Костяной пастух

— Мог стоять на чём-нибудь с той стороны?

Тихон посмотрел на участок.

— Мог. Я туда не ходил.

Антон записал. Спросил, что произошло после звука.

Тихон рассказал про колени. Сразу пожалел: прозвучало, будто у него просто подкосились ноги от испуга. Попытался объяснить, что испугался раньше, а согнуться захотел потом. Антон не поправил, только попросил повторить, сколько длилось это состояние.

— Мало. Несколько секунд. Потом прошло.

— Сейчас что-нибудь болит?

Тихон показал ладонь. Про тошноту тоже сказал. Антон предложил поговорить с Людмилой, которая осталась у Кедровых после отправки машины; Тихон ответил, что поговорит.

Второй полицейский вернулся со стороны забора. На пустом участке никого не нашли. Телогрейка всё ещё висела на штакетнике; её сфотографировали, затем сняли. На земле за оградой остались глубокие вмятины и сломанные ветки, но дальше, в мокрой траве, ясный след терялся. Гвоздодёр отец показал там, где бросил. Его тоже забрали.

Антон отложил записи.

— Отец сказал, вы ещё вчера слышали этот звон.

— В старом дворе. Два раза точно.

— А утром узнали?

— Да.

Тихон вдруг подумал, что звук он помнит хуже, чем то, что происходило во рту и в ногах. Если бы его попросили отличить этот колокольчик от десяти обычных, он, наверное, не смог бы.

Он так и сказал Антону.

Полицейский помолчал, потом попросил не расходиться далеко и отошёл звонить. Тихон слышал только отдельные слова: ещё один пострадавший, несколько свидетелей, опасный человек в районе жилых домов. Слово «человек» прозвучало уверенно. Тихон посмотрел на отца, сидевшего на ступени, и понял, что сам пока не знает, какое слово использовать вместо него.

Людмила выслушала Тихона, посмотрела ссадину и спросила, были ли обморок, рвота, сильная боль. Он ответил. Она не сказала, что всё в порядке; велела сразу сообщать, если состояние изменится, и не уходить одному.

— Я не собирался.

— Хорошо. Я это и тебе, и отцу сказала.

Людмила уехала. Мать закрыла Кедровский дом, когда с крыльца забрали последние вещи, проверила ключ в замке и убрала его в карман. Унесла полотенце и рабочую куртку, которую подкладывали Николаю. Тихон забрал инструментальную сумку. Стул отец понёс сам.

Антон остался разговаривать с Валерием. Римма пошла вместе с ними к Сухановым. По дороге Тихон спросил её:

— Мирон — это тот, у забора?

Римма остановилась так резко, что отец едва не налетел на неё со стулом.

— Нет.

— Просто вы сказали…

— Мирон был с нами. Человек. Обычный человек, как ты.

Отец поставил стул на землю.

— Тихон, мы сейчас зайдём.

Сын посмотрел на него.

— Я про сапог спросил. Там имя. Вы его знаете. А это тоже знаете. Мне уже всё равно, где слушать, здесь или в доме.

Савелий взялся за спинку стула, но не поднял.

— Мужчина, который их заводил, может быть кем угодно. Сапог ещё ничего не доказывает.

— Я понял про сапог. Про того, другого.

Римма поправила воротник пальто. На манжете осталась грязь от крыльца, и она вытерла её о вторую манжету, сделав обе одинаковыми.

— Он был в сторожке, — сказала она. — Ночью пришёл. Паша вышел в сени, а потом…

Она замолчала. Тихон видел, как у неё ходят желваки, и впервые подумал о Паше не как о давно умершем мальчике, имя которого называли взрослые. Римма помнила его утром, днём, за минуту до того, что произошло. Она не могла просто выбрать для рассказа последнее место.

— Зайдём, — сказал он.

Отец поднял стул.

* * *

К середине дня у Сухановых на кухне стало тесно от вещей, которые с утра складывали куда попало. На табуретке стояла сумка с полотенцами, у двери лежал рабочий пояс, возле хлебницы сохло одеяло, которым накрывали Николая. Тихон убрал его на спинку свободного стула. Мать принялась освобождать табуретку, снова поставила на неё сумку и некоторое время стояла, не понимая, за чем пришла.

