Фауна раздора

Леонид опустил глаза.

Глеб встал, взял куртку и обернулся к столу.

— Скол, я не знаю, что тебе надо. Сегодня всё.

Голос с трудом произнёс:

— Опять.

— Да. Только завтра у матери переезд. Обещать вечер не буду.

Он вышел прежде, чем успел передумать. В лифте открыл телефон, написал Антонине: «Сейчас выйду. Есть хочу». Она прислала фотографию накрытой тарелки, а следом — его криво нарисованного окна. Заказчица согласилась на занавеску.

Глеб смотрел на снимок до самого первого этажа. У него получилось исправить сегодня хотя бы одну вещь.

Глава 6. Материнский адрес

Холодильник оказался последним тяжёлым предметом, который не пролезал в собственную дверь.

Зоя Павловна стояла у окна новой квартиры и держала стеклянную полку. В старой она вынимала её, чтобы помыть, раз в несколько месяцев; сейчас не отдавала никому. Глеб принёс два одеяла, грузчики положили одно на пол, другое на порог. Леонид снял куртку и полез помогать, но человек у нижнего края только качнул головой:

— Сзади подстрахуйте. Здесь хватает.

Леонид отошёл. Глеб придержал открытую дверь. Холодильник повернули, приподняли и наконец внесли в кухню. От резиновой ножки на одеяле осталась длинная тёмная полоса.

— К той стене, — сказала мать.

— Здесь розетка ближе, — возразил Леонид.

— Я знаю, где здесь розетка.

Он показал грузчикам на выбранное ею место. Один присел, убрал из-под ножки загнувшийся край картона. Глеб поднял одеяло и понёс его вытряхивать в подъезд.

В новой квартире было слышно всё, что происходило у соседей сверху: шаги, переставленный стул, короткий детский смех. Леонид мысленно подбирал матери доводы в пользу хороших новых окон и тут заметил, что она улыбается.

— Дети, — сказала Зоя Павловна. — Клавдия говорила, девочка маленькая. Три года.

Она поставила полку на стол, опёрла ладонью и огляделась.

— Мой чайник где?

Леонид принёс коробку с посудой. Мать посмотрела на надпись, проверила нижний угол и велела вернуть: там были праздничные чашки. Чайник должен был лежать в коробке, которую она пометила крестом. Крестов на трёх коробках оказалось четыре, а на нужной — ни одного. Зоя Павловна сказала, что это она потом передумала, и Леонид удержался от предложения сразу всё подписать заново.

Грузчики уехали. Внизу ещё некоторое время было слышно, как водитель закрывает борт. Потом в кухню вернулся Глеб и сел на подоконник.

— Не сиди там, — сказала мать. — Я помыла.

Он спрыгнул так быстро, будто ему всё ещё было двенадцать.

Зоя Павловна ополоснула чайник, поставила на стол рядом с розеткой, но включать сразу не стала. Потянула нижний ящик, проверила, свободно ли движется, потом открыла коробку с формами для пирогов.

Леонид чувствовал себя лишним. Самая трудная работа закончилась, матери требовалось несколько часов на то, чтобы сложить вещи по-своему. Он мог разложить быстрее, только потом ей пришлось бы всё искать.

— Я поеду? — спросил он.

— Сейчас поешьте. У меня в сумке бутерброды. И договоритесь про старые ключи: один вам на двоих до пятницы нужен, там лампа ещё осталась.

Глеб открыл рот. Мать посмотрела на него.

— Я свою лампу оставила. Не вашу говорящую. Эту не надо ко мне.

Леонид сел на коробку, которую сам заклеивал вчера. Под ним негромко хрустнул картон. Он приподнялся, вспомнил, что внутри полотенца, и снова сел.

— А ты не хочешь узнать, что там? — спросил он.

Зоя Павловна достала из сумки свёрток.

— Хочу. Только вы ещё не знаете.

— Имя у него теперь есть.

— Какое?

— Скол.

Мать повторила без выражения, словно пробовала, не трудно ли произнести.

— Сам выбрал, — добавил Глеб.

— Хорошо. С собой есть не просит?

— Нет.

— Тогда хлеб неси сюда.

