Фауна раздора

Леонид сел на один из сложенных стульев, едва успев его раскрыть. Другой раскрыл для Глеба. Тот покачал головой: не будет садиться, ему пора.

— Ты перенёсся? — спросил Леонид.

Глеб посмотрел на него.

— Дай ему сказать.

Леонид кивнул и больше не спрашивал.

Ответа они не получили. Голос ещё раз произнёс «здесь», но было непонятно, повторяет ли он себя, зовёт их или просто пробует новое слово. Леонид нашёл на телефоне запись, включил сохранение следующей.

— Семнадцатое мая две тысячи тридцать шестого года. Десять вечера.

Только потом понял, что сделал это при брате, будто уже знает, что понадобится людям, которые разберутся лучше них.

Глеб взял сумку.

— До девяти могу приехать, — сказал он. — С Кудриной согласую.

— Я дома.

Они не пожали друг другу рук. Леонид проводил его до двери, подождал, пока лифт опустится, и вернулся к столу.

Колонка шуршала. Блок стоял между двумя раскрытыми стульями, и на одном никто не сидел.

Леонид подвинул второй стул подальше, освобождая себе проход. Провод колонки натянулся. Он расправил петлю, отнёс её к стене и закрепил тяжёлой книгой, чтобы ночью не зацепить ногой.

Потом позвонил матери.

— Адрес ты видела?

— Уже под магнитом, — ответила Зоя Павловна.

Он представил клочок конверта на почти пустом холодильнике и вдруг захотел, чтобы мать хоть раз приехала к нему с сумкой, которую не надо будет через час нести обратно.

— После переезда приезжай, — сказал он. — Просто так. На чай.

Мать помолчала.

— Приеду. Только ты тот стул проверь. У него ножка подгибается.

Леонид посмотрел на второй стул. Он был старый, материнский; когда-то взял на пару дней и оставил у себя.

— Проверю, — сказал он.

После звонка Леонид поднял стул и перевернул. Болт у задней ножки держался на двух витках. Подходящего ключа дома не нашлось, и он написал Глебу, какой нужен.

Ответ пришёл через минуту:

«Возьму».

Глава 4. Чужой вопрос

Вера пришла без Глеба.

Леонид открыл дверь женщине в лёгком плаще, которая держала перед собой бумажный пакет и смотрела на номер квартиры. Он успел решить, что брат передумал, и уже приготовился объяснять, как найти его дом, когда из-за поворота лестницы донеслось:

— Я ключ забыл. В машине.

Глеб показался с коротким блестящим ключом в руке. Вера повернулась к нему.

— Ты же говорил, что пешком.

— Тоня подвезла. Ключ у неё оставил.

— А я думала, вы меня просто проверяете на терпение.

Она протянула Леониду пакет.

— Это не прибор. Печенье. Доброе утро.

Глеб прошёл к стулу раньше, чем снял куртку. Перевернул его, придерживая за сиденье, и двумя движениями подтянул болт. Потом поставил на пол, надавил на спинку.

— Теперь сядь.

Леонид сел. Стул не качался.

— Держит?

— Держит.

— Дальше пользуйся.

Вера смотрела на них из прихожей. Леонид понял, что они забыли предложить ей пройти. Она уже сняла плащ, свернула его подкладкой наружу и положила поверх своей сумки.

— Мне где мыть руки? — спросила она.

Пока она была в ванной, Глеб проверил два провода и отодвинул книгу, которой Леонид прижал лишнюю петлю. Осмотрел оболочку шнура, положил книгу рядом.

— Прижать можно. Только не корешком.

Он сказал это без прежнего раздражения. Леонид почти обрадовался и сразу заметил, как мало ему требуется, чтобы принять полезное замечание за возвращённое расположение.

Вера пришла в комнату с мокрым пятном на рукаве. Часами проводила измерения звука, рассказывал Глеб; сейчас она неудачно подвернула манжету и промочила её до локтя. Увидев аппаратуру, остановилась.

— Тут всё как вчера?

— Квартира другая, — ответил Глеб.

— Я заметила. Подключение?

Он показал.

