Фауна раздора

Телефон у Глеба коротко завибрировал. Пришёл звуковой файл без подписи.

— Отправлю Кудриной, — сказал он.

Леонид помедлил.

— Она надёжная?

— Иногда опаздывает. И инструмент не возвращает, пока не спросишь.

— Ты понимаешь, что я имею в виду.

— Она поймёт, что мы услышали. А я нет.

Глеб нашёл переписку с Верой. В прошлый раз они обсуждали деревянные короба для её занятий. До этого она присылала фотографию потолка в помещении, где собиралась поставить микрофоны, и спрашивала, сколько будет стоить временная перегородка. Глеб так и не ответил про перегородку: не успел приехать посмотреть, а называть сумму по потолку не хотел.

Теперь он написал: «Сможешь послушать странную вещь? Два человека слышали в комнате. Я при этом был». Добавил файл и убрал телефон, пока не придумал более убедительного объяснения.

Леонид смотрел на него с таким лицом, будто они только что подписали что-то общее.

Глеб отвернулся к окну.

Мать ещё перед уходом просила вернуть табуреты на кухню. Теперь они держали ящик, по одному под каждым концом. Глеб посмотрел на провода, пошёл в коридор и принёс складную стремянку.

— Давай переставим.

— Куда?

— На нижнюю ступень. С одной стороны. С другой подложим коробку.

Леонид посмотрел на провода.

— Он же...

— Разговор не заканчиваем. Ящик переставляем.

Глеб услышал собственные слова и рассердился. Ещё час назад он хотел уйти. Теперь объяснял мебели и голосу, почему не нужно возражать против небольшого перемещения.

Леонид встал, отодвинул кресло и подобрал с пола свободную петлю удлинителя, чтобы не попала под стремянку. Питание оставили подключённым. Стремянку установили возле стены, нижнюю широкую ступень накрыли картоном. Второй конец ящика должен был лечь на коробку с материнскими книгами, которую Глеб проверил, прежде чем поднимать.

Колонку он поставил на пол. Леонид взялся за исправную ручку, Глеб подхватил противоположный край снизу. На этот раз никто не задержался у двери: они перенесли ящик всего на полшага и опустили ровно, не перекашивая крышку.

С колонки донеслось:

— Это... надо?

Глеб выпрямился.

Леонид посмотрел на свободные табуреты и неожиданно засмеялся. Негромко, без веселья, скорее оттого, что вопрос наконец касался чего-то простого.

— Да. Маме надо на чём-то сидеть.

— Я не... — Голос задержался. — Это.

— Что?

Вместо ответа зашуршало. Потом различимо прозвучало:

— Вы.

Глеб понёс табуреты на кухню, по одному в каждой руке. Зацепил ножкой за косяк, остановился, повернул и прошёл боком. От Леонида он в этот момент ничего не хотел, даже помощи, и всё равно услышал за спиной, как брат придержал дверь.

На кухне ждал материнский пакет. Глеб развязал узел и достал контейнер с котлетами, завёрнутый в полотенце хлеб и две маленькие банки со смородиной, на которых были подписаны их имена. Мать не ставила банки рядом: одну спрятала сбоку, между хлебом и стенкой пакета, словно даже варенью ещё требовалось соблюдать расстояние.

— Поешь, — сказал Леонид из дверей.

Глеб открыл хлеб. Нож нашёлся в сушилке. Он отрезал два ломтя, потом ещё два — слишком тонких, с дырками в середине, — и положил их на отдельную тарелку.

— Бери.

Леонид не стал благодарить. Поднял тарелку, выбрал ломоть без дырки, словно не успел заметить, что они разные. Глеб понял, что специально заметил это за него, и откусил от своего.

Они ели стоя, хотя только что освободили табуреты.

Из комнаты доносилось слабое шуршание. Глебу казалось, что оно меняет высоту всякий раз, когда кто-нибудь из них перестаёт жевать. Он знал, что теперь станет находить смысл в любом звуке: в воде, в моторе, в песке под колёсами. Когда ломается привычная вещь, это раздражает. Когда привычная вещь произносит просьбу, начинаешь ждать просьб от всех остальных.