Отец мыл стул во дворе. Долго, тщательно, из ведра. Тихон смотрел на него в окно, пока Римма говорила с Ларисой.

Он слышал отдельные фразы. Они ушли по просеке, не сразу нашли дорогу. Валерий был ранен, Римма почти ничего не соображала. Паша погиб. Мирон остался в сторожке.

— Мёртвый? — спросила мать.

Римма не ответила. Тихон обернулся.

— Я его потом не видела, — сказала она наконец. — Когда выходили — не видела.

Лариса посмотрела в окно на мужа.

— А Савелий?

— Это у него спроси.

Тихону захотелось открыть окно и позвать отца прямо сейчас, со стулом, с мокрыми руками. Пусть встанет здесь и ответит. Но Римма уже поднималась, ей нужно было домой: закрыть оставленную открытой дверь в сарай и взять вещи. Лариса предложила остаться у них на ночь.

— Приду, — сказала Римма. — Мне одной сейчас не надо.

Тихон вызвался проводить. Мать отпустила их только после того, как Римма сказала, что идти два двора, по улице. Отец оставил стул у стены и пошёл с ними. За всё утро это было первое его решение, с которым никто не спорил.

Римма собрала небольшую сумку. Взяла сменную кофту, таблетки в коробках и старый фотоальбом. Тихон хотел помочь ей снять альбом с верхней полки, но она достала сама, встав на носки.

На обратном пути встретили Антона. Он говорил с соседями у дома Кедровых. Увидев Савелия, попросил позже показать на карте, где стояла сторожка и как к ней подходили. Самому пока никуда не идти. Двух приезжих, которые спрашивали дорогу к реке через старый двор, он отправил обратно на улицу.

Дома Римма положила альбом под свою сумку. Пока не открывала.

Ларисе позвонила Елена. Разговор был коротким. Николая довезли, дочь поехала с ней; Елена просила позже забрать из дома тёплые вещи. Мать сказала, что подождёт, когда они перечислят нужное, и передаст с теми, кто будет ехать.

— Рука сломана, — сказала она после звонка. — Делают что нужно. Подробностей пока нет.

Савелий сел на край дивана. Тихон видел, как отец осторожно положил правую руку на колено, не касаясь пальцами ткани. Ранка возле ногтя снова разошлась.

— Пап, ты помнишь про четверг?

Он спросил это, потому что нужно было сказать хоть что-то, относящееся к следующей неделе. Не к сторожке, не к чужим костям, не к утру, которое никак не кончалось.

— Помню.

— Я могу сам доехать. Тебе необязательно везти.

Отец поднял на него глаза.

— Раньше надо. Сегодня.

Тихон не ожидал этого.

— Куда сегодня?

— К Асе. Она же там.

Мать вышла из кухни. Остановилась у дверного косяка, не вмешиваясь.

— Она завтра работает, — сказал Тихон. — И место на пятницу договорено.

— Ну и побудешь у неё до пятницы. Здесь тебе делать нечего.

Тихон посмотрел на свои руки. Под ногтем оставалась чёрная полоска, которую он не смог вымыть.

— А тебе есть?

— Есть.

— Что?

Отец открыл рот, но ответил не сразу.

— Я знаю дорогу. Люди ещё могут там быть. Антон просил показать.

— Ты карту покажешь. Для этого не надо никому руки держать.

Савелий встал. Прошёл к столу, остановился рядом с матерью.

— Тихон, я не хочу, чтоб ты тут оставался.

Сын услышал в его голосе то, чего ждал с самого утра. Без объяснения про работу, про молодость и про то, что отец лучше знает.

— Я тоже не хочу.

Лариса подошла к окну. Посмотрела на новую калитку, потом на телефон у себя в руке.

— Давайте узнаем, кто едет, — сказала она.

Они узнали. У женщины из соседнего дома вечером заезжал зять; мог взять одного пассажира, дальше Тихон добрался бы сам. Места для всей семьи в машине не было. Водитель предложил подождать до четырёх, потом ему надо было знать, заезжать ли к Сухановым.

Тихон позвонил Асе из своей комнаты. Рассказал о Николае и о том, что видел над забором. Не сказал «показалось»: слишком отчётливо помнил, как ткань телогрейки рвалась у него в пальцах.