* * *

За бутербродами Леониду позвонили по работе. Он сбросил вызов, написал, что перезвонит, и положил телефон рядом с тарелкой. Глеб съел первый бутерброд, второй завернул обратно в бумагу.

Мать спросила, зачем прячет: поесть надо сейчас. Он объяснил, что возьмёт Тоне, та с утра не успела позавтракать. Мать сказала, что тогда мало, и достала ещё два.

— Она тебя вчера ждала? — спросил Леонид.

— Ждала.

— Передай спасибо. За булочки тоже.

Глеб кивнул. У него на запястье была светлая полоска от ремешка, хотя часов Леонид не заметил. Когда-то он подарил брату часы на день рождения и через неделю обиделся, увидев их в ящике. Глебу мешало работать; Леонид решил, что подарок недостаточно хорош. Объясняться тогда оба тоже не стали, только это ещё не считалось разрывом.

Зоя Павловна поднялась за полотенцем. Открыла пакет с проводами, обнаружила в нём чужой удлинитель и понесла в комнату. Леонид дождался, пока шаги стихнут.

— Глеб, я вчера не для него придумал карты.

Брат посмотрел на него.

— А для кого?

— Хотел, чтобы нам стало проще.

— Мне было проще. Пока ты не начал решать за мать, что забирать.

— Я не решал.

Глеб стал поправлять край бумаги на бутерброде.

Леонид наклонился и сам отодвинул тарелку, чтобы не задеть локтем. В комнате мать передвигала пустые коробки. Можно было встать, помочь, уехать и оставить разговор на другой день. Он уже чувствовал удобство этого движения.

— Мне всегда кажется, что если я знаю, как быстрее, то имею право начать, — сказал он. — Иногда получается хорошо.

— Знаю.

— А тогда я знал, что верну за неделю.

Глеб перестал двигать бумагу.

Леонид вдруг увидел стол в прежней мастерской, стопку подписанных конвертов и тетрадь, в которой Глеб отдельно записывал расходы на каждый заказ. Деньги лежали вместе, потому что они собирались покупать материал сразу для нескольких работ. Леонид вынул из стопки сто девяносто тысяч. Именно эта сумма потом много лет существовала в его мыслях без лиц: долг, который можно вернуть, увеличить, перевести на карту.

— У меня в тот вечер музыканты сидели в зале, — сказал он. — Заказчик отменил. Я уже пообещал им оплату. И залу. Думал, с другого мероприятия придёт аванс, я переложу обратно, ты не заметишь.

Глеб поднял глаза.

— Я помню, что ты говорил.

— Я тебе говорил, что деньги задержали. А не что взял их без спроса.

— Я и это помню.

За стеной мать открыла окно. Послышался негромкий удар ручки об откос, затем она что-то сказала сама себе. Леонид не разобрал слов.

— Я не хотел выглядеть человеком, который не платит, — произнёс он. — Перед ними. А перед тобой можно было неделю побыть. Ты же свой.

Глеб медленно выдохнул. Леонид смотрел на край стола. Дерево здесь было новое, светлое; мать выбрала стол сама, по высоте, и теперь ни одной старой отметины на нём нельзя было использовать вместо ответа.

— Ты мне позвонил через три дня, — сказал Глеб. — Я уже заказал фанеру, заплатил людям, которые должны были привезти. Не из тех денег. Другие, которых почти не было. Ты сказал: неделю подожди. Я спросил: с какого дня неделю? Ты засмеялся.

Леонид не помнил, что смеялся.

Он хотел это сказать, но удержался. Брат не просил его подтвердить собственный слух.

— Я тогда думал, ты просто преувеличиваешь, чтобы я быстрее нашёл, — сказал он.

— Я нашёл. Первое время сам. У Тони, у её матери, у человека, который нам фурнитуру давал. Потом ты нашёл свои.

— Через два месяца.

— Деньги — через два месяца. А до меня ты так и не добрался.

Леонид наконец поднял лицо.

Глеб сидел спокойно. Ни разу не повысил голоса, не сдвинул со стола ничего лишнего. При таком выражении лица у незнакомого собеседника Леонид обычно предлагал перерыв. Он с ужасом понял, что сейчас тоже приготовил этот приём.