Леонид набрал матери сообщение и показал ему прежде, чем отправить: «Вещи не закончили, задержимся. Поели. Всё нормально».

— Последнее убери, — сказал Глеб.

Леонид стёр и отправил.

* * *

Вера ответила, когда они снова вышли в комнату.

«Где записывал? В каком помещении? Что из аппаратуры было включено?»

Глеб сделал общий снимок комнаты, затем отдельно снял блок с двумя проводами, лежавшие неподключённые микрофоны и колонку. Написал, что слышали до включения записи; на просьбу выйти голос переставал отвечать, но один раз так проверили, и из этого он ничего не понимает. Сообщение получилось длинным, с оборванной фразой посередине. Он отправил как есть.

Леонид сидел на полу возле ящика. Кресло он оставил пустым и держал телефон так, чтобы тот записывал колонку с близкого расстояния.

— Ты нас различаешь? — спрашивал он.

Сразу же добавил, не дожидаясь вмешательства брата:

— Можно ответить как получится.

Из колонки произнесли:

— Да.

— Как?

Треск. Пауза.

— Ты.

Леонид посмотрел на Глеба. Тот прислонился к косяку, сложив руки на груди.

— Это кто сейчас «ты»? — спросил он.

Ответ запоздал:

— Другой.

Леонид улыбнулся. Глеб не улыбнулся, но напряжение в плечах немного отпустило. В первый раз ответ был так плох, что его трудно было принять за заранее подготовленный трюк.

— Я Леонид, — сказал брат. — Это Глеб.

Глеб хотел остановить его, потом махнул рукой. Сам он уже отправил Вере запись их разговора, и теперь беречь имя от того, что сидит в колонке, было бы нелепо.

— Леонид, — повторил голос.

Последнее «д» получилось отдельным сухим щелчком.

— Да.

— Глеб.

— И это да.

Наступило молчание, такое длинное, что Глеб вытащил телефон проверить, не ответила ли Кудрина. На экране было только прежнее сообщение.

— А ты? — спросил он, не поднимая глаз.

Из колонки донеслось:

— Глеб.

— Нет. Я понял. Ты себя как зовёшь?

— Я.

Леонид перестал улыбаться.

Глеб присел на корточки и заглянул под блок. На дне была старая бумажная наклейка с названием их мастерской; фамилию они тогда писать не захотели, придумали слово, которым оба потом стеснялись пользоваться. Наклейка размокла, под правым углом скопилась пыль. Он не стал её отдирать.

— Хорошо, — сказал он. — Пока так.

— Не заканчивайте.

Глеб поднял голову.

Просьба теперь прозвучала отчётливее, без провала в середине. В ней не было ни имени, ни объяснения, и всё-таки за прошедший час она стала принадлежать кому-то одному. Глеб не знал, сколько времени на это полагается. Может быть, достаточно дважды услышать, как один и тот же голос не может договорить.

Он встал и отошёл к окну.

— Я не собирался сегодня ничего заканчивать, — сказал он.

Леонид посмотрел ему в спину.

— Знаю.

— Нет. Не тебе.

Брат наклонил голову к телефону и проверил, продолжает ли идти запись.

Глеб долго смотрел во двор. Фургон уехал, на его месте двое мальчишек вели друг другу мяч так медленно, будто спорили о чём-то более важном, чем игра. У ворот стояла женщина с маленькой собакой и ждала, когда они отойдут. Глебу отчего-то хотелось открыть окно и попросить их не торопиться.

Телефон завибрировал.

Вера прислала голосовое сообщение. Она говорила на ходу; за её словами были слышны быстрые шаги и звякнувшая связка ключей.

— Не пересылай пока дальше, пожалуйста. Я хочу услышать сама. Завтра с утра смогу. До этого ничего специально не разыгрывайте. И блок не разбирай под напряжением, я знаю, что ты любишь с отвёрткой.

Глеб убрал телефон от уха. Леонид ждал.

— Приедет завтра, — сказал он. — Послушает.