Ася выслушала до конца.

— Ты можешь приехать сегодня?

— Могу. Нашли машину.

— Тогда приезжай. Я простыню уберу, она уже высохла.

Он сел на кровать. Со стороны кухни донёсся голос матери: она спрашивала Римму, с сахаром ли чай. Римма ответила неразборчиво.

— Я хочу завтра, — сказал Тихон.

Ася молчала.

— Антону людей не хватает, — продолжил он. — Не в лес бегать. Здесь. Надо стариков проверить, у кого телефоны не работают. Мать одна будет…

— Отец с ней.

— Да.

— Тогда скажи, почему завтра.

Тихон лёг спиной на кровать, не снимая тапок. Посмотрел на потолок, где с детства оставалось неровное пятно возле светильника. Отец каждый год обещал его закрасить и забывал; Тихон сам забывал, когда приезжал надолго.

— Он сегодня ударил эту штуку, — сказал он. — И Коле руку сломало. Понимаешь? Отец теперь говорит, что ему здесь есть что делать. Я боюсь, что он ещё раз так сделает. Решит за всех.

— А ты остановишь?

— Не знаю.

— Тихон.

— Я знаю, как это звучит.

Ася выдохнула. Он слышал, что она ходит по комнате: голос то приближался, то становился глуше.

— Мне страшно, — сказала она. — Я ещё даже не поняла, чего бояться. Просто ты говоришь, и мне страшно. Я не хочу сейчас подбирать слова, чтоб тебе было удобно остаться.

— Не подбирай.

— До завтра — это до какого времени?

Он посмотрел на часы.

— Утром позвони. До того, как вы куда-то соберётесь с отцом, — сказала Ася, не дождавшись ответа. — Ты мне сам позвони. Не заставляй сидеть и гадать.

— Позвоню. Сам.

Она ещё раз попросила его приехать сегодня. Тихон сказал, что остаётся до утра, и на этот раз не добавил ни про стариков, ни про работу матери. Ася не одобрила, но разговор не прервала. Они договорились о звонке, и она напомнила ему зарядить телефон.

Выйдя из комнаты, Тихон нашёл отца у окна. Тот уже убрал стул с улицы; мокрые ножки стояли на старой тряпке.

— Я до завтра останусь, — сказал Тихон. — Утром решу, как ехать. Водителю сам сейчас скажу, чтоб не ждал.

Савелий не повернулся.

— Зачем?

— Хочу знать, что здесь делается.

— Знаешь уже.

— Не всё.

Отец посмотрел на него. Тихон понял, что тот услышал в ответе упрёк, и не стал разубеждать.

— Ты в лес один не пойдёшь? — спросил сын.

— Не пойду.

— Даже если вспомнишь ещё что-нибудь?

Савелий посмотрел через окно на свой навес, где висели старые сапоги и лежали связки верёвки.

— Сначала скажу.

Тихон позвонил водителю, отказался от места и поблагодарил. Потом поставил телефон на зарядку и уселся рядом с розеткой, чтобы не отходить от него далеко. Ему всё ещё хотелось сжимать и разжимать пальцы. Он положил ладони на колени и оставил как лежали.

Глава 8. Первый выезд

В воскресенье вечером Лариса увидела, как из соседнего дома выносят постельное бельё. Не сумку с вещами, не чемодан — большой синий таз, из которого торчал край одеяла. Женщина несла его, прижав к животу, а муж шёл сзади с двумя пакетами. Именно эта нелепая хозяйственная подробность заставила Ларису понять: они действительно уезжают.

Машина стояла возле ворот. Та самая, в которой Тихону предлагали место. Он вышел помочь поставить таз, поздоровался с водителем. Лариса смотрела из окна, ожидая, что сын сейчас передумает, вернётся за рюкзаком и скажет: ладно, поеду. Он закрыл багажник, отступил и помахал вслед.

Машина прошла мимо их калитки. На заднем сиденье соседка держала обеими руками коробку, чтобы та не скользила на поворотах.

— Доехали бы, — сказала Римма.

Она стояла рядом с Ларисой. Без пальто казалась меньше, чем утром; манжеты светлой кофты были растянуты, одну она всё время подтягивала к локтю.

— Позвонят, — ответила Лариса.

