Фауна раздора

А.М. Сунгурский

Фауна раздора

Глава 1. Третье место

Третью чашку мать поставила перед пустым стулом.

Леонид успел подумать, что она позвала ещё кого-то, и приготовился спокойно объяснить, почему это плохая идея. За двадцать лет он участвовал в разговорах, к которым готовились дольше, чем жили сами разногласия. Чужое присутствие иногда помогало. Иногда давало людям зрителя, ради которого стоило стать ещё несчастнее.

— Эта моя, — сказала Зоя Павловна. — Не смотри так. Я тоже здесь живу.

Он снял куртку со спинки стула.

— Поставлю в прихожей.

— Положи на коробку. Крючки Глеб уже отвинтил.

В квартире пахло мокрым картоном и тем пыльным теплом, которое возникает, когда передвигают шкаф, двадцать лет простоявший у стены. Леонид вдруг увидел собственный рост: на светлых обоях за буфетом сохранилась полоска с карандашными отметками. Последняя приходилась ему чуть ниже плеча. Кусок стены между полоской и дверью был чистым — мать уже сняла висевшую там фотографию.

Он положил куртку поверх коробки с надписью «НЕ СТАВИТЬ СВЕРХУ». Постоял, поднял куртку и переложил на соседнюю.

— На ту можно, — отозвалась мать из кухни. — Там ничего нет. Я её для тебя оставила.

— Коробку?

— Да. Под то, что опять не возьмёшь.

Внизу, во дворе, хлопнула автомобильная дверь. Леонид проверил время и убрал телефон раньше, чем мать успела это заметить.

— Он придёт?

— Уже пришёл. В комнате.

Из-за прикрытой двери донёсся короткий скрежет, затем два глухих удара. Кто-то тянул мебель через порог, не желая просить помощи. Леонид знал этот способ передвижения тяжестей и этот промежуток между ударами. В детстве Глеб точно так же спускал с лестницы деревянные санки: подтянет к себе, упрётся коленом, даст им упасть на следующую ступеньку.

Мать сунула Леониду чистое полотенце.

— Вытри руки. У меня вода в ванной пока идёт.

— А на кухне?

— Там кран сняли. Новым жильцам всё равно другой нужен.

— Могла бы сказать, я бы приехал.

Зоя Павловна посмотрела на него и стала отрезать от яблока коричневый бок. Нож у неё был маленький, с обмотанной ручкой, и двигался так неторопливо, что Леонид успел рассердиться на себя за сказанное.

— Приехал сейчас, — ответила она. — Вымой руки.

Когда он вернулся, Глеб стоял у кухонного окна с отвёрткой в руке.

Леонид прежде всего заметил седую прядь над ухом. Она была гуще, чем на редких снимках, которые мать показывала с телефона, и не шла брату: делала его похожим на человека, которого Леонид знал недостаточно хорошо, чтобы судить, что ему идёт. Глеб был в тёмной рабочей рубашке. На груди, чуть выше кармана, торчала нитка; пуговицу пришили недавно и другого цвета.

— Привет, — сказал Леонид.

— Привет.

Глеб посмотрел на полотенце в его руках.

— Дай сюда. Край сухой?

Леонид передал. Брат завернул в полотенце снятую оконную ручку, прижал большим пальцем и повернул отвёртку. Маленький винт наконец сдвинулся.

— Закис, — сказал Глеб матери. — До переезда хватит. Потом пусть меняют.

Он положил ручку на подоконник, заметил на полотенце тёмное пятно и перевернул его чистой стороной вверх. Леонид не мог решить, было это заботой о матери или старой привычкой прятать испачканное место. От самого желания решить стало неприятно.

— Садитесь, — сказала Зоя Павловна.

Никто не сел.

Она положила яблочную кожуру на блюдце и отпила из третьей чашки. Чай, судя по её лицу, успел остыть.

— Значит, так. Машина придёт во вторник. Что моё, я подписала. Что ваше, разбирайте сегодня. Не будете брать — напишите на коробке, что оставляете. Клавдия попросила старые ткани для кружка, но ваши железки ей не нужны.

— Мы разберём, — сказал Леонид.