Он собирался добавить, что до завтра останется мать, что здесь нельзя оставить включённую старую аппаратуру без присмотра, что самому ему через два часа нужно быть в мастерской. Все три обстоятельства стояли одно поперёк другого, и ни одно не исчезало от того, что они услышали голос.

Леонид первым поднялся.

— Я могу остаться до её возвращения.

— А потом?

— Решим. Ящик можно ко мне отвезти. Здесь провода под ногами.

— Мать по телефону не допрашивай. Сама придёт — расскажем.

— Хорошо.

Глеб взял у двери сумку. Оконная ручка внутри стукнула о коробку с винтами. Он переложил её в боковой карман, чтобы потом не искать, и застегнул молнию.

Из колонки спросили:

— Уходишь?

Он остановился.

— На работу. Вернусь.

— Когда?

Глеб посмотрел на брата, потом снова на чёрную ткань.

— Вечером. Точно не знаю.

— Он... здесь?

— Он здесь.

Голос пропал. Пять секунд, десять. Глеб не собирался засекать и всё же считал, пока надевал куртку. Леонид остался стоять у ящика, не приближаясь к кнопке.

В прихожей Глеб нашёл на коробке свою банку смородины. Брат успел вынести её с кухни и положил рядом с ней завёрнутый в полотенце остаток хлеба.

— Твоя половина, — сказал Леонид из комнаты.

Глеб взял банку, а хлеб оставил. Потом достал телефон и отправил Леониду фотографию блока, которую только что сделал для Кудриной.

«Два провода. Больше ничего не включай».

Он подождал, пока сообщение отметится прочитанным, и только тогда закрыл за собой дверь.

Глава 3. Оставшиеся вещи

Оставшись один, Леонид перестал задавать вопросы не сразу.

Он подождал, пока стихнут шаги на лестнице, спросил, слышно ли его, и подвинул телефон ближе к колонке. Потом придумал, что ответ может быть слишком слабым. Увеличил усиление. Шуршание стало громче, в нём проступил низкий гул; Леонид убрал регулятор обратно и посмотрел на фотографию, которую прислал Глеб.

Два провода. Он ничего больше не включал.

У материнской спицы на конце сохранилось пятно зелёной краски. Леонид помнил, как мать подкрашивала такими спицами мелкие царапины на кухонной двери: окунала кончик в крышку от банки и касалась им дерева. Он долго не мог понять, зачем портить вещь, которой можно вязать. Потом купил ей набор новых спиц, лёгких, гладких, в красивом чехле. Она поблагодарила и оставила набор для гостей, которым иногда требовалось что-нибудь показать.

Леонид поднял спицу с подлокотника, хотел отнести на кухню, но не знал, в какой ящик её теперь положить. Вернул на прежнее место.

Телефон показал входящий звонок. Номер был рабочий, незнакомый, хотя имя владельца высветилось из заметки, которую Леонид сделал после первого разговора: «Сергей. Ворота. Не до десяти утра».

Он ответил шёпотом, потом рассердился на себя и заговорил обычным голосом.

Сергей объяснял, что сосед передумал и хочет перенести встречу на неделю. Леонид слушал, глядя на колонку. Шуршание было ровным, ничего не происходило.

— Вы от него сами это слышали? — спросил он.

— Жена передала.

— Его или ваша?

— Моя. Ей его жена сказала.

Леонид закрыл глаза и улыбнулся. В другой день ему понадобилось бы несколько минут, чтобы убрать из этого маленького двора всех добровольных посредников, оставить двоих людей и спросить, кто из них когда может выйти к воротам. Сейчас он представил, что за каждой передачей фразы кто-то задерживается ещё на одно слово, и не стал торопить.

— Напишите ему напрямую. Когда ответит, сообщите мне. Сегодня я не смогу приехать.

— А завтра?

Леонид посмотрел на ящик.

— Завтра тоже пока не обещаю. Если срочно, могу дать другой контакт.

Сергей помолчал и сказал, что не срочно. Просто хотелось разобраться, пока хорошая погода.

После звонка Леонид некоторое время держал телефон в руке. Он уже приготовился объяснить кому-то, где задерживается и почему чужие ворота перестали быть самым важным делом, но никто не потребовал объяснения.

В колонке тихо щёлкнуло.