— Я пришёл в мастерскую, — сказал он.

— В твой удобный час. Когда у меня там были люди. Сказал: «Ну всё, теперь можно закрыть». Я тебя слышу до сих пор.

Леонид прижал ладонью телефон, который снова завибрировал. Звук оборвался.

— Так сказал?

— Так.

Он не мог восстановить вечер целиком. Помнил, что нёс конверт, что у ворот стоял фургон, что Глеб даже не пересчитал. Помнил собственное унижение, когда через несколько дней перевод вернулся, и много раз рассказывал себе именно этот кусок. Всё до него выглядело подготовкой к тому, как брат не дал исправиться.

— Я не буду сейчас просить ещё раз взять, — произнёс он.

— Я и не возьму.

Мать вошла с удлинителем в руке. Остановилась у двери, посмотрела на сыновей.

Леонид убрал телефон подальше. Глеб поднял завёрнутые бутерброды.

— Это чей? — спросила Зоя Павловна.

— Мой, — ответил Леонид.

— Тогда забери. У меня есть.

Она положила удлинитель возле его локтя и села. Налила обоим чай. Чайник наконец оказался в розетке; Леонид даже не заметил, когда она успела его включить.

— Я этот стол не клеёнкой закрою, — сказала мать. — Мне надоело. Пусть царапается.

Глеб провёл ногтем по сучку, похожему на маленький глаз.

— Тогда под горячее ставь что-нибудь.

— Вот под горячее буду.

Они допили чай втроём.

* * *

В старую квартиру Леонид вернулся один.

Лампа стояла на полу посреди комнаты. Без кресла и шкафа казалась слишком маленькой, будто принадлежала другой мебели. Возле стены осталась пустая коробка, которую мать приготовила для него ещё в субботу. Он поднял её, обнаружил под дном полоску бумаги и вытащил старую закладку. На ней мать записала, сколько петель надо набрать для чьего-то рукава.

Глеб поехал на работу. Они договорились встретиться у Леонида в четверг; завтра брат хотел отдать щиты и провести вечер дома. Вера знала. Сколу этого ещё не сказали, и Леониду хотелось немедленно ехать обратно, чтобы назвать день вслух, даже если ответа не будет.

Он обошёл пустую квартиру, закрыл окно, проверил воду. На кухонном подоконнике остался прямоугольник пыли от горшка Клавдии. Леонид намочил бумажное полотенце, вытер, потом остановился: новые жильцы всё равно собирались переделывать кухню. Взял лампу и свою коробку.

На лестнице ему пришлось поставить лампу на пол, чтобы запереть дверь. Он повернул ключ, проверил ручку. Через три дня этот ключ надо было отдать. До тех пор в кармане лежала вещь, с которой нельзя было сделать уже ничего полезного.

Дома Скол молчал. Леонид рассказал ему про холодильник, про материнский стол и что Глеб придёт в четверг. Назвал день ещё раз — не «потом», не «скоро».

— Сегодня вторник, — сказал он. — Завтра среда. Послезавтра четверг.

Из колонки донёсся короткий щелчок.

Леонид подождал, затем пошёл ставить лампу у окна. Мать попросила оставить её пока у него: в новой квартире не нашлось места, а отдавать она не хотела. Он поставил рядом починенный стул, включил свет и впервые сел там с книгой, которой прижимал провод.

Через полчаса позвонила мать.

— Ты чайник не забрал случайно? — спросила она.

Леонид засмеялся.

— Мам, ты же нас из него поила.

— Я знаю. Он у меня в шкаф влез. Я закрыла и не вижу.

Потом она попросила не приезжать завтра: сама хочет закончить. Он пообещал и на этот раз не стал предлагать помощь ещё раз.

Глава 7. На другом конце

В четверг Скол обиделся.

По крайней мере, Леонид сперва назвал это так. Брат только вошёл, поставил сумку под стол, а из колонки сразу произнесли:

— Два.

— Два чего? — спросил Леонид.

— Дня.

Глеб выпрямился.

— Я сказал, что приду сегодня.

— Не сказал.

Леонид почувствовал, как сжимается живот. Он подробно объяснял Сколу дни, даже повторил дважды. Хотелось немедленно напомнить, что всё было сказано вслух, повторить весь разговор ещё раз. Сам он слышал каждое слово.

