурился.

Лариса тоже ждала чего-то. Она ещё не знала, чего именно: крика, судороги, возвращения на землю. Открытые створки вдруг показались ей узкими, хотя люди с носилками проходили свободно.

Аркадий оказался снаружи. Ему поправили край одеяла. Он открыл глаза.

— Зина?

— Здесь.

Его понесли к машине, и Лариса поняла, что всё это время держала сумку двумя руками за одну ручку.

Надежда следила за ними из глубины двора.

— Вышел? — спросила она.

— Вынесли, — ответила Лариса. — Уже у машины.

— А тот?

— Кто?

Надежда ничего не сказала. Только стала дышать чаще. Лариса присела перед ней, заслонив вид на ворота.

— Фаина скоро будет. Вы ей про кошку сами скажете.

Женщина смотрела на неё не мигая.

— Я не про кошку.

— Понимаю.

— Не понимаете вы.

Лариса больше не стала утверждать, что понимает.

Надежду вынесли следующей. Сестра успела к тому времени, когда её устраивали в машине; пришла с соседкой, тяжело дыша, в застёгнутом наперекосяк пальто. Первым делом спросила, где Надин платок. Светлый, в клетку, из хорошей шерсти, он остался неизвестно где. Надежда ответила ей так резко, что Лариса отвернулась, оставляя обеим возможность потом не вспоминать свидетелей.

Зинаида попросила сходить к ней домой и выключить свет в сенях. Ещё закрыть форточку на кухне: она открыла, когда подгорела каша, и забыла. Ключи у неё были с собой. Лариса взяла их, пообещала всё сделать и только после этого заметила, как соседка дрожит.

— Я вам позвоню, — сказала она.

— Лучше я сама. Когда узнаю.

Зинаида полезла за часами мужа, проверила, что они на месте, и забралась в машину, куда ей разрешили сесть рядом с Аркадием.

Олег оставался последним. Он всё время просил подождать жену. Лариса уже сердилась на эту Наташу, хотя знала: ехать надо было из другого конца деревни, оставить с кем-то дочь, собраться, понять, куда именно идти. Потом ей стало стыдно за свою злость. Здесь прошёл почти час с её прихода, а казалось — вся ночь.

Наташа появилась с небольшой дорожной сумкой. На щеке у неё была белая полоска, похожая на след зубной пасты; она машинально стирала её, пока слушала Людмилу, но попадала пальцами ниже.

Олег не дал ей подойти сразу.

— Дочь где?

— У моей мамы.

— Не говорила?

Наташа посмотрела на мужа, потом на Ларису, словно та могла перевести вопрос.

— Сказала, что ты заболел.

— А она?

— Спросила, когда домой.

Олег закрыл глаза. Наташа поставила сумку и присела возле него. Лариса отступила к выходу, собирая по дороге пустые упаковки от платков. Одну никак не удавалось поднять: она прилипла к грязи, выскальзывала из пальцев. Лариса оставила её.

Савелий отдал Наташе автомобильные ключи.

— Рыжов давал куртку взять. Машина тут. Обувь в пакете внутри.

Она не поняла про обувь, но ключи взяла. Сунула в сумку и снова повернулась к мужу.

У ворот Антон спрашивал Тихона, кто первым вошёл и как стояла проволока. Сын отвечал, показывая на скобы. Лариса заметила, что муж перестал смотреть на Олега и теперь следит за этим разговором.

— Снаружи, — говорил Тихон. — Вот здесь. Мы её сняли.

— Вы снимали?

— Отец. Я держал фонари. Потом вместе вторую створку открыли.

— После того как увидели людей?

— Вторую — да.

Савелий подошёл ближе. Лариса успела подумать, что сейчас он поправит какую-нибудь мелочь: какой конец проволоки первым отогнул, кто в какую сторону потянул. Но муж молчал.

Когда Олега стали переносить, он попросил остановиться у выхода. Никто не понял зачем. Он повторил, уже громче, и медики на несколько секунд остановились, чтобы проверить, не стало ли хуже.

— Сапог, — сказал Олег. — Под лавкой.

Низкая скамья стояла возле стены, за распахнутой створкой. До этого Лариса её почти не замечала. Тихон посветил вниз.

Там лежал один резиновый сапог.

Он был старый, с завёрнутым голенищем и комком сухой травы внутри. Тихон уже наклонился, но Антон остановил его и сам подошёл к скамье.

— Ваш?

— Нет. Того.

Лариса посмотрела на мужа. Савелий стоял совершенно неподвижно. Лицо у него теперь было таким, каким становилось, когда он ловил слухом далёкий треск дерева и решал, куда упадёт ствол.

— Того, кто вас сюда привёл? — спросил Антон.

Олег кивнул. Ему приходилось поворачивать голову набок, чтобы видеть сапог, и Наташа попросила не мучить себя, они потом всё расскажут.

— Он переобувался, — сказал Олег. — Другие принёс. Сухие. Мы ему не нужны были уже. Он сказал, теперь можно прямо.

— Кому сказал?

— Себе.

Наташа тронула край куртки, которой укрыли мужа.

— Олеж, поехали. Пожалуйста.

— Он тоже так стоял, — сказал Рыжов. — Когда вошёл. Я думал, пьяный. А потом взялся за стену и встал. У него спина…

Он не договорил. Попытался проглотить слюну, закашлялся и закрыл глаза. Женщина из бригады попросила освободить проход.

Лариса отступила. Савелий тоже отошёл, но головой не повернул: продолжал смотреть на сапог под скамьёй.

Снаружи Наташа спрашивала, куда именно повезут Олега. Ей ответили, и она повторила название, проверяя, правильно ли запомнила. Дальше разговаривали уже у машины; отдельных слов Лариса не разобрала.

Тихон стоял возле отца.

— Пап, ты знаешь, кто это мог быть?

Савелий помедлил.

— Нет.

Лариса сняла с плеча сползшую ручку сумки. Аркадия вынесли, Надежду вынесли, Олега увезут сейчас. Всё, ради чего она пришла, как будто было сделано; можно было идти к Кедровым, закрывать форточку и выключать свет. Она даже вспомнила, что у них дома на плите стоит сковорода, которую Тихон хотел домыть после ужина.

Но уйти не получалось.

Антон присел возле скамьи. Луч его фонаря осветил внутреннюю сторону завёрнутого голенища. Там белела узкая полоска ткани, пришитая грубыми стежками. На ней что-то было написано. Лариса не видела букв со своего места.

Савелий увидел.

Он шагнул к скамье, потом остановился, когда Антон поднял на него глаза.

— Вы что-то хотели сказать?

Муж сглотнул.

— У нас дома иголка была такая. Мешки шили.

Лариса смотрела на его руки. На правой выступила кровь возле ногтя большого пальца. Он заметил её, прижал палец к ладони и спрятал руку в карман.

— Савелий, — сказала она.

Он обернулся.

Ей хотелось спросить, при чём здесь иголка. Но по тому, как муж ждал вопроса, Лариса поняла: он уже приготовился объяснять иголку, мешки, нитку — что угодно, кроме того, что прочёл на белой полоске.

— Я остаюсь, — сказала она.

Глава 4. След под крышей

Тихон прочитал имя, когда полицейский повернул сапог к свету.

Мирон.

Буквы были выведены синим по белой ткани. Последняя почти стёрлась на сгибе, но первые четыре читались ясно. Ни фамилии, ни номера. Такой меткой могли пометить обувь в общей раздевалке, чтобы не перепутать, хотя Тихон давно не видел, чтобы для этого что-то пришивали: писали прямо на резине.