К вечеру уехали ещё две семьи. Кто-то на своей машине, кто-то к знакомым. Ларисе звонили из магазина: спрашивали, будет ли завтра хлеб и откроются ли с утра. Она пообещала прийти к сменщице и помочь хотя бы на несколько часов. Не представляла, что сказать людям, если магазин останется закрытым.

Савелий вернулся от Антона уже в сумерках. Показывал на карте старую просеку, болотные гривы, место сторожки. Сказал, что утром будут проверять подходы, но сам без них не пойдёт. Римма спросила, обозначили ли ручей за вырубом. Савелий ответил, что обозначили.

Лариса слушала их из кухни. От этих спокойных вопросов о ручье ей стало не по себе: они оба помнили дорогу достаточно хорошо, чтобы спорить о повороте, но за годы дружбы никто ни разу не показал ей, где погибли двое.

После ужина Римма принесла альбом.

У обложки оторвался верхний угол, и на пальцах остались крошки коричневого покрытия. Римма положила альбом на стол, сдвинула сахарницу и долго перелистывала страницы, прежде чем остановиться.

На фотографии пятеро сидели на крыльце. Не на лесной сторожке — за спинами виднелась ровная крашеная дверь, возле перил стоял детский велосипед. Лариса узнала Савелия сразу. Он был худой, стриженный коротко, в футболке, которая свободно висела на плечах. Сидел, поставив локти на широко раздвинутые колени, и смотрел не в объектив, а на человека рядом.

— Здесь ещё до того, — сказала Римма. — Летом.

Пальцем она закрыла угол фотографии, где торчал из кадра чужой ботинок.

Паша сидел на верхней ступеньке. Слишком длинные руки, острые колени, серьёзное лицо, которому улыбка явно мешала. Римма на снимке держала его за плечо, а он пытался отвернуться, не выходя из кадра.

Валерий был почти таким же, как теперь, только полнее лицом. Лариса подумала, что в чужой молодости всегда ищет след будущего и потом принимает случайную черту за предсказание. Ничего на этом снимке не предсказывало того, что она уже знала.

— Это Мирон? — спросила она, показывая на пятого.

Мужчина сидел у самого края крыльца, чуть наклонившись вперёд. В руке держал кружку. Не улыбался, но по прищуру было понятно, что только что смеялся и ещё не успел успокоиться. Один рукав рубашки закатан выше другого.

— Он.

Лариса посмотрела на мужа.

Савелий стоял у раковины. Увидел фотографию ещё до того, как Римма положила альбом на стол, и теперь вытирал одну и ту же чистую тарелку.

— Ты его мёртвым видел? — спросила Лариса.

Римма убрала палец с угла.

Савелий перестал вытирать.

— Нет.

Слово прозвучало тихо, но Лариса расслышала. Тихон, сидевший возле печи с телефоном, поднял голову.

— Почему тогда все считали?

Савелий положил тарелку.

— Мы потом вернулись с людьми. Сторожка была пустая. Пашу нашли. Мирона нет.

— И ты решил, что погиб?

Он посмотрел на Римму, но та не помогла.

— Я сказал, что он остался там.

— Живой?

Савелий взял край полотенца обеими руками. Несколько секунд смотрел вниз, на белую ткань.

— Когда я вышел, он ещё говорил.

Тихон отложил телефон. Лариса почувствовала, как прежде отдельные сведения становятся одной историей, и эта история пока не сходится.

— Что говорил?

— Чтобы мы уходили.

Римма закрыла альбом так резко, что оторванный угол ударился о стол.

— Савелий.

Он поднял глаза.

— Он это говорил.

— Сначала.

Лариса смотрела то на одного, то на другую. Тихон встал. Савелий расправил полотенце и положил возле раковины.

— Я не готов сейчас всё это…

— Ты не мне отвечаешь, — сказала Римма. — Ей ответь.

Муж сел. Впервые за весь разговор сел, и Ларисе стало страшнее, чем когда он стоял и отворачивался: теперь она увидела, что у него дрожат колени.

— Я боялся, — сказал Савелий. — Вышел. Их вывел. И назад не пошёл.

Он говорил не всю правду. Лариса поняла это по Римминому лицу, но не могла определить, что именно оставалось за словами. Думала, что муж не вернулся, пока другой человек звал его на помощь; пыталась представить, как прожила бы рядом с этим знанием, если бы получила его двадцать пять лет назад.