— Я сказал, — начал он. — Во вторник, когда приехал от матери. Ты не ответил.

Вера, стоявшая у двери, посмотрела на него и сняла с плеча сумку.

— А если он тогда не слышал?

Леонид сел. Никто не обещал ему, что молчащий слушает. Он просто решил, что молчание должно оставлять ему возможность сказать всё необходимое.

— Ты слышал про вторник? — спросил он. — Про четверг?

— Нет.

Глеб помолчал, потом подошёл к столу.

— Мы тут больше двух суток не были вместе. Я был у матери, на работе, дома. Лёня был у матери, потом у себя. Здесь мы не говорили. Ты всё это время что делал?

Ответ появлялся частями:

— Был... не... ещё.

Скол повторил, всё медленнее, будто сам не мог отыскать звук. Леонид не стал помогать. Глеб тоже ждал. Наконец из треска вышло:

— Когда.

Вера поставила свою сумку на пол, но так и не раскрыла.

— Ты ждал, когда?

— Да.

— И больше ничего не было?

— Когда.

Глеб сел рядом с братом. Леонид чувствовал его локоть через рукав и старался не двигаться. Первой мыслью было остаться сегодня подольше. Второй — что, если они сейчас просидят до ночи, через сутки Скол снова скажет «когда», и любое человеческое занятие придётся оправдывать перед ним заново.

Вера открыла сумку.

— Я принесла ещё один слух, — произнесла она.

Скол ответил не сразу:

— Третий?

— Если считать мой — да.

Она вынула маленькую круглую пластинку на проводе. Закрепила её под краем столешницы, второй конец соединила с записывающим прибором. Объяснила братьям, что теперь хочет слушать сам стол. Ничего из старого блока при этом не вынимала. Леонид смотрел, как она осторожно проводит кабель мимо ножки, и вдруг понял, что ему жаль стол: за неделю он стал слишком нужной вещью, чтобы просто поесть за ним.

Вера включила наушники. Тронула ногтем столешницу, поморщилась и уменьшила громкость.

— Кто там? — спросил Скол.

Она сняла одно ухо.

— Я. Слушаю снизу.

— Зачем?

— Хочу понять, откуда ты слышишь.

— Отсюда.

Вера кивнула с такой покорностью, что Глеб улыбнулся.

— Вот и весь твой прибор.

— Сейчас скажешь ещё, что я зря покупала.

Она вернула наушник на место. Некоторое время никто не говорил. Скол шуршал, делал длинные паузы и однажды произнёс своё имя, словно проверял, что оно ещё с ним.

Вера наконец сняла наушники.

— Я слышу, как Глеб ногой двигает. И когда вы говорите близко. С кухни Леонида почти не слышно. Совсем иначе, чем ушами.

— Значит, он снизу? — спросил Глеб.

— Значит, снизу можно кое-что услышать.

Леонид вспомнил, сколько раз за эти дни думал разобрать блок. Казалось, там найдётся хотя бы место, куда можно показать. Непонятное отверстие, чужая деталь, сгоревший провод. Вера слушала поверхность, которую они только что собирались клеить, и от этого комната стала больше.

* * *

В половине восьмого Антонина попросила Глеба приехать.

Один из зелёных костюмов не проходил в узком месте между декорациями: широкий рукав цеплялся за выступ, актёр уже дважды рванул ткань. Переделывать рукав Тоня отказалась. Щиты делал Глеб, и ей хотелось, чтобы он сам посмотрел на сцене, где можно убрать выступ. После вчерашней сдачи работа казалась законченной только ему.

— Еду, — сказал он.

Леонид поднялся следом.

— Я могу отвезти.

— Мне две остановки.

— И ящик потом надо будет отвозить. К Вере. Если вы решили.

— Лёня, я сейчас про рукав.

Брат остановился у стола. Скол некоторое время молчал, потом спросил:

— Опять два?

Глеб положил телефон на край ящика.

— Давай я оттуда позвоню. Ей надо убрать выступ, это быстро. Если ты так слышишь, можем поговорить. Всё равно сегодня обещали.