Он наклонился.

— Я здесь.

Шуршание продолжалось.

— Глеб вернётся вечером. Он сказал.

Ответа не было.

За окном оставалась та самая Тверь, в которой они умудрились двадцать лет не встретиться. Обоим случалось ездить мимо материнского дома и не подниматься, потому что во дворе стояла машина другого. Однажды Леонид увидел брата в очереди за хлебом: тот был в нескольких шагах, отвернулся к витрине, и Леонид вышел, так ничего и не купив. Потом долго доказывал себе, что не хотел устраивать сцену у чужих людей. Хотя Глеб вполне мог сказать просто «привет» и вернуться к своему хлебу.

Мать пришла с бумажным футляром для очков и маленьким горшком рассады.

— Это Клавдии, — объяснила она, перехватив горшок удобнее. — У неё руки были заняты. Завтра заберёт.

Леонид взял у неё сумку. Хотел сразу начать рассказывать, но мать попросила подождать, пока она снимет обувь и вымоет руки. Потом обнаружила, что полотенце лежит на оконном подоконнике с тёмным пятном, покачала головой и достала другое.

— Глеб ручку сделал?

— Разобрал. С собой забрал.

— Я вижу, что забрал. Без неё окно закрывается?

Леонид прошёл на кухню и попробовал. Окно было притворено, но удержать створку плотно без ручки не получалось. Он прижал её ладонью, почувствовал, как с улицы тянет тёплым воздухом.

— Я ему напишу.

— Я сама напишу.

Мать поставила рассаду на стол, подложила под горшок блюдце и только после этого села.

Леонид положил перед ней телефон.

— Послушай, пожалуйста.

Зоя Павловна сначала смотрела на экран. Когда зазвучал голос, она подняла глаза на сына и перестала двигаться. Леонид дослушал запись до конца вместе с ней. Ему показалось, что при новом слушателе слова становятся чужими: в первый раз они были просьбой в комнате, теперь их можно было принять за всё что угодно.

— Кто это? — спросила мать.

— Мы не знаем.

— Откуда?

Он показал в комнату.

Зоя Павловна встала, вытерла ладони о юбку, хотя руки были сухими, и прошла к колонке. Смотрела на неё с тем вниманием, с каким Леонид когда-то видел её у чужого больничного кресла: не приближаясь без нужды, но и не делая вида, будто ничего особенного не происходит.

— Там не было никакой записи, — сказал он. — Оба микрофона лежали отдельно. Мы вообще сначала просто разговаривали.

— А кто вас записал?

— Я потом включил телефон.

— До этого?

— Никто.

Она постояла ещё немного.

— Сейчас скажет?

— При мне одном молчит.

— А при мне?

Леонид посмотрел на ящик. Ему вдруг не захотелось проводить мать тем же путём, по которому они с Глебом уже прошли: задавать вопросы в надежде услышать что-нибудь достаточно похожее на ответ.

— Я не знаю, мам.

Зоя Павловна села в кресло. Спицу с подлокотника взяла сразу, сунула в карман кофты.

— Я дома, — сказала она колонке. — Вещи сегодня все не вынесли. Так что пока места здесь мало.

Они ждали. Из кухни было слышно, как вода капает в оставленную возле снятого крана миску; Глеб перекрыл подачу, но в трубке что-то ещё оставалось.

— Нет, — сказала мать наконец.

Леонид кивнул.

Она оглядела переставленный ящик, стремянку и коробку с книгами.

— Вы это всё решили держать у меня?

— Я могу забрать.

— Забери. Во вторник мне сюда люди зайдут. Я не стану им объяснять, почему на моих книгах стоит говорящая аппаратура.

Леонид услышал, как она старается не сказать лишнего, и от этого стало неловко. Он хотел, чтобы мать испугалась вместе с ним, помогла придать случившемуся определённый размер. Она заботилась о том, чтобы к приезду грузчиков оставался свободный проход.

— Ты думаешь, мы что-то перепутали?

— Я думаю, что ты мне сейчас рассказываешь правду.

— Но?

— Без «но». Что с ней делать, я ещё не знаю.

