Чужой понедельник

Теперь она выбрала из трёх пиал зелёную, обернула её бумагой и положила в сумку для Вари.

* * *

Оксана позвонила, когда Людмила пыталась одновременно найти скотч и открыть окно. На кухне после утреннего солнца стало душно.

— Ты сегодня отправишь? — спросила она.

Людмила поняла без пояснения, о чём речь.

— Отправлю. Жду курьера.

— Я думала, папа сам повезёт.

— Он собирался. Потом попросил меня. Ты же вчера слышала.

— Я вчера много чего слышала. Ей к четвергу надо получить.

— Я сказала при оформлении. Они постараются, но день не обещают.

— Может, лучше было через знакомых?

Людмила закрыла окно. Ручка заедала; она повернула её ещё раз, теперь до конца.

— Если ты знаешь, кто сегодня едет в Кострому и возьмёт тяжёлую коробку, скажи. Пока я жду курьера.

— Нет, я просто спросила.

— Я понимаю.

После короткой паузы Оксана спросила, когда она вернётся из Ярославля.

— Завтра утром. Нина едет рано, с ней обратно. Мне днём надо материалы забрать.

— Мы завтра к папе едем. За тканью. Артём тоже собирается, если с работы отпустят.

— Я, может быть, тоже заеду.

— Позвони тогда.

Людмила нашла скотч в ящике с батарейками. Откуда он туда попал, не помнила. Прошла полдня с мыслью, что Илья увёз его в старую квартиру, и успела мысленно на него рассердиться.

Курьер приехал в начале второго. Молодой мужчина в расстёгнутой жилетке осмотрел коробку, спросил, хорошо ли закреплено содержимое, и попросил показать. Людмила снова раскрыла створки. Пришлось доставать один кусок упаковки, объяснять про футляр, потом закрывать всё заново. Мужчина не торопил её, но несколько раз посмотрел на экран телефона.

— Илья Константинович — это контакт по заявке? — спросил он.

— Муж. Он оформлял. Отправляю я.

Мужчина уточнил её имя и номер. Людмила продиктовала, проверила адрес Сони, оплатила доставку со своего телефона. Квитанция пришла через минуту. Она открыла её и ещё раз посмотрела на город: Кострома. Всё верно.

Коробку он поднял двумя руками.

— Вам помочь до лифта?

— Не надо, донесу.

Он ушёл, и у кухонной двери осталось чистое прямоугольное место. Людмила подмела картонную крошку и верёвку с обрезанным концом. Верёвку не выбросила: свернула, положила возле скотча.

В семейную группу отправила фотографию упакованной коробки и написала: «Подарок дедушки поехал. Соня, жди звонка от доставки».

Илье отдельно переслала квитанцию. Потом набрала его номер.

Он не ответил.

Людмила положила телефон на стол и проверила газ. Вернулась к телефону, написала: «Всё отправила. Уезжаю. Завтра утром буду».

В последнее время Илья стал хуже слышать звонок, если оставлял аппарат в соседней комнате. Он уверял, что дело в мелодии, и каждый месяц выбирал новую. Самая громкая будила его ночью от любого уведомления, тихую он не замечал. Людмила предлагала просто носить телефон с собой. Он говорил, что дома не собирается ходить с карманами.

Она взяла сумку, зелёную пиалу в бумаге и шарф, который так и лежал на стуле. Шарф на секунду поднесла к лицу: пах шерстью и старой деревянной полкой. Повесила на крючок в прихожей.

Нина уже ждала внизу.

* * *

В Ярославле они всё-таки поднимали две разные партии коробок.

Сначала Нининой дочери: та купила полки и не рассчитала, что длинные упаковки не поместятся в маленький лифт. Нина бранилась на магазин, дочь — на собственную уверенность, что сто восемьдесят сантиметров это «примерно как я». Людмила держала дверь и принимала наверху короткие коробки. Когда всё оказалось в квартире, им дали чай и печенье, и они задержались дольше, чем собирались.

Варя встретила мать уже в новой комнате. Сама несла с улицы два пакета, один из которых подозрительно звякал.

— Ты одна? — спросила Людмила.

— Сейчас — да. Антон на работе. Не делай такое лицо, там кружки, не бутылки.