— Вот и хорошо.

Зоя Павловна взяла со спинки стула сумку.

— Ты куда?

— К Клавдии. Мы обещали сходить посмотреть ей очки.

Леонид взглянул на брата, потом опять на мать.

— Мы же договаривались поговорить.

— Вы договаривались. Со мной всё обговорили ещё на прошлой неделе. Мне нижний ящик оставьте: там формы для пирогов. И не заклеивайте коробку с лампой, я вечером почитаю.

Глеб отодвинул от двери сложенную стремянку. Мать взяла ключи, попробовала на вес сумку и вытащила из неё завязанный пакет.

— Это вам. Поесть. Не надо провожать.

На пороге она всё-таки остановилась.

— Леня, у тебя машина далеко?

— Через дом.

— Тогда заберёшь тяжёлое. Глеб пешком.

Она ушла, оставив пакет на полу между ними. За дверью ещё некоторое время звенели ключи: мать проверяла, тем ли закрыла замок. Потом шаги стали тише.

Леонид поднял пакет и поставил на кухонный стол. Глеб убрал отвёртку в нагрудный карман. За окном медленно сдавал назад фургон; из открытой кабины доносилась песня, слова которой оба, наверное, знали.

— Она одна там справится? — спросил Леонид.

— С Клавдией?

— В новой квартире.

— Съездишь, посмотришь.

Леонид отвернулся к чашкам. На одной была выцветшая синица. В детстве они оба считали её своей и узнавали по щербинке на ручке. Мать поставила её к месту Глеба. Леонид решил, что заметил это случайно.

— Давай хотя бы начнём с вещей, — сказал он.

— Я с них и начал.

В комнате на полу лежал длинный чёрный ящик. Брат уже стащил его со шкафа, обмотал шнуром и подложил под нижний край кусок картона, чтобы не царапать паркет. Рядом стояли две узкие колонки. У одной треснула боковая планка; из щели торчала серая пыльная ткань.

Леонид узнал стойку для двух микрофонов, ещё до того как увидел красную метку на разъёме.

— Это осталось?

— Как видишь.

— Я думал, мы продали.

— Ты много чего думал, что мы продали.

Глеб взялся за шнур. Леонид нагнулся к другому концу ящика, но брат уже потянул его на картон.

— С той стороны ручка вырвана.

— Держу за дно.

Они подняли ящик. Леониду показалось, что тяжесть распределилась неправильно: его конец шёл вверх легко, а Глеб задерживался у порога. Хотелось перехватить поудобнее, но пальцы упёрлись в дверной косяк, и он сначала попросил подождать.

Глеб остановился сразу.

— Куда ставим?

— На стол? — предложил Леонид.

— Стол мать забирает.

Они опустили ящик на два табурета. Шнур соскользнул с одного угла и хлестнул Леонида по запястью. Он разжал руку, растёр кожу и вдруг вспомнил, как брат когда-то подносил узлы близко к глазам и щурился, пытаясь распутать. Сейчас тот вытащил из кармана маленький нож, поддел затянутую петлю и снял шнур целиком.

— Твои микрофоны внутри? — спросил Леонид.

— Не мои.

— Наши, хорошо.

— Не «хорошо». Я просто сказал, что они не мои.

Леонид выпрямился. От неловкого подъёма ныла поясница. Он приехал с готовым первым предложением и никак не мог найти место, куда его поставить. Вчера вечером оно казалось простым: признать, что оба потеряли время, спросить, можно ли начать говорить иначе. Теперь из него следовало, что время они потеряли одинаково.

Глеб открыл крышку.

Внутри лежали два микрофона на коротких шнурах, плоский смесительный блок и свёрнутая схема, которую Леонид собственноручно нарисовал на обороте афиши. Афиша пожелтела по краям, а его красные стрелки всё ещё выглядели свежими. У нижнего поля сохранился номер телефона мастерской — старый, давно отключённый.

— Я это заберу, — сказал Леонид.

— Зачем?

— Не знаю пока. Может, кому-нибудь отдам.

— Тогда я отдам. У нас детям иногда звука не хватает.

— Я могу купить им нормальный.