Савелий потянулся к ней через стол. Она не отодвинулась, но ладонь ему не дала. Рука мужа осталась между чашкой и альбомом.

Телефон Ларисы зазвонил. Соседи доехали, спрашивали, не осталось ли у них открытым окно наверху. Она пообещала посмотреть утром с улицы; повторила дважды, что поняла. Голос у соседки был обычный, усталый от дороги. Рядом кто-то звенел посудой и ругался, что приехали, а чайник пустой.

Лариса не хотела заканчивать этот разговор. В том доме происходило что-то простое, где слова ещё означали ровно то, что должны.

Потом всё-таки положила телефон.

Римма убрала альбом. Тихон ушёл в свою комнату. Муж остался за столом, и Лариса, проходя мимо, сказала:

— Завтра я буду спрашивать дальше.

Он кивнул.

* * *

В понедельник Лариса проснулась раньше будильника. Римма лежала на раскладушке в комнате, отвернувшись к стене; по дыханию было непонятно, спит ли. На стуле рядом с ней лежали кофта и аккуратно сложенные брюки.

Тихон вышел из своей комнаты уже одетый. Телефон держал возле уха.

— Я помню, — говорил он. — Нет, ещё дома. Сейчас маму до магазина провожу.

Он посмотрел на Ларису, кивнул и отошёл к окну. Она не стала слушать дальше. Вчерашнюю просьбу Аси сын выполнил, и этого пока было достаточно.

Савелий собирался вместе с ними. Антон должен был встретить его возле магазина, чтобы ещё раз обсудить дорогу перед поиском. Лариса вышла в сени, взяла рабочую сумку и проверила Кедровские ключи в кармане куртки. По дороге посмотрела на верхнее окно уехавших соседей: закрыто. Сразу написала им, чтобы не беспокоились.

У магазина стоял микроавтобус Дениса Половцева. Денис возил людей по частным заказам, а когда заказов не было, занимался всем, на что находились желающие: помогал перевозить мебель, забирал привезённые доски, вытаскивал машины из грязи. Лариса покупала у его матери, Агнии Михайловны, сушёные яблоки. За пакет та всегда брала одну и ту же сумму и всякий раз объясняла, почему в следующий раз возьмёт больше.

Сейчас Агния Михайловна сидела в микроавтобусе с клетчатой хозяйственной сумкой на коленях и сердилась на сына.

— Ты говорил, на два дня. Я на два дня и собралась.

— Ну соберёшь ещё, если надо будет.

— Где соберу? У твоей сестры? Она мне даст свои штаны до колена?

Денис увидел Ларису и развёл руками.

— Вот так всё утро.

— Езжайте, — сказала Лариса. — Потом привезём, что понадобится.

Агния Михайловна посмотрела на неё через открытую дверь.

— Ты сама-то едешь?

— Пока нет.

— Вот и я пока не хочу.

Лариса не нашлась с ответом. Денис тихо закрыл дверь, оставив окно приоткрытым, чтобы мать не решила, будто её заперли.

Он собирался уехать после обеда. Сначала отвезти мать и ещё нескольких соседей, а вечером вернуться за теми, кто не успеет собраться. Лариса спросила, есть ли место для Тихона. Денис сказал, что одно найдётся, если без большого багажа.

— Мне рюкзака хватит, — ответил сын.

Лариса повернулась к нему.

— Поедешь?

— Поеду. Я Асе сказал, что попробую сегодня. Ты только сама тоже подумай.

Он смотрел на мать серьёзно, без вчерашнего упрямства. Лариса кивнула, хотя пока не знала, что именно обещает этим кивком.

Агния Михайловна вскоре вышла из микроавтобуса и перебралась в магазин. Денис принёс ей табуретку в угол у витрины. Она села ждать отъезда там, всё ещё держа сумку на коленях.

В магазине было душно. Сменщица открыла дверь в подсобку, потом закрыла: оттуда тянуло холодом. Люди покупали хлеб, чай, батарейки, кто-то взял сразу несколько пакетов крупы, словно собирался оставаться надолго. Лариса запоминала лица и пыталась понять по покупкам, кто уезжает, а кто решил пересидеть дома. Выходило плохо.