— У меня какое лицо?

— Мамино.

Людмила забрала один пакет и прошла вслед за дочерью. Комната была меньше, чем казалась на фотографии, но светлее прежней. Из окна виднелись деревья и верхняя часть соседнего дома. На полу у стены стояли рулоны бумаги; Варя перетащила их сюда раньше посуды.

— Ты ела?

— Ела.

— Что?

— Мам, я ела. Давай сначала поставим это на пол.

Они поставили пакеты. Людмила сняла обувь и сразу почувствовала, насколько устали ноги. Дочь заметила.

— Садись. Я сама остальное.

— Куда садиться?

Варя оглядела комнату, засмеялась и подвинула к матери единственный стул. На нём лежали чертежи, она перенесла их на матрас, потом спохватилась и унесла на подоконник.

— Вот. Почётное место.

Людмила села, достала зелёную пиалу и подала дочери. Варя развернула бумагу.

— Твоя?

— Моя.

— Красивая. Мне?

— Нет, показать привезла.

Варя улыбнулась и провела пальцами по краю.

— Правда красивая. Я её для орехов поставлю.

Людмила хотела сказать, что из неё можно пить, но передумала. Для орехов она тоже подходила.

До вечера они разбирали пакеты. Варя решила переставить матрас к другой стене, чтобы свет не бил в лицо утром. Потом обнаружилось, что возле этой стены нет свободной розетки. Они вернули матрас назад, нашли удлинитель, опять передвинули. Людмила предложила сначала решить, где будет рабочее место, и дочь неожиданно согласилась.

На общем кухонном столе Варя приготовила макароны с помидорами. Хозяйка квартиры пришла поздороваться, показала Людмиле, где лежит чистое бельё, и ушла в свою комнату. Ничего не сказала ни про расход воды, ни про свет. Людмила поняла, почему Варя так радовалась этому переезду.

За ужином дочь спросила:

— Папа тебе звонил?

— Сегодня нет. Он же разбирает склад имени нашей семьи.

— Мне вчера сказал, что мои макеты первыми выкинет.

— Он не выкинет.

— Я знаю. Но надо забрать. У Антона машина маленькая, придётся два раза.

— Договоритесь с Владом.

— Мы с ним уже договаривались. Он то может, то не может. Я сама.

Людмила перестала наматывать макароны на вилку.

— Когда ты с отцом говорила?

— Вчера вечером. Перед тем как Антон пришёл. Я ещё ему показала комнату на видео. Почему?

— Просто спросила.

Варя посмотрела на мать.

— Вы поругались?

— Нет.

— Мам.

— Мы не поругались. Я спросила про комнату в старой квартире. Он пока не решил.

Дочь положила вилку.

— Ты хочешь там занятия делать?

— Хотела бы. Там вода, свет, нормальное окно. Если убрать вещи, места хватит.

— Мы можем тебе посмотреть ещё что-нибудь. Я в Рыбинске не всё знаю, но...

— Варя, не надо сейчас искать. У тебя своих дел полно.

— Я не сказала, что сейчас. Можно в субботу.

Людмила покивала и вернулась к еде. Ей вдруг стало неприятно от собственного отказа. Она жаловалась, что муж откладывает её просьбу, а дочь предложила вполне понятное дело — и получила почти тот же ответ.

— В субботу можно, — сказала она. — Только не вместо твоей работы.

— Работа у меня в пятницу заканчивается. Теоретически.

Они засмеялись. Варя достала телефон, записала себе напоминание. Людмила увидела на экране несколько непрочитанных сообщений и фотографию незнакомого фасада, которую кто-то прислал дочери. У Вари шла своя жизнь, подробностей которой мать никогда не знала целиком. Сегодня это было приятно: комната с солнцем, мужчина, который помог перевезти вещи, работа, которую хочется закончить.

Поздно вечером Людмила ещё раз набрала Илью. Не дождалась ответа и отключила.

— Не берёт? — спросила Варя с матраса.

— Устал, наверное. Уснул.

— У него телефон где-нибудь под шкафом. Он потом скажет, что слышал, только найти не мог.

— Точно.

Людмила написала: «Шарф твой спасла. Висит в прихожей. Не ищи в посылке».