Брат посмотрел на него, придерживая крышку.

— Мы ещё не дошли до того места, где ты мне что-нибудь покупаешь.

Леонид услышал собственное дыхание и заставил себя не отвечать сразу. В рабочих разговорах он в таких случаях просил человека назвать, что именно тот услышал. Сейчас просьба прозвучала бы издевательством.

— Я не это имел в виду.

— Я знаю. Ты всегда другое имеешь в виду. А потом остаётся то, что сказал.

Глеб опустил крышку, но замок не закрыл. Леонид положил ладонь на чёрный дерматин. Под пальцами он был шершавым, местами вздулся мелкими пузырями.

— Давай всё-таки поговорим.

— О чём?

— О нас.

— Нас сейчас двое мужиков в материнской комнате. Надо вещи вынести.

— Глеб.

— Что?

Леонид посмотрел на распахнутую сумку у двери. Там уже лежали снятые крючки, оконная ручка, пакет с винтами. Брат собирался закончить полезную работу и уйти, оставив ему всё, ради чего он приехал.

— Я не хочу ещё двадцать лет вот так, — сказал Леонид.

Глеб отпустил крышку.

— А я их и не заказывал.

Фраза вышла тихой. Леонид приготовился к раздражению и не успел защититься от усталости, с которой брат это произнёс. Тот отошёл к окну и поставил треснувшую колонку ровнее, хотя она и так не могла упасть.

— Я вернул деньги, — сказал Леонид.

— А я тебе их вернул.

— Вот об этом и надо было поговорить.

— Когда?

— Тогда. Сейчас. Я не знаю.

Глеб повернулся. Леонид впервые за весь день узнал его лицо без усилия: не юное лицо под сединой, а то выражение, с которым брат двадцать лет назад стоял у ворот мастерской, пока двое людей выносили заказанные и не оплаченные ими щиты.

— Ты знаешь, что мне звонил тот человек с вывеской? — спросил Глеб. — Не в тот год. Потом. Увидел меня на рынке и решил, что я от него прячусь. Я стою с Антонининой сумкой, он мне про свои деньги. А они у меня дома ни разу не лежали.

— Почему ты не сказал?

Глеб коротко засмеялся.

Леонид закрыл глаза на секунду.

— Да. Понял.

— Нет, не надо. Не сейчас этим голосом.

— Каким?

— Которым ты понимаешь. Я его по телевизору слышал.

До Леонида не сразу дошло, что брат смотрел передачу. Там было всего семь минут: двое владельцев общего двора, спор из-за ворот, его собственное лицо слишком крупно. Он год сердился на редактора за то, как тот смонтировал разговор, и ни разу не подумал о Глебе среди зрителей.

— Это моя работа, — сказал он.

— Я знаю.

— И я не собираюсь с тобой работать.

— Вот и славно.

За стеной включили дрель. Мелкая вибрация прошла по полу и поднялась через ножки табуретов к ящику. Одна из петель тонко зазвенела. Глеб прижал её пальцем, звук пропал, но откуда-то из-под крышки донёсся короткий щелчок.

Он поднял её снова.

— Батарея там не оставалась?

— Двадцать лет?

— Я спросил, не оставалась ли.

Леонид взял смесительный блок за боковые скобы. Крышка батарейного отсека была открыта, внутри темнели два пустых гнезда.

— Нет.

Глеб вытащил сетевой шнур, распрямил залом и осмотрел изоляцию. Подключать сразу не стал: сначала перевернул блок, провёл ладонью возле вентиляционной решётки, вытряхнул из неё несколько сухих крупинок.

— Оно вообще нужно? — спросил Леонид.

— Ты забираешь или я?

— Ты.

— Тогда нужно узнать, работает ли.

Розетка была одна, у ножки материнского кресла. Леонид отодвинул пустую коробку и протянул Глебу конец удлинителя. Они подключили блок, затем колонку с целой планкой. Вторая осталась возле окна.

Красный огонёк загорелся не сразу. Глеб нажал кнопку ещё раз, и из колонки вырвалось сухое шуршание. Он убрал усиление почти до конца. Дрель за стеной замолчала.