Вера не полезла к блоку. Встала у стола, поставила свою сумку на свободный стул и вынула из бокового кармана маленький записывающий прибор. Пальцы у неё были красные от горячей воды.

— Я пока буду записывать. Согласны?

Леонид кивнул. Глеб сказал «да». Вера подождала.

— Я спросила всех, — сказала она наконец.

В колонке шуршало. У Леонида отчего-то пересохло во рту: до этой секунды он ждал, что голос обрадуется их возвращению.

— Тут новый человек, — произнёс он. — Вера. Глеб вчера говорил, что она приедет.

— Приехала, — подтвердила Вера. — Запись — это когда мы сохраняем, что сейчас слышно. Потом можно послушать ещё раз. Можно?

Они прождали почти минуту. Глеб снял куртку и отнёс в прихожую. Леонид хотел предложить Вериной сумке другое место, чтобы она могла сесть, и не стал двигаться.

— Потом, — сказали из колонки.

Вера положила прибор на стол. Красная точка на нём ещё не горела.

— Записать потом?

— Слушать.

— Да. Потом слушать. Сейчас записывать.

— Да.

Она включила запись. Пальцем провела по мокрой манжете, скатала рукав выше и села прямо на край стула, потеснив собственную сумку.

— Я Вера, — сказала она. — Мой голос ты уже слышал?

— Нет.

Леонид почувствовал разочарование. Глеб вчера слушал сообщение Кудриной, прижав телефон к уху; голос из колонки мог и не слышать. Он уже начал вспоминать, насколько громко работал аппарат, когда Вера подняла ладонь.

— Не помогайте мне, пожалуйста.

Она достала из пакета с печеньем белую картонку, положила на стол и написала на ней несколько цифр. Развернула к колонке.

Глеб смотрел, нахмурившись.

— Что я написала? — спросила Вера.

Шуршание стало чуть выше.

— Что?

Вера прочитала вслух: «Семьдесят три». Перевернула картонку, написала ещё что-то.

— А теперь?

— Семь... три.

На второй стороне было «Нет».

Леонид сел на починенный стул. Ему хотелось сказать, что они и не думали, будто их видят. Но вчера он показывал колонке на коробки, а сегодня ещё до завтрака поправил у стола покрывало, чтобы не свисал рваный угол.

Вера убрала картонку.

— Когда я говорю, меня слышно. Когда молчу, можно не угадывать.

Из колонки донеслось:

— Не говоришь.

— Да. Вещи иногда тоже молчат.

Она попросила у Леонида ложку. Он принёс чайную. Вера постучала ею по своему прибору, затем по столу, выждала и снова постучала: два раза быстро, один отдельно.

Колонка ответила тремя неровными щелчками.

— Слышишь стол? — спросила она.

— Слышу.

Вера подержала ложку на ладони и посмотрела на Глеба.

— Можно я её унесу? На минуту.

— Ложка не моя.

— Я про вас обоих. Будете тут тихо?

Вера вышла на кухню. Они слышали, как она постучала ложкой о чашку. Звук был тонкий, ясный. Леонид считал удары, хотя ему этого не поручали. Пять.

Вернувшись, Вера положила ложку на стол.

— Что там было?

— Тихо.

— Мы слышали, — сказал Леонид.

Она кивнула.

— А тут — не знаю. Здесь я стучу по столу, на котором всё это стоит.

В голосе её не было торжества. Леониду впервые стало страшно от того, что она не пытается удивиться посильнее. Смотрит на различие между двумя стуками, которое он сам не заметил бы, и уже придумывает, как спросить ещё.

— Всё-таки оно отвечает? — спросил он.

— Отвечает, — сказала Вера. — Мне. Сейчас.

Она повернулась к колонке.

— Только я пока не понимаю, кто. Ты можешь спросить меня о чём-нибудь?

Глеб поднял голову. До сих пор чужой голос отвечал им или просил остаться. Леонид приготовился снова услышать «не заканчивайте».

Из колонки спросили:

— Что... унесёте?

Вера перестала вертеть ложку.

— Я хочу унести свою запись. Ты это спрашиваешь?

— Меня.