Варя улыбнулась, когда мать прочитала ей сообщение вслух, и спросила, что папа снова придумал с шарфом. Людмила рассказала. Дочь смеялась негромко, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не мешать хозяйке за стеной.

Они легли поздно. Людмиле достался матрас, Варя устроилась на раскладном кресле, которое одолжила хозяйка. Из окна тянуло свежим воздухом, на кухне ровно гудел холодильник. В темноте дочь спросила, не холодно ли матери. Людмила сказала, что хорошо.

Телефон она положила рядом с подушкой, экраном вверх.

Глава 3. Ключ с красной ниткой

Артёма с работы не отпустили. Он позвонил Оксане в половине девятого, когда она уже стояла у двери с двумя пустыми сумками, и попросил ничего тяжёлого не трогать.

— Я ткань заберу. Там три свёртка.

— У тебя три свёртка бывают такие, что я потом из машины боком выхожу.

— Тогда два.

— Ксюш.

— Я поняла. Приедешь вечером.

Она оставила большую сумку дома и взяла ту, у которой ручки были короче. Отец терпеть не мог, когда длинные ручки волочились по полу, пока человек искал в сумке ключи. Обязательно подбирал их и совал в руку хозяину, даже если от этого всё приходилось начинать заново.

Людмила позвонила уже в дороге. Они с Ниной вернулись из Ярославля; Нина высадила её возле дома, и Людмила успела только отнести вещи.

— Ты ещё едешь к Илье?

— Да. Почти подъехала.

— Подожди меня. Я через несколько минут буду.

— Ты ему звонила?

— Сейчас — нет.

— А вчера?

— Не дозвонилась. Ты?

Оксана смотрела в окно такси. У остановки двое мужчин пытались развернуть высокий узкий щит, не задевая людей. Один всё время отступал не в ту сторону, другой сердился, но щит держал.

— Тоже нет. Он опять телефон куда-нибудь положил.

Она сказала это уже без вчерашней уверенности. Вечером легко было сердиться на чужую необязательность, когда впереди оставалась целая ночь. Теперь отец не отвечал слишком долго, и Оксана начала перебирать простые объяснения: разрядился, ушёл к соседу, забыл дома. Последнее не годилось — Людмила только что была дома и наверняка заметила бы телефон. Оксана не спросила. Вместо этого нашла отцовский номер и позвонила ещё раз.

Гудки шли. Такси остановилось.

Она расплатилась, вылезла с сумкой и осталась ждать возле подъезда. На газоне стоял разобранный велосипед без переднего колеса. На сиденье натянули пакет от дождя, но он съехал набок. Оксана поправила его и тут же рассердилась на себя: заняться больше нечем.

Людмила появилась с другого конца двора. На ней было то же синее пальто, в котором она вчера уехала, волосы собраны кое-как, на ходу. У подъезда она остановилась, достала ключи, потом увидела ключи у Оксаны и убрала свои.

— Я звонила, пока ждала, — сказала Оксана.

Людмила кивнула.

Они поднялись на третий этаж. Возле нужной двери Оксана нажала звонок, хотя в руке уже держала ключ с красной ниткой. Нитку завязала бабушка, чтобы не путать с похожим ключом от кладовки. Кладовки давно не было, а нитка осталась: выцвела, распушилась, укоротилась до двух неровных концов.

Из квартиры донёсся короткий звон.

— Пап!

Людмила прислушалась, коснувшись ладонью двери.

— Открывай.

Ключ повернулся как обычно. Оксана вынула связку, придержала дверь плечом, пропуская Людмилу, но та осталась рядом, пока Оксана не вошла сама.

В прихожей пахло старой мебелью и пылью. Отец снял с пола длинную дорожку, свернул и прислонил к шкафу; под ней открылись светлые полосы линолеума. Возле стены стояли две закрытые коробки. На одной крупно было написано «Ксюша». Подпись шла по косой, потому что отец писал, не поворачивая коробку к себе.

— Папа, это мы.

Сумка зацепилась за ручку входной двери. Оксана дёрнула её, освободила и поставила на пол, ключи положила на обувную полку. Людмила прошла за ней. Дверь закрылась с обычным тяжёлым щелчком.