Он обращался к Леониду. Скол ответил первым:

— Давай.

Глеб забрал телефон. Леонид проводил брата, принёс с кухни воду и сел ждать. Вера заняла его место на полу, перебирала записи. Раз в несколько минут она тихо называла Скола. Ответов не было.

Звонок пришёл через двадцать минут. За голосом Глеба слышался чужой смех и глухой удар, как будто на сцене двигали стену.

— Тут можно снять угол. Я Тоне сказал.

— Снимай, — ответил Леонид. — С нами согласовывать не надо.

— Я не согласовываю. Я спросить хотел, ты в пятницу матери ключ отвезёшь или мне забрать?

Леонид включил громкую связь и поставил телефон на стол рядом с блоком.

— Я отвезу. Он у меня.

— А лампа?

— Тоже у меня.

— Клавдия написала, что мать её ищет.

Леонид замолчал. Мать сама просила пока оставить лампу. Он представил, как сейчас начнёт доказывать Глебу это просьбой, которую тот не слышал, а брат ответит, что давно можно было перезвонить матери.

— Я спрошу у неё, — сказал он.

Из колонки произнесли:

— Здесь.

Вера подняла голову.

Глеб в телефоне замолчал. Потом раздалось:

— Это он?

— Он, — ответил Леонид.

— Скол, я тут не рядом. Слышишь?

— Рядом.

Леонид почувствовал такую радость, что чуть не рассмеялся. Он даже поднялся, как перед хорошей новостью, которую следует немедленно куда-то нести.

Вера показала на стул. Он сел обратно.

— Можно я спрошу о том, чего ты сам не знаешь? — произнесла она Глебу.

— Можно.

Вера достала из сумки с проводами жестяную крышку, положила её на стол и провела ногтем по ребру: коротко, длинно, два коротких. В телефоне кто-то спросил у Глеба, не мешает ли занавеска; тот сказал подождать.

— Скол, повтори, — попросила Вера.

Из колонки донеслись четыре звука, разделённые теми же паузами.

На другом конце Глеб негромко выдохнул.

— Здесь Тоня тоже слышит, — сказал он. — Я на громкую поставил.

— Кто Тоня? — спросил Скол.

Антонина представилась сама. Голос у неё был уставший, но ясный. Сказала, что рада наконец познакомиться. Скол ответил её же словом «рада», потом поправился на «рад» вслед за Глебом. Спросил, что значит. Пока ему объясняли, Леонид смотрел на маленький телефон, в котором умещалась семья брата. Впервые за неделю Глеб мог уйти и не унести с собой чужой голос.

— Мне надо доделать, — сказал он наконец. — Я положу рядом, ладно?

— Давай, — произнёс Леонид.

Вера протянула Леониду руку. Он сжал поданную ладонь, радуясь тому, что можно сейчас сделать хоть что-нибудь простое. Вера засмеялась, ответила на пожатие и потянулась за записывающим прибором.

Скол спросил:

— Лёня, рукав — это где?

* * *

Глеб работал на другом конце, а Скол учился слушать работу.

Из телефона доносилось трение наждачной бумаги, скрип сдвигаемого щита, слова Антонины. Она просила актёра ещё раз пройти боком и на этот раз не прижимать локоть заранее: иначе они не поймут, убрали ли то, что цеплялось. Скол переспросил, кто идёт. Ему ответили. Через минуту он спросил снова, и Глеб повторил спокойнее, чем Леонид ожидал.

Вера открепила датчик от стола, унесла на кухню вместе с записывающим прибором — сравнить звук на другой столешнице — и вернулась почти сразу. Ничего нового там не разобрала. Леонид ждал, что она расстроится. Вера только рассмеялась:

— Мне сегодня хватило телефона. Если ещё и чайник заговорит, я домой не попаду.

Скол повторил «чайник», пробуя согласные.

Через полчаса костюм наконец прошёл мимо выступа без помощи. Антонина поблагодарила мужа, потом попросила забрать обрезки, чтобы утром не приняли за мусор то, что им ещё понадобится. Из телефона послышалось:

— Это всё, Глеб. Можно ехать.

Связь закончилась. Леонид взял телефон, но не убрал со стола. Они с Верой ждали, не желая сами первыми назвать результат.