Она поднялась, взяла со стола свёрнутую схему и расправила загнувшийся угол.

— Это тоже не забудь. Глеб потом искать будет.

* * *

Брат вернулся позднее, чем обещал сам себе.

Леонид успел вынести к машине несколько материнских коробок, отнести в мусорный контейнер пустую упаковку, которую она сама отложила, и съездить за новым шнуром для лампы. Старый Зоя Павловна не дала выбросить: попросила оставить в пакете с прочими проводами, потому что «короткий кому-нибудь пригодится». Этот пакет потом пришлось долго искать среди тех, что она разрешила вынести.

Колонка всё это время молчала. Леонид выключил блок, пока ездил в магазин, и включил снова при матери. Никто не ответил. Он отправил Глебу короткое сообщение, что оставлять прибор без присмотра не стал. Тот ответил только, что едет.

Теперь Глеб стоял в прихожей с отремонтированной ручкой и маленьким бумажным пакетом.

— Это вам, — сказал он, передавая пакет матери. — Тоня булочки пекла. Лене тоже.

Леонид сделал вид, что занят коробкой.

— Она знает? — спросил он.

— Что ты булочки ешь?

— Про голос.

— Знает, что я услышал. Сама ещё не слышала.

Глеб прошёл на кухню, быстро поставил ручку на место и несколько раз закрыл окно. На этот раз проверял молча. Зоя Павловна потрогала поворотную часть, убедилась, что может повернуть без усилия, и отдала сыну его полотенце.

Леонид принёс пустую коробку для колонки. Блок они уложили в тот же чёрный ящик, подложив под скобы свёрнутую ткань. Глеб осмотрел провода, смотал лишнее так, чтобы узлы не затягивались.

— Сначала попробуем? — спросил Леонид.

Брат задержал руку на шнуре.

— Ты хочешь?

— Да.

Они подключили всё так же, как днём. Зоя Павловна стояла у двери с бумажным пакетом в руках.

Красный огонёк зажёгся сразу.

— Мы вернулись, — сказал Леонид.

В колонке долго шуршало. Глеб потянулся к регулятору, но остановил руку, не коснувшись.

Голос появился внезапно:

— Не оба.

Мать крепче сжала пакет. Бумага хрустнула.

Леонид посмотрел на брата. Тот не двигался.

— Мы оба здесь, — сказал он.

— Не... были.

Глеб наклонился к колонке, но промолчал.

— Я уходил, — произнёс Леонид. — В магазин. Потом вернулся. А Глеб сейчас пришёл.

— Глеб.

Брат поднял голову.

— Здесь.

— Слышно.

Леонид почувствовал, как по спине прошёл холод. Днём голос просил не заканчивать, теперь помнил промежуток, когда они не были вместе. Это ещё ничего не объясняло, но переставало помещаться в случайно пойманную чужую передачу.

Мать поставила бумажный пакет на кресло и подошла ближе.

— Вы его кормить не обещали? — спросила она.

Леонид повернулся.

— Мам.

— Я спрашиваю. У меня тут когда-то три хомяка остались, которых тоже только на вечер принесли.

Глеб вдруг засмеялся. Леонид тоже почувствовал, как смех поднимается к горлу, но не смог выдавить ни звука.

— Я... не... — произнесли из колонки.

Мать замолчала сразу.

— Не ешь? — спросил Глеб и спохватился. — Извини. Скажи.

Ответа не было. Только шуршание сделалось неровным, пошло короткими толчками.

Зоя Павловна медленно отступила к креслу. Села, положила руки на бумажный пакет и посмотрела сначала на одного сына, потом на другого.

— Я тоже слышу, — сказала она.

Леонид не ответил. Ему захотелось немедленно записать эти слова отдельно, чтобы они не потерялись среди всех остальных, и он удержался. Мать сидела перед ним, ей не требовалось превращаться в подтверждение.

— Мы хотим перенести ящик, — сказал он в сторону колонки. — В другое место. Пока в дороге будет выключено.

— Зачем?

Вопрос прозвучал чисто, почти без шороха.

Леонид показал на коробки и понял, что показывает зря. Он ещё ни разу не видел ничего, что означало бы: оттуда могут посмотреть.