Из маленькой комнаты виднелись белые Варины макеты. На кухне никто не сидел. Оксана повернула к большой комнате и сначала увидела только ноги отца, вытянутые из-за края стола.

— Люда.

Она ещё могла произнести это обычным голосом. Решила, что отец лежит под столом, что-то прикручивает, хотя стол был слишком низкий и он давно жаловался на шею.

Потом сделала ещё шаг.

Илья лежал на боку, лицом к стене. Одна рука была согнута у груди, другая вытянута вперёд ладонью вверх. Под головой темнело пятно. Волосы над ухом слиплись; на светлом краю линолеума пятно заканчивалось неровной бурой полосой.

Оксана опустилась возле вытянутой руки.

— Папа.

Ей хотелось, чтобы он повернул голову и рассердился: не видишь, занят. Она коснулась его запястья. Кожа была холодной, пальцы неподвижно согнуты так, словно он всё ещё держал небольшой предмет, которого в ладони не было.

— Папа, слышишь?

Людмила стояла у её плеча. Потом села прямо на пол, боком, не снимая пальто. Подняла руку к лицу Ильи и остановилась, не дотронувшись.

— Позвони, — сказала она.

Оксана достала телефон. Экран не сразу узнал палец. Она набрала сто двенадцать, назвала город, улицу, номер дома. Номер квартиры вылетел из головы; Людмила тихо подсказала.

— Отец на полу. Не отвечает. Кровь возле головы.

Её спросили о дыхании. Она отвечала, смотрела туда, куда её просили посмотреть, говорила о холодной коже, о скованном теле. Несколько раз сбивалась на «мы только вошли»; женщина на линии спокойно возвращала её к вопросу. Оксана делала всё, что ей говорили, и старалась не смотреть на неподвижную ладонь.

Людмила пересела ближе к стене, освобождая место. Оксана слышала её дыхание: короткий вдох, пауза, ещё один. Когда потребовался возраст отца, ответила Людмила.

— Шестьдесят семь.

Потом они ждали помощи. Оксана удерживала телефон так крепко, что заболел большой палец. На экране всплыло сообщение от Тамары: «Ты когда примерно? Пришли за пальто». Она смахнула его. Ей стало стыдно за пальто, за магазинные чехлы, за вчерашнюю гречку. Она не понимала, при чём здесь всё это, но обычные слова теперь причиняли боль.

Людмила повернула к ней лицо.

— Я ему вчера посылку отправила.

— Я знаю.

— Он хотел сам.

Оксана положила телефон на колено и осторожно взяла её за локоть. Людмила не отодвинулась, только посмотрела на чужую руку, как будто не могла понять, зачем она здесь.

* * *

Когда позвонили в дверь, Оксана поднялась и обнаружила, что ноги почти не слушаются. Дошла до прихожей, открыла. На пороге стояли двое полицейских. Один спросил, кто звонил, второй посмотрел на Людмилу, которая осталась в комнате.

— Там отец. Скорая едет.

— Вы здесь живёте?

— Нет. Это папина квартира.

Людмила поднялась следом, придерживаясь за стену.

— Я жена.

Полицейский посмотрел на неё, затем снова на Оксану.

— А вы дочь?

Она кивнула.

Он попросил их пока оставаться в прихожей. Оксана начала объяснять, что вещи не трогала, только руку, что отец лежал именно так. Мужчина выслушал и повторил просьбу. Она остановилась возле дверного проёма, пока Людмила не прошла мимо неё.

В прихожей мешала сумка. Оксана хотела поднять её, потом остановилась.

— Это моя. Я с ней пришла.

— Свои вещи возьмите.

Ключи лежали на обувной полке. Она взяла их вместе с сумкой. Пальцы плохо сгибались. Красная нитка прилипла к влажной ладони.

Бригада приехала вскоре после полиции. Женщина с медицинской сумкой попросила показать, где отец, хотя мужчина в форме уже уступал ей дорогу. Второй медик задержался у Людмилы: та стояла, прижавшись затылком к стене, и смотрела перед собой.

— Вам плохо? Сядьте.

Людмила покачала головой.

— Я могу стоять.

— Лучше сядьте.