— Нет. Тебя я никуда не уношу.

— Он здесь, — сказал Глеб. — Ящик у Лёни остаётся.

— А если не ящик? — тихо спросила Вера.

Леонид посмотрел на неё. Она обратилась к нему, но не стала понижать голос дальше.

— Я ведь не знаю, где именно ты находишься, — сказала она колонке. — Может быть, мы сейчас всё неверно называем.

Из шуршания выбралось:

— Здесь.

— Хорошо. Здесь. Ты спрашивал, возьму ли я тебя с собой. Я отвечаю: сама не стану.

Глеб отодвинул сумку Веры со стула на пол.

— Сядьте нормально, — сказал он. — Упадёте.

Она подвинулась глубже. Ложка выскользнула у неё из руки, звякнула о край стола и упала под ящик. Все трое нагнулись вслед за ней. Леонид упёрся лбом в плечо брата.

— Нашёл, — сказал Глеб.

— Я тоже вижу.

— Тогда дай достать.

Они выпрямились. Вера прижала ладонь ко рту. Смех не хотел оставаться внутри, хотя ничего смешного ещё секунду назад не происходило. Глеб положил ложку перед ней и неожиданно тоже улыбнулся.

Из колонки донёсся неровный звук, похожий на их короткие выдохи. Вера перестала смеяться первой.

— Это мы сейчас, — сказала она. — Ты повторяешь?

— Да.

— Потому что смешно?

Ответа не было.

— Или просто звук понравился?

— Да.

— На всё согласен, — сказал Глеб.

— Нет.

Он посмотрел на колонку, и улыбка вернулась сама.

* * *

До полудня они всё-таки позавтракали.

Вера хотела оставить запись включённой и на кухне, но сама же выключила: рядом с прибором заговорил чайник, стало невозможно разбирать слова. Леонид вынул из пакета печенье. Глеб достал маленькую жестяную коробку, в которой принёс ключ, положил его обратно и защёлкнул крышку.

— Я потом могу отвезти это к себе, — сказала Вера. — Там стол устойчивее. И люди есть, которые не станут сразу лезть внутрь.

— К себе куда? — спросил Глеб.

Она назвала учебную мастерскую, для которой он делал короба.

— У вас в субботу там музыка через стену.

— По субботам. Сегодня воскресенье.

Глеб посмотрел на часы.

— Мне к трём щиты доделать.

Леонид разломил печенье над тарелкой. Одна половина крошилась, другая оставалась твёрдой.

— Мы же договаривались проверить.

— Проверили. Вера услышала.

— Этого достаточно?

— Для чего?

Ответ Леонид не приготовил. Для сегодняшнего дня — нет. Для того чтобы брат снова пришёл завтра, — да. Он мог уже предложить общий план, распределить звонки, назвать необходимые покупки, и всё это выглядело бы разумно.

Вера допила чай и поставила чашку на блюдце так аккуратно, что стало ясно: она слышит их разговор лучше, чем делает вид.

— Я в понедельник свободна после двух, — сказала она. — Если хотите. До этого мне надо прослушать, что получилось.

— Я сам посижу, — произнёс Леонид.

— При тебе одном он молчал, — напомнил Глеб.

— Может, теперь с Верой будет иначе.

— Может. Только я тебе не смену сдаю.

Вера встала и отнесла свою чашку к мойке. Кран у Леонида был на месте; вода ударила по фарфору слишком сильно, обрызгала ей руку. Она убавила напор.

— Я бы сегодня больше ничего не меняла, — сказала она. — Я и так не успеваю понять, что увидела. Я пришла услышать запись вживую, а он спросил, не унесут ли его. Мне на сегодня хватит.

Леонид взял вторую половину печенья. Оно наконец сломалось, рассыпавшись по пальцам.

Глеб помог ему отнести чашки. Заодно вытер воду возле мойки, повесил полотенце и заглянул в комнату.

— Мы сейчас уйдём, — сказал он колонке. — Сегодня больше не обещаю.

— Тихо.

— Наверное.

Глеб подождал. Леонид стоял возле кухонной двери с полотенцем, которое брат только что повесил: снял, собираясь вытереть руки, и забыл зачем.