Леонид видел, как брат устраивает на столе два микрофона, и понимал, что сейчас они могут провести ещё час совершенно спокойно. Проверить провода, уложить их в ящик, вынести табуреты. Человек мог оказаться удивительно близко, если достаточно точно выбрать занятие, в котором его помощь не означала ничего лишнего.

— Ты ведь не должен меня прощать сегодня, — сказал он.

Глеб остановился.

— Спасибо, что разрешил.

Леонид отодвинулся от табурета.

— Слушай, я приехал. Не потому, что мать заставила. Я хочу, чтобы мы перестали...

Из колонки произнесли:

— Не надо.

Голос был тихий, обыкновенный, незнакомый. Последний слог слегка растянулся, будто человек говорил, отворачиваясь от микрофона.

Глеб посмотрел на блок. На нём светился один красный огонёк. Оба микрофона лежали на столе, каждый со своим коротким хвостом: брат ещё не вставил разъёмы в гнёзда.

— Радио ловит, — сказал Леонид.

Он сказал это с облегчением, которое сам услышал.

Глеб повернул регулятор. Шуршание стало громче; голоса не было. Он убрал усиление и наклонился к разъёмам.

— Откуда радио? Тут приёмника нет.

— Наводка. Чужой передатчик.

Глеб посмотрел на него, но спорить не стал. Вытащил из блока шнур колонки. В комнате наступила тишина, и сразу стало слышно, как во дворе закрывают борт фургона.

Леонид поднял телефон, открыл запись звука и положил его на подоконник. Брат заметил движение.

— Для чего?

— Если повторится.

Глеб вставил шнур обратно.

Почти сразу из колонки донёсся частый низкий треск. Леонид услышал в нём что-то похожее на речь, но слова не складывались. На миг захотелось попросить повторить. Он не попросил.

Глеб опустился на корточки у удлинителя.

— Сейчас с другой розетки попробуем.

— Подожди.

Брат убрал руку от вилки.

— Что?

Леонид не смотрел на него. Он смотрел на чёрную ткань колонки, на пыльную полоску вдоль нижнего края, туда, откуда шёл звук.

— Кто сказал «не надо»?

Вместо ответа послышался длинный неровный выдох. Глеб медленно поднялся и встал по другую сторону табуретов.

— Выйди, — сказал он Леониду.

— Зачем?

— Хочу проверить.

Он показал на дверь. Леонид вышел в коридор, оставил её открытой и услышал, как брат спросил:

— Теперь что?

Колонка шуршала.

Глеб повторил вопрос. Потом позвал Леонида обратно.

— Подойди к ящику.

— Глеб, если это...

— Я сам не знаю. Подойди.

Леонид остановился возле своего табурета. На телефоне всё ещё шла запись. Он увидел собственный рукав на чёрной поверхности экрана и подумал, что глупо было положить аппарат так далеко от источника звука.

— Мы здесь, — сказал он.

Из колонки раздался короткий щелчок, за ним ещё два. Голос появился в промежутке между ними, ломаясь на согласных:

— Не заканчивайте.

Глеб отступил, задев бедром пустую коробку. Она съехала по паркету, остановилась возле стены. Оба проследили за ней глазами, словно это обычное движение могло подсказать, что делать дальше.

— Что не заканчивать? — спросил Леонид.

Шуршание стало ниже. Где-то глубоко в нём дрожал тонкий звук, который Леонид не мог сравнить ни с одним знакомым голосом.

— Это, — ответили из колонки.

Он посмотрел на брата.

Глеб стоял, потирая бедро. Подождал, затем подошёл к подоконнику, взял телефон и коснулся кнопки остановки. Леонид хотел сказать, что запись надо оставить, но брат уже нажал воспроизведение.

Сначала они услышали фургон, потом собственные голоса. На словах «Что не заканчивать?» Глеб поднёс аппарат ближе к уху. Следом прозвучало отчётливое «Это» — маленькое, плоское, почти без шуршания.

Леонид протянул руку.

Глеб не отдал телефон.

— Ещё раз, — сказал он.