Оксана вспомнила про табурет в кухне, сделала туда шаг, но полицейский остановил её и сам спросил у коллеги, можно ли взять стул из прихожей. Только тогда она увидела стул: старый, с продавленным сиденьем, на котором бабушка переобувалась. Он стоял на своём месте всё это время.

Людмила села. Оксана осталась рядом, прижимая сумку к животу.

Когда медик вышла из комнаты, Оксана поняла ответ раньше, чем та заговорила. Женщина посмотрела сначала на Людмилу, потом на неё.

— Ваш муж умер. Мне очень жаль.

Людмила тихо спросила, уверена ли она. Женщина присела перед ней, ответила, что уверена: есть изменения, которые наступают после смерти. Помочь уже нельзя.

Оксана услышала только последнее. Зацепилась за слово «уже», попыталась представить время, когда ещё было можно, и сразу увидела свой раскройный стол, тётин конверт, холодную гречку. Вчера у неё было столько времени рассердиться на отца.

— Когда? — спросила она.

Медик подняла голову.

— Когда он умер?

— Это будут устанавливать. Сейчас я вам не скажу.

— Ночью?

— Я не могу назвать время.

Оксана хотела спросить ещё, но Людмила сжала её запястье. Сильно, всеми пальцами.

— Дай мне телефон.

Оксана протянула свой.

— Мой, Ксюша. Он у меня в кармане. Я не могу достать.

Она наклонилась, нашла телефон в глубоком кармане пальто и вложила ей в руку. Людмила долго смотрела на экран, пока он не погас. Нажала снова.

— Я Варе должна.

— Подожди. Пусть кто-нибудь к ней придёт.

— Кто?

Оксана не знала. Антона видела один раз на фотографии в семейной группе; номера его у неё не было. Варя была взрослая, жила в другом городе, работала, сама находила людей, которых родители знали по именам и не знали по телефонам.

— Спроси, где она. Одна или нет.

Людмила набрала дочь. Оксана отошла на лестничную площадку и позвонила Артёму.

— Ты можешь приехать?

— Что случилось?

Она открыла рот и не смогла произнести слово, которое только что слышала в квартире. Артём повторил вопрос уже другим голосом.

— Папа умер, — сказала она. — Мы приехали, а он здесь.

На площадку вышел полицейский. Оксана отступила к окну, чтобы не мешать ему пройти. Артём что-то спрашивал; она не сразу поняла, что ему нужен адрес, хотя он бывал здесь десятки раз.

— В старой квартире. Я с Людой.

— Скорая есть?

— Есть. Они сказали.

— Я еду. Не уходи никуда. Я сейчас.

Она услышала, как он зовёт кого-то по имени, затем связь прервалась.

Нужно было позвонить Владу. Оксана нашла брата, приложила телефон к уху. Длинные гудки повторялись. Она смотрела на перила, выкрашенные коричневой краской; на ближайшем изгибе к ней присох чей-то короткий волос. Из соседней квартиры донёсся звук телевизора.

Влад не ответил.

Она нажала ещё раз.

* * *

К тому времени, когда приехал Артём, в квартире стало много незнакомых людей. Они представлялись, уточняли имена, спрашивали об отце. Оксана пыталась запомнить каждого и путалась. Мужчина в тёмной куртке, который назвался следователем Суровцевым, ещё раз попросил рассказать, как они вошли.

Она начала с того, что собиралась забрать ткань.

— Мы договорились на девять. В воскресенье. То есть я вчера написала, что буду в девять, а приехать обещала ещё в воскресенье.

— Понял. Дверь была закрыта?

— Да. Я своим ключом открыла.

— Что вы трогали после входа?

Оксана назвала сумку, ручку двери, отцовскую руку. Потом вспомнила ключи. Показала их, разжав ладонь. Суровцев попросил объяснить, где был отец и с какой стороны она подошла. Она повторила. Людмилу он уже расспросил отдельно; теперь та стояла на площадке с Артёмом.

— У кого ещё есть ключи?

— У Люды. У папы. У меня.

— Больше ни у кого?

Оксана хотела сказать «ни у кого», но вспомнила, что отец мог дать ключ брату, Роману, любому, кто обещал привезти вещи.

— Постоянно — у нас троих. Мог кому-нибудь давать. Я не знаю.

Суровцев сделал запись.

