Чужой понедельник

А.М. Сунгурский

Чужой понедельник

Глава 1. Передай, пожалуйста

К полудню Оксана трижды сказала «папа просил», хотя с воскресенья не слышала его голоса.

В первый раз она попросила брата забрать машину из сервиса. Влад ответил, что помнит, и спросил, откуда у неё номер мастера. Во второй — напомнила Людмиле о посылке для Сони: дочь Оксаны недавно уехала учиться в Кострому. В третий Оксана искала бумажку, на которой сама час назад написала, что нужно сделать с двумя парами брюк.

Брюки были на месте. Запись нашлась под ними: «Как старые». Одни брюки — новые, зимние, с картонной биркой. Другие — вытертые на коленях, с отогнутым внутрь поясом. В них хозяин пришёл, переоделся за ширмой и ушёл в третьих, которых Оксана толком не рассмотрела.

— Эти образец? — спросила Тамара, поднимая старые.

— Должны быть.

— Что значит — должны?

Оксана потянулась за телефоном, чтобы уточнить у заказчицы. На экране уже светилось имя тёти Эммы.

— Папа просил до вечера отдать, — сказала Оксана в телефон. — Я сама не повезу. У меня заказы.

— Да я тебе не предлагаю! — отозвалась тётя Эмма. — Я спросила, Роман где работает. На старом месте или переехал? Ты сразу — не повезу.

Оксана перевернула записку. На обороте ничего не было.

— На старом. Подожди, я сейчас адрес пришлю.

— Адрес я знаю. Мне знать, есть он там или нет.

— Есть.

— Ты сегодня звонила?

— Нет, тётя Эмма. Я сегодня ему не звонила.

— Так и скажи.

Связь оборвалась. Оксана некоторое время держала телефон у уха, потом положила его на раскройный стол, поверх листка с мерками.

Тамара выворачивала карман старых брюк. Ей было почти шестьдесят, она бралась за чужую одежду без брезгливости, но карманы предпочитала проверять до работы. На стол посыпались сухие крошки, выпал плоский камешек.

— Это тоже как старые сделать? — спросила она.

Оксана набрала заказчицу. Та ответила весело: да, они оставили обе пары. Новые укоротить, на старых закрепить пояс.

— А длину с каких брать?

Женщина переспросила сына. Он говорил рядом, и Оксана услышала раньше матери:

— С тех, в которых я ушёл.

Оксана посмотрела на свою бумажку.

— Тогда новые пока не трогаем. Пусть зайдёт после занятий, я отмечу.

— Мы же только от вас.

— Знаю. Я плохо записала. Извините.

Договорились на вечер. Оксана приколола к новым брюкам записку «Не резать», на старых нашла распоровшуюся строчку. Камешек положила в маленький пакет и прикрепила к квитанции.

— Выбросить нельзя? — спросила Тамара.

— Вдруг любимый.

— Тогда к брюкам пришей. Больше не потеряет.

Оксана засмеялась. Тамара взяла старые брюки, а новые она повесила отдельно, чтобы никто не перепутал. За окном по Карякинской прошла женщина с огромным пустым пакетом; ветер наполнил его, и пришлось прижать пакет к себе.

— Обедать будем? — спросила Тамара.

— Будем.

— Тогда ты садись. А то твоё «будем» я знаю.

Ателье занимало две комнаты в первом этаже старого дома. В передней, со столом и ширмой, было светло даже в пасмурный день; задняя упиралась одним узким окном во двор, зато там помещались две машины, гладильная доска и шкаф, который никто не мог открыть до конца, не сдвинув стул. Помещение Оксана снимала шестой год. За это время сменились цвет стен, дверь и три электрических чайника, но перекошенный шкаф оставался. Отец однажды подложил под него кусок фанеры и сказал, что теперь простоит дольше дома.

Шкаф стоял.

Тамара достала два контейнера и развернула хлеб в полотенце. Оксана убрала с маленького стола коробку пуговиц. Телефон снова зазвонил, когда она уже держала в руках вилку.

На экране было имя Кости Ганина, сына тёти Эммы.

— Если это тоже про папу, я за обедом, — сказала она вместо приветствия.

— Приятного аппетита.

Голос двоюродного брата звучал близко, без дорожного шума. Оксана знала, что сегодня он едет в Вологду, и представила его на заправке: стоит у машины с бумажным стаканом, придерживает куртку локтем, чтобы не наступить на неё, пока достаёт что-нибудь с заднего сиденья.

— Ты уже уехал?

— Выехал. Остановился ненадолго. Слушай, Илья Константинович просил передать: Алёне сегодня к нему не надо.

— К шести?

— Да. У него всё сдвинулось. Пусть не отпрашивается.

Оксана положила вилку.

— А сам он ей сказать не может?

— Наверное, может. Меня попросил. Я тебе звоню, потому что ты её вчера приглашала.

Это было верно. Отец позвонил в воскресенье, когда Оксана с мужем, Артёмом, таскала из кладовки коробки, и попросил узнать, сможет ли Алёна заглянуть в понедельник в старую квартиру. Он хотел «кое-что с ней обговорить». Оксана решила, что речь опять о зубах: Алёна работала в стоматологической клинике, и все родственники хотя бы раз начинали разговор с ней словами «только спросить».

— Он с тобой разговаривал?

— Разговаривали. Я поэтому и передаю. Ты ей скажи, пожалуйста, а то она себе уже время освободила.

— Ты же муж. Тебе ближе сказать.

Костя засмеялся.

— Мне сейчас до неё двести километров, тебе три остановки.

— По телефону остановки не считаются.

— Ксюш, я на минуту выскочил. Сейчас ещё грузовик надо пропустить, здесь выезд дурацкий. Хорошо?

Оксана посмотрела на Тамару. Та молча ела гречку и листала старый журнал с выкройками, придерживая страницу локтем. Между ними стоял хлеб; на полотенце уже проступило масляное пятно от крышки контейнера.

— Хорошо. Езжай.

— Спасибо. Как Сонька?

— Учится.

— Освоилась?

— Сама спроси. У неё телефон свой.

— Это понятно. Ну, привет ей.

Он отключился. Оксана нашла Алёну в списке недавних вызовов и нажала на имя прежде, чем вернуться к еде.

Алёна ответила не сразу. На заднем плане кто-то спокойно называл время приёма.

— Ты можешь говорить?

— Если быстро.

— Папа просил передать: сегодня не приходи. К нему. К шести.

В трубке стало тише. Наверное, Алёна прикрыла дверь.

— Он тебе звонил?

— Костя звонил. Говорит, у папы всё передвинулось.

— Понятно.

— Ты уже отпросилась?

— Я поменялась.

Оксана ждала продолжения. Алёна не стала объяснять, с кем менялась и на какой день.

— Если тебе всё равно удобно, зайди ко мне. Я до семи. У меня твоя юбка висит.

— Я помню.

— Она давно готова. Просто ты всё работаешь.

— Ксана, мне пора.

Так Алёна называла её с тех пор, как её дочь Мила, ещё маленькая, потеряла первую гласную и не пожелала искать. У остальных родственников Оксана была Ксюшей. Ей нравилось собственное отдельное имя у Ганиных, хотя Алёнино короткое «мне пора» сейчас почему