Они прослушали конец повторно. Леонид видел, как у брата двигается горло. Слова о радио теперь выглядели слишком лёгкими. Он всё ещё мог произнести их, только пришлось бы повысить голос.

— Я никого сюда не приводил, — сказал Глеб.

Леонид понял, в чём его подозревают, и на несколько секунд забыл о колонке.

— Думаешь, я бы такое устроил?

Брат посмотрел ему в лицо.

— Я не знаю, что ты теперь можешь устроить.

От этого стало больнее, чем от всех прежних слов. Хотелось уйти немедленно, оставив ему ящик, телефон, оставшуюся половину материнской квартиры. Леонид даже сделал шаг к двери. Потом остановился, потому что аппарат всё ещё находился у Глеба и ничего важного нельзя было исправить, вырвав его из рук.

— Верни, пожалуйста.

Глеб положил телефон на крышку ящика.

— Забирай.

Леонид взял его. Запись была обычной записью, с сегодняшним числом и длительностью четыре минуты одиннадцать секунд. От этого обстоятельства не стало ни спокойнее, ни страшнее. Просто у непонятного появился размер, который можно было переслать другому человеку.

Из колонки послышалось:

— Ещё.

Братья посмотрели на неё.

— Ещё что? — спросил Глеб.

— Не... — Голос прервался треском. — Сегодня.

Леонид сел на свободный край материнского кресла. Под чехлом у подлокотника шевельнулась забытая деревянная спица. Он вытащил её и положил на колени.

— Ты просишь нас не заканчивать разговор сегодня?

В колонке что-то тихо стукнуло, будто ногтем провели по пустой чашке.

— Да.

Леонид медленно повернулся к брату. Тот держал в руке сетевой шнур, просунув палец в свободную петлю.

— Не выдёргивай пока, — сказал Леонид.

Глеб посмотрел на вилку, оставшуюся в удлинителе, потом на собственную руку.

— Я не выдёргиваю.

Он аккуратно положил свободную петлю на пол.

На кухне всё ещё стояли три чашки. Чай в них давно остыл, и ни одна из братьевских так и не была тронута.

Глава 2. Два провода

Глебу хотелось, чтобы Леонид всё-таки оказался виноват.

С этим можно было бы справиться. Сказать ему пару вещей, при которых прежде останавливала мать, взять сумку, уйти. Остаться потом с досадой на собственную доверчивость и через неделю уже знать, как рассказывать Антонине об очередной братской затее. Она выслушала бы, спросила, зачем он согласился встретиться, — и была бы права, что тоже раздражало, но оставалось привычным.

Незнакомый голос мешал рассердиться как следует.

Леонид сидел в материнском кресле, держа на коленях деревянную спицу. Он, похоже, забыл, зачем её вытащил. Кончик упирался в ткань брюк; Глеб хотел предупредить, что продырявит, и не сказал. Брату всегда доставались в этой квартире мелкие предостережения, словно он был гостем, которого легче обслужить, чем научить находить вещи самому.

— Ладно, — произнёс Глеб.

Леонид поднял голову.

— Что ладно?

— Я уберу провод. Посмотрим.

Он показал на шнур колонки, чтобы брат не решил, будто речь идёт о вилке. Вытащил разъём из гнезда. Чёрная ткань на передней стенке едва заметно дрогнула, затем замерла.

— Ты слышишь? — спросил Глеб.

Смесительный блок молчал. В самом деле, у него не было своего динамика, и ждать от него голоса было незачем. Глеб всё же подождал, наклонив голову, потом включил колонку обратно.

— Теперь?

Ответ появился после долгого шуршания:

— Слышу.

Леонид осторожно положил спицу на подлокотник.

— Это кому?

— Я не знаю, — сказал Глеб.

Он достал телефон, нашёл номер Веры Кудриной и посмотрел на часы. Вера по четвергам занималась со своими студентами до вечера. Сегодня, кажется, была суббота. Глеб последние недели жил не по дням, а по размерам щитов, которые надо было привезти на площадку к назначенному часу.

— Ты кому? — спросил Леонид.

Глеб убрал телефон.

— Человеку, который в звуке понимает.

— Давай сначала сами.

— Мы уже сами.