— Когда вы видели отца в последний раз?

— В воскресенье. Мы были у них. Ненадолго, днём. Я отвозила ему пакеты.

Она вспомнила, как он вынес из кухни коробку и предложил поднять. Оксана не стала: у неё болел локоть после раскроя толстого пальто. Отец сказал, что тогда сама виновата, останется без испытания на прочность.

— А разговаривали?

— Потом ещё по телефону. Тоже в воскресенье. Он просил передать Алёне…

Она остановилась. Назвать фамилию Алёны оказалось труднее, чем вспомнить последнюю беседу с отцом.

— Ганиной. Жена моего двоюродного брата. Чтобы она пришла в понедельник. А вчера встречу отменили.

— Кто отменил?

— Мне Костя позвонил. Константин Ганин. Сказал, папа просил. Я Алёне передала.

— Сам отец вам в понедельник не звонил?

— Нет.

Вопрос был простой. Оксана ответила и вдруг поняла, почему все вчерашние дела так настойчиво возвращались сейчас. Она перебирала их как подтверждения, что отец где-то рядом. Машина была в сервисе, посылка ехала в Кострому, тётя везла деньги. Но разговаривала она весь день с другими.

Суровцев попросил не стирать сообщения и пока оставаться здесь. Ему ещё понадобятся телефоны родственников и сведения о тех, с кем отец общался в последние дни.

— Он упал? — спросила Оксана.

Следователь посмотрел ей в лицо.

— Мы выясняем, что произошло.

— Там кровь.

— Я видел.

Он говорил без раздражения, но Оксане стало стыдно, словно она пыталась объяснить взрослому человеку что-то очевидное. Она убрала ключи в сумку и вышла к Артёму.

Людмила сидела на подоконнике лестничного окна. Артём стоял перед ней с бутылкой воды; крышку держал отдельно, в другой руке. Увидев Оксану, он поставил бутылку рядом с Людмилой и обнял жену.

Она упёрлась лбом ему в грудь. Рабочая куртка пахла холодным воздухом и тем знакомым сухим запахом, который оставался на одежде после смены. Оксана стиснула ткань у него на боку. Только теперь у неё получилось заплакать, и от этого стало трудно дышать: вдох обрывался, горло болело, она не могла остановиться, хотя рядом проходили чужие люди.

Артём гладил её по спине. Ничего не говорил.

В кармане зазвонил телефон. Оксана дёрнулась, отпустила куртку. Артём хотел достать аппарат за неё, но она сама нашла его через ткань и вынула.

Звонил Влад.

— Ты где? — спросила она.

— На заказе. Что такое? Два раза звонила.

За его голосом слышался грохот, кто-то попросил подержать дверь. Оксана дождалась, пока он скажет этому человеку: «Секунду».

— Выйди, пожалуйста. Где тихо.

— Ксюш, говори. Я слышу.

— Папа умер.

Грохот прекратился. Теперь она слышала только брата.

— Как умер?

Оксана посмотрела на Артёма, потом на Людмилу. Та держала бутылку обеими руками, но так и не выпила.

— Приезжай к старой квартире. Мы здесь.

— Сейчас. Сейчас я…

Он не закончил. Оксана стояла с телефоном у уха, пока не поняла, что вызов уже завершён.

Глава 4. Машина внизу

Влад сидел на корточках перед кухонной тумбой и держал цоколь, пока Стас выравнивал ножки. Из соседней комнаты всё время выходил хозяин квартиры. Спрашивал, скоро ли, заглядывал под столешницу, возвращался к себе и через две минуты появлялся снова.

— Вы работу проверьте, потом принимайте, — сказал ему Влад. — Мы ещё не закончили.

— Я просто смотрю.

— Посмотрите пока смеситель. Который вы купили. Где он?

Хозяин ушёл искать коробку. Стас тихо выдохнул.

— Ещё один такой осмотр, я его сюда приглашу. Пусть подержит.

— Он подержит. Ему понравится.

Влад поправил цоколь. Край лёг на палец, пришлось приподнять обеими руками. Телефон в заднем кармане завибрировал. Он не стал доставать: если сейчас отпустить, Стас опять собьёт высоту, а они уже дважды начинали заново из-за неровного пола.