Скол произнёс:

— Можно ехать.

Вера медленно опустилась на стул.

— Да. Они уехали.

— Рукав — это где?

Леонид взялся за собственный рукав, потом рассмеялся и отпустил.

— Сейчас попробую объяснить.

Он говорил ещё несколько минут. От плеча до кисти, ткань, одежда, узкое место между стенами. Скол попросил повторить «плечо». Вера достала из сумки шарф и провела им по столу. Скол услышал шорох, но не понял, почему это помогает. Тогда они перестали показывать.

Голос слабел постепенно. Последним вопросом было, зачем человеку та часть ткани, в которой нет руки. Леонид объяснил про свободный крой и не получил ответа. Он ещё дважды назвал имя, потом замолчал.

Вера посмотрела на часы.

— Восемь минут, — сказала она. — После конца связи.

Леонид держал в пальцах край рубашки. Материя вдруг показалась чрезвычайно сложной вещью для объяснения. Он отпустил.

— Завтра так же попробуем?

— Сначала спросим Глеба. И Скола. Я хочу забрать всё к себе на выходных. Там сможем развести провода, поставить ещё один стол. И ты хоть поужинаешь нормально.

Он посмотрел на заставленный стол. В коробке с печеньем лежали теперь переходники Веры. Починенный стул был придвинут к ящику; лампа матери светила на две пустые чашки.

Леонид позвонил матери сразу, пока Вера собиралась. Зоя Павловна удивилась: лампу она не искала. Просила Клавдию спросить про лампочку к новой, не про старую лампу. Потом спросила, ел ли он сегодня. Леонид честно ответил, что ел утром.

— Так иди поешь, — сказала она. — Я тут картошку сварила.

Вера застегнула сумку и показала ему большой палец. Он рассмеялся, согласился и пошёл искать куртку. Впервые за неделю уход из квартиры казался ему хорошей новостью.

Глава 8. Общий вход

На двери мастерской висела надпись «Не мешать до четырёх». Под ней другим почерком приписали: «Кому?»

Глеб поставил свой конец ящика на пол. Леонид удержал второй у колена. Вера, опередившая их с колонкой, пыталась достать ключ, не выпуская коробки из рук.

— Отдайте мне, — сказала Антонина.

Она сняла коробку с Вериной ладони. Вера выдохнула, вытащила ключи и долго выбирала нужный. Леонид стоял, наклонившись к тяжёлому концу ящика, и впервые увидел жену брата совсем близко.

Они встречались в общей компании, ещё до свадьбы. Антонина тогда носила волосы собранными высоко, смеялась, откидывая голову. Теперь стриглась коротко; на пальце осталось тонкое серебряное кольцо, которое он помнил по фотографиям, показанным матерью. Она не стала обнимать его и не сделала вид, что они знакомятся впервые.

— Привет, Лёня, — сказала она. — Ты вниз ставь, пока ждём. Она сейчас ещё не тем ключом попробует.

— Уже тем, — ответила Вера, открывая дверь.

Внутри было прохладно. Половину комнаты занимали деревянные короба Глеба; в одном лежали поролоновые вставки, другой использовали под бумагу. На стене висела схема человеческого уха с отогнувшимся нижним краем. От окна к двери шла светлая полоса нового покрытия: здесь недавно убрали перегородку, а пол целиком менять не стали.

Ящик поставили на широкий низкий стол. Леонид распрямил спину, повёл плечами. Глеб уже осматривал ножки. Тоня внесла колонку и остановилась у окна, держа её обеими руками.

— Где?

Вера показала место.

Всё подключили почти так же, как дома. Отличались длина удлинителя и серый мат под блоком: Вера хотела отделить звук стола от звука пола. На всякий случай старое покрывало принесли тоже. Леонид положил его на свободный короб, а Глеб развернул схему на обороте афиши и пригладил ладонью.

Скол заговорил раньше, чем Вера успела включить запись:

— Тоня.

Антонина повернулась.

— Да. Я тоже здесь.

— Опять рукав?

Она посмотрела на мужа. Тот пожал плечами и улыбнулся.

— Сегодня нет, — сказала она. — Сегодня тебя везли.

— Я слышал.