Одна женщина спросила, правда ли, что заболевших чем-то накормили. Другая уверенно ответила, что всё из-за воды.

— Никто этого не знает, — сказала Лариса.

— Ну ты же там была.

— Была. И не знаю.

Ей хотелось рассказать про руку Николая и серую голову над забором, но люди стояли тесно, ждали сдачу, передавали пакеты. Она представила, как каждое слово через час вернётся к ней в другом виде. Поэтому сказала только, чтобы не ходили одни к старому двору и не шли с незнакомыми помогать вытаскивать застрявшие машины.

— А со знакомыми? — спросил кто-то из очереди.

Лариса на секунду замерла.

— Лучше по улице держитесь, — ответила она.

На прилавке лежал телефон. Пришло сообщение от Елены: перечислила тёплые вещи для Николая, потом добавила фотографию полки, где стояла его бритва. Лариса передала просьбу сменщице, которая знала их соседку с запасным ключом. Сменщица позвонила этой соседке. Женщина пообещала сходить с мужем, собрать пакет и принести до отъезда Дениса. Не одна, подчеркнула сама, прежде чем Лариса успела сказать.

Савелий с Антоном разговаривали возле машины. Лариса видела их через витрину: муж чертил что-то на листе, полицейский указывал пальцем на экран телефона. Потом к ним подошёл Валерий. Стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на рисунок поверх Савелиева плеча.

Римма пришла позже. Принесла Ларисе термос и два бутерброда.

— Ты опять не ела.

— Ела.

— Чай не еда.

Лариса взяла термос. Римма осталась снаружи, возле входа, помогла женщине вынести пакет к микроавтобусу. Лариса вдруг поняла, что подруга не хочет возвращаться к ним домой одна. Собственный дом Риммы стоял ещё ближе, но туда она тоже не шла.

К полудню дождь кончился. Агния Михайловна вернулась на своё сиденье; Денис открыл одну створку задней двери и перекладывал сумки так, чтобы проход внутри оставался свободным. Валерий отошёл от полицейской машины и помог ему с тяжёлой коробкой. Тихон ушёл с отцом за рюкзаком; Лариса сама попросила Савелия проводить его, хотя до дома было недалеко.

Она вышла из магазина с двумя пакетами для тех, кто уже ждал в салоне. Один поставила на подножку, второй протянула Агнии Михайловне.

— Это соседям, — сказала та, не беря.

— Знаю. Передайте назад.

— А, ну так бы сразу.

Пока пакеты передавали через сиденья, к Валерию подошёл мужчина.

Лариса заметила его не сразу. Он стоял с другой стороны распахнутой задней двери, и она видела только плечо в тёмной куртке, край бороды и руку, лежавшую на дверном косяке. Мужчина был без шапки. Короткие волосы над виском слиплись, словно он недавно снял мокрый капюшон.

Валерий перестал поправлять коробку.

Мужчина что-то сказал ему. Лариса не расслышала: Денис в салоне сдвигал сиденье, железо громко щёлкнуло. Затем увидела, как Валерий отступил на полшага, уперевшись спиной в закрытую половину двери.

— Ты откуда? — спросил он.

Незнакомец наклонил голову. Ответил совсем тихо.

Ларисе показалось, что Валерий сейчас позовёт кого-нибудь. Он посмотрел вдоль улицы, в ту сторону, куда ушли Савелий и Тихон, потом вернулся взглядом к мужчине.

— Нет, — сказал он. — Здесь не надо.

Лариса замерла с пакетом в вытянутых руках. Агния Михайловна придержала его снизу.

— Давай сюда, чего застыла.

Мужчина уже отнял руку от машины. На костяшках пальцев белели короткие полосы старых шрамов. Он отошёл за угол магазина, туда, где начинался узкий проезд к заднему двору.

Валерий пошёл следом.

— Валера, — позвала Лариса.

Он оглянулся. Лицо было совершенно неподвижным, но шагал он обычно, не сгибаясь и не хватаясь за стену.

— Сейчас.

— Кто это?

Валерий не ответил. Скрылся за углом.

Лариса поставила пакет Агнии Михайловне на колени и обошла задние двери микроавтобуса. Денис выпрямился в салоне.