— Ты от меня чего хочешь? — спросил Глеб.

Вера осталась в кухне.

— Потом... — Голос сорвался, вернулся ниже. — Опять.

— Прийти опять?

— Да.

Глеб посмотрел на Леонида.

— Завтра после работы. Ненадолго.

— Хорошо, — ответил Леонид.

Брат не стал напоминать, что обещание было дано другому. В прихожей он надел куртку, вынул ключи и позвонил Антонине: сказал, что закончил, будет в мастерской через некоторое время. Вера дождалась его у открытой двери.

— Запись я вам обоим пришлю, — сказала она Леониду. — И не разбирайте пока. Я серьёзно.

— Даже выключенное?

— Даже выключенное. Если мы потеряем то, что сейчас есть, от двух аккуратных отвёрток легче не станет.

Глеб сказал, что слышал, и повёл её к лестнице. Леонид закрыл дверь.

На столе осталась картонка из пакета. С одной стороны — цифры, с другой — крупное «Нет». Он поставил её у колонки, потом убрал в ящик стола. Показать было некому; если понадобится, придётся прочитать вслух.

Леонид сел на починенный стул и прислушался.

Шуршание не изменилось.

— Я сам тоже сегодня больше не знаю, — сказал он.

Он не ждал ответа. Всё равно просидел дольше, чем собирался.

Глава 5. Имя для ответа

В понедельник Глеб испортил чужую стену.

Точнее, не стену, а щит с нарисованным окном. На сцене его собирались поставить далеко от зрителя, поэтому настоящей рамы не требовалось: четыре тонкие рейки, тёмная полоса под подоконником, несколько светлых мазков на стекле. Глеб повесил щит для проверки, отступил и увидел, что окно уехало вбок. Разметку делал он сам. Заказчице уже отправил фотографию, на которой ошибка была отлично видна.

— Римма позвонила, — сказала Антонина от своего стола. — Просит ещё два дня.

— Мне тоже нужны.

— Ей на оплату.

Глеб поставил щит лицом к стене. На полу осталась белая полоска пыли.

— А нам что делать?

— Спросила. Говорит, Надя не подписала заказ. Без неё деньги не пропускают.

— У них теперь на каждый рукав две подписи?

Антонина положила ножницы на ткань.

— Не на рукав. На общий заказ. Римма принимает, Надя считает.

Ткань была густого зелёного цвета. Тоня пробовала на ней два ряда стежков; один уже распорола, второй собиралась показать. По договорённости она должна была только сшить несколько костюмов, но теперь заказчицы по очереди рассказывали ей, кто из них на самом деле придумал весь спектакль. Глеб видел, как жена ставит телефон подальше, включает громкую связь и продолжает работу, пока ей объясняют чужую неблагодарность.

Он подошёл к щиту и снова повернул к себе. Окно было на месте. Не там, где должно, но существовало уже так убедительно, что хотелось передвинуть весь остальной рисунок.

— Сколько ты сегодня у Лёни будешь? — спросила Тоня.

— Не знаю. Обещал ненадолго.

— До ужина?

— Постараюсь.

Она сняла очки.

— Глеб, я не против, что ты ходишь. Я хочу знать, мне тебя ждать с едой или съесть самой. Пока это весь вопрос.

Он посмотрел на неё и кивнул.

— Ешь. Если останется, разогрею.

Тоня снова надела очки. Срезала длинную нитку, вытащила её из ушка иглы.

— А у него что-нибудь новое?

Глебу до сих пор не удавалось рассказать жене, как именно они разговаривали с голосом. Получалось или невероятное, или глупое. Когда он говорил о первом «не заканчивайте», Антонина спрашивала, чего не заканчивать; когда о том, что голос не видел картонку, она хотела знать, кто предположил, что должен видеть. На оба вопроса приходилось отвечать: не знают. Вчера она дослушала запись Веры, села рядом с ним и некоторое время держала его за руку. Это оказалось легче пересказа.

— Кудрина прислала кусок, где он смеётся, — сказал Глеб. — Вернее, повторяет, как мы.