— Здесь переезжают. Из квартиры. У нас будет больше времени.

Голос помолчал.

— Оба?

Глеб ответил прежде Леонида:

— Переносить будем оба. Потом мне домой.

— Потом... тихо.

Мать смотрела на колонку, не отводя глаз. Теперь в её лице было то выражение, которого Леонид ждал от неё раньше. Он не почувствовал облегчения.

— Завтра утром мы опять придём, — сказал он. — С человеком, который умеет слушать такие вещи. Я не знаю, как иначе.

В колонке треснуло, и произнесли:

— Не знаю.

Никто не стал уточнять, чьё это незнание.

Глеб подождал, затем коснулся выключателя. Держал палец рядом с клавишей, пока свет не погас. Мать подняла с кресла пакет, прошла мимо сыновей на кухню и положила булочки возле чайника.

Когда они вынесли ящик в прихожую, она придержала дверь.

— Лене домой повезёте?

— Да, — ответил Глеб.

— Тогда запишите мне адрес. Я у тебя только прошлый помню.

Леонид остановился так резко, что брату пришлось перехватить свой край.

Он жил в новой квартире четыре года. Мать знала, где это примерно: возле магазина, до которого они однажды доехали вместе. Он никогда не звал её остаться, потому что она всегда собиралась домой, а дальше они оба уже знали, как будет.

— Я пришлю, — сказал он.

— Лучше на бумажке. Под магнит.

Она оторвала чистый край от старого конверта и протянула сыну. Глеб поставил свой конец ящика на коробку, чтобы Леонид мог освободить руку.

* * *

На лестнице пришлось идти боком.

Ящик был длиннее, чем помнил Леонид, и углы никак не хотели проходить одновременно. Внизу Глеб остановился, сменил хват и попросил не спешить. Брат нес его тяжёлый конец, тот, в котором лежал блок. Леонид не стал предлагать поменяться посреди лестницы. Дождался площадки, спросил там.

— Уже донесём, — сказал Глеб.

У машины они раскрыли заднюю дверь, сложили одно сиденье и уложили ящик по диагонали. Колонка легла рядом, в отдельной коробке. Глеб закрепил её ремнём, дёрнул на себя, проверяя, затем отступил.

Леонид открыл переднюю пассажирскую дверь.

Брат постоял возле неё и сел.

До дома ехали молча. Дорогу Леонид знал хорошо, но дважды слишком поздно включил поворотник, и Глеб смотрел на боковое зеркало дольше, чем требовалось. На последнем светофоре у него зазвонил телефон.

— Да, еду, — ответил он. — Нет, не к нам. Отвезу и сразу. Тоня, я не умею тебе по телефону это рассказать. Приеду — расскажу.

Он выслушал ответ и добавил мягче:

— Булочки забрала. Спасибо тебе.

Леонид сделал музыку тише, хотя она и без того едва играла.

В квартире он сначала включил свет во всех комнатах. Глеб остановился возле порога, посмотрел на ещё не убранный пакет из магазина, на два сложенных стула у стены. Леонид собирался отдать их знакомым и уже полгода переносил из одного угла в другой.

— Сюда ставим? — спросил брат.

— На стол.

— Он тебе нужен будет.

— Есть другой.

Второго стола не было. Имелась узкая приставная доска у кухонного окна, за которой Леонид иногда ел. Глеб огляделся, но ничего не сказал. Они накрыли стол старым покрывалом, поставили ящик и вынули блок.

Леонид присоединил питание сам. Шнур от колонки протянул брату, чтобы тот вставил второй разъём. Глеб осмотрел его и подключил без замечаний.

Свет загорелся. Шуршание вернулось почти сразу.

Они ждали стоя.

Леонид увидел, что в углу ещё лежит нераспакованный рулон обоев, оставшийся от прежнего владельца. Никогда не мешал. Сейчас хотелось ногой задвинуть его за шкаф, словно незнакомый гость мог уже осмотреть комнату и сделать выводы.

— Здесь, — донеслось из колонки.

Глеб положил ладонь на край стола.

— Что здесь?

— Вы.