Он взял левый микрофон, присоединил его к первому входу. Проговорил в него номер канала. Обыкновенный голос получился слишком громким, ударил в стену и вернулся к ним пустым эхом.

Леонид поморщился.

— Потише.

Глеб уменьшил усиление.

— Первый. Второй. Ты где?

Снова только шуршание.

Он по очереди выключил оба входа, отсоединил микрофон и положил рядом со вторым. Теперь оставались два провода: питание и колонка. Больше ни к чему блок не был подключён.

— Говори, — попросил он.

Леонид подался вперёд.

— Зачем ты просишь не заканчивать?

Ответ пришёл так тихо, что Глеб нагнулся к колонке:

— Тихо.

— Что тихо?

— Потом.

Леонид посмотрел на брата.

— Боишься, что потом будет тихо?

— Ты ему ответы не подсовывай, — сказал Глеб.

Леонид закрыл рот и откинулся в кресле. Раньше Глебу нравилось выигрывать такие маленькие столкновения. Брат успевал навязать разговору форму — Глеб её ломал, и несколько секунд никто не мог пользоваться ею против него. Сейчас удовольствие не пришло. В колонке всё ещё кто-то пытался договорить.

— Скажи сам, — произнёс Глеб. — Как умеешь.

Шуршание стало ниже. Из него проступили два коротких звука, больше похожих на слоги, чем на слова. Глеб ждал. Когда стоишь возле незнакомого ребёнка, которому трудно застегнуть молнию, тоже нельзя сразу хвататься за замок: неизвестно, помощи он ждёт или возможности закончить самому.

— Меня... — донеслось из колонки. — Мало.

Леонид резко выдохнул.

— Тебя стало мало, когда я сказал, что мы должны перестать ссориться?

Глеб повернулся к нему.

— Он этого не сказал.

— Я спрашиваю.

— Ты опять спрашиваешь так, что осталось согласиться.

— А как, по-твоему, надо?

В колонке треснуло, словно кто-то быстро провёл пальцем по ребристому пластику. Глеб вспомнил отцовскую расчёску, на которой они в детстве пытались играть через бумагу. Он не хотел вспоминать это сейчас и всё равно услышал в звуке то же неумелое усилие.

— Согласиться, — повторил голос.

Леонид замер.

— Что?

— Не надо.

Некоторое время они стояли по разные стороны ящика. Потом Глеб перевёл взгляд на красный огонёк и выключил питание.

Это вышло раньше, чем он решил. Большой палец нашёл клавишу, нажал; привычный щелчок закончил действие, которое ещё можно было обсуждать.

Леонид встал.

— Глеб.

— Что?

— Зачем?

— Проверить.

Брат смотрел так, будто он только что сделал что-то грубое при постороннем человеке.

Глеб опустил глаза на руку. Красный огонёк погас, но блок продолжал еле слышно гудеть: небольшой звук шёл из корпуса, уже без колонки, и постепенно стихал. Глеб подождал, пока он совсем исчезнет, затем нажал клавишу снова.

Огонёк загорелся со второй попытки.

Первым вернулось шуршание. Потом послышалось:

— Не надо.

Леонид сел обратно в кресло, словно ему подрезали ноги.

Глеб продолжал держать палец на клавише, хотя это уже ничего не меняло.

— Ты сейчас пропадал? — спросил он.

— Не... — Голос оборвался. — Надо.

— Я понял. Я спрашиваю, ты слышал, что мы говорили, пока было выключено?

Леонид поднял голову.

— Мы ничего не говорили.

Глеб убрал руку от блока.

Он и сам знал, что не говорили. На работе ему пришлось бы начать сначала: выбрать понятный признак, не менять два условия разом, не принимать за проверку движение, которое совершил от нетерпения. Только на работе из колонки не просили остановиться.

Леонид взял телефон. Выбрал последнюю запись, коснулся значка отправки и повернул экран к Глебу.

— Куда тебе?

Брат назвал номер, хотя знал, что Леонид может взять его у матери. Произносить цифры оказалось странно. Он впервые за много лет говорил Леониду, как его найти, и тот внимательно вносил каждую цифру, не перебивая даже знакомый код.