— Ты смеялся?

— Ложку уронили.

Антонина посмотрела на него поверх очков.

— Надо же. Дожили.

Глеб помолчал. Ему захотелось рассказать, как брат ударился лбом о его плечо, но это уже было слишком похоже на историю о хорошем дне.

Он взял линейку, перемерил щит и понял, что проще закрыть окно куском ткани. В спектакле всё равно понадобится занавеска. Надо было только сказать заказчице правду, пока та не приняла его ошибку за намерение.

Глеб сфотографировал щит ещё раз и записал сообщение. На этот раз назвал, что сделал неверно, и предложил два способа переделать. Отправив, отложил телефон экраном вниз.

Тоня машинально потянулась к нему, чтобы сдвинуть со своей ткани.

— Возьми только не за это, — сказал он слишком резко.

Она убрала руку.

— Что там?

На экране ничего не было. Обыкновенный телефон, в котором лежала запись голоса. Жена могла коснуться стекла, перевернуть, открыть любое приложение — никого бы от этого не унесло.

— Извини, — произнёс Глеб.

Он сам поднял телефон и положил на подоконник.

* * *

У Леонида Вера уже сидела на полу возле стола. Перед ней лежал лист с двумя столбцами. В одном было написано «Было», в другом — «Мы решили».

— Пока ты шёл, я решила, что Леонид слишком быстро пишет, — сказала она Глебу. — Теперь он сердится.

— Я не сержусь.

— Видишь?

Леонид встал со стула и подвинул его брату. Глеб сел на край.

— Вы без меня пробовали?

— Пробовали, — ответила Вера. — Не отвечал. Я стучала тут же. И включала вчерашний разговор. Шуршало, иногда щёлкало. На вопросы не ответил.

Из колонки сказали:

— Глеб.

Он вздрогнул, хотя ждал именно этого.

— Да.

— Пришёл.

— Пришёл. У тебя как?

Вера посмотрела на него. Глеб не понял, что особенного спросил.

Голос ответил после паузы:

— Не знаю.

— У меня тоже, — сказал Глеб.

Леонид улыбнулся, но отвернулся к листу, словно улыбка предназначалась только ему самому.

Вера попросила обоих послушать запись. Вчерашнее шуршание, их голоса, удар ложки. Потом на записи прозвучало «Нет».

Колонка повторила:

— Нет.

Глеб прижал ладонь к колену. В первый раз они услышали повтор уже записанного ответа. Второе «нет» прозвучало ниже первого; от этого хотелось найти в нём новый смысл.

Вера остановила воспроизведение.

— Это ты сейчас сказал или ещё прибор повторяет?

— Я.

— Что мы там спрашивали?

— Согласен.

Леонид наклонился к столу.

— Ты помнишь вчерашнее?

— Вчера, — произнёс голос. — Тихо.

Вера снова подняла лист. В «Мы решили» Леонид уже написал «помнит» и теперь зачеркнул слово. Глебу стало неприятно за брата, как будто тот ответил неправильно на занятии.

— Ты нас хотел поправить? — спросил он колонку. — Когда сказал «нет».

— Да.

— Кого?

— Тебя.

— За что?

Из колонки послышались четыре коротких смешка. Именно столько было на записи: Глеб и Вера, один за другим, и выдох Леонида в конце.

Глеб сам засмеялся. Потом замолчал.

— Вот гад, — сказал он негромко.

— Не начинай, — произнёс Леонид и тут же осёкся.

Вера смотрела в лист, не записывая. Глеб подумал, что сейчас это было несправедливо: ей хотелось первой получить такой ответ. Он успел узнать это желание по собственному удовольствию.

— Нам надо как-то тебя звать, — сказал Леонид.

В колонке щёлкнуло.

— Я.

— Да, только когда я говорю «я», это уже я. Нам неудобно.

— Вам, — ответил голос.

Леонид открыл рот, потом закрыл. Вера прислонилась к стене и наконец улыбнулась.

Глеб хотел предложить обычное имя. Не своё, не отцовское, какое-нибудь ничьё. Потом представил, как мать спрашивает по телефону про незнакомого Сашу у Лёни, и решил промолчать.

Вера провела пальцем по тёмному краю стола. Там Леонид вчера задел покрывало, сдвинул ящик, и из старой столешницы выломился маленький кусочек шпона. Глеб заметил его ещё накануне. Такую вещь можно было приклеить, пока не потерялась.

— Не трогайте, — сказал он. — Скол дальше пойдёт.

— Что?

— Под рукой. На столе.

Вера убрала палец.

Голос произнёс:

— Скол.

Глеб посмотрел на колонку.

— Это у стола.

— Скол.

Леонид медленно сел.

— Хочешь, чтобы тебя так звали?

— Да.

Вера положила ладонь на лист, закрыв оба столбца.

— Можно другое выбрать, — сказала она. — Ты ещё мало слов слышал. Если потом захочешь, скажи.

— Вы... много?

— Слов? Много.

— Вера. Глеб. Леонид.

— Это имена.

— Скол.

Глеб с удивлением почувствовал, что согласился раньше, чем кивнул. Вещь, которую вчера можно было назвать явлением, только что нашла для себя короткий звук. Он не подходил ни к чему человеческому, зато теперь можно было позвать.

— Ну, здравствуй, Скол, — сказал Леонид.

Из колонки послышалось:

— Здесь.

* * *

В шесть Глебу позвонила заказчица.

Он вышел в кухню, объяснил про окно, выслушал, что его фотографию уже показали художнику, и пообещал приехать завтра после переезда матери. Разговор занял меньше трёх минут. Вернувшись, он застал Леонида в середине фразы.

— ...можем хотя бы в карты.

Вера сидела за столом напротив брата. Между ними лежала старая колода.

— Во что? — спросил Глеб.

— Я подумал: если мы будем соперничать по правилам, может, не придётся говорить обо всём остальном.

Глеб остановился возле стула.

Леонид поднял глаза.

— Я не предлагаю забыть. Только попробовать.

— Хорошо.

Слово вышло неожиданно легко. Глебу хотелось узнать, сможет ли Скол существовать, пока они заняты чем-то, на что он сам согласен. Если такая возможность была, глупо отказываться только потому, что её предложил брат.

Вера уступила место. Объяснила Сколу: каждый получает карты, не знает чужих и старается избавиться от своих раньше другого. Он спросил, что такое «избавиться». Пока она подбирала ответ, Глеб раздал.

Играть с Леонидом оказалось трудно. Не из-за старой злости — тот совершенно забыл, как играют. Долго смотрел на маленькие картонные прямоугольники, откладывал в сторону неверную масть и дважды спросил, можно ли ещё ходить. Глеб показывал пальцем. От этого становилось смешно и жалко их обоих, взрослых людей, нашедших третьего, ради которого наконец можно было заняться пустяком.

Скол отвечал на вопросы, пока Глеб читал ему вслух, что делает. Потом голос начал запаздывать. На середине второй партии вместо ответа протянулось неровное «Лео...» и рассыпалось в шорох.

Глеб положил карты на стол.

— Ты здесь?

Щёлкнуло.

— Скол?

Вера подняла свой прибор. Не нажала ничего, только посмотрела на индикатор.

— Он был слышен, — сказала она. — При игре. Это уже есть.

Леонид держал в руке две карты.

— Может, другой игры не знает. Я всё время спрашивал.

— Может, — ответил Глеб. — Пока так.

Они посидели. Голос не возвращался.

Леонид осторожно положил карты на колоду.

— Завтра к маме к восьми? — спросил он.

— К половине восьмого. Надо холодильник ещё освободить.

— Там нечего освобождать.

— Ей надо. И продукты надо куда-то деть. У тебя машина будет?

— Будет. Я всё заберу.

Глеб посмотрел на него.

— Мать заберёт. Ты отвезёшь.

— Глеб, я в состоянии понять, что это её продукты.

В колонке резко треснуло.

Оба замолчали. Вера не подняла прибор.

— Мне не нравится, — сказал Глеб.

— Что?

— Что я сейчас начну выбирать, как на тебя сердиться. Чтобы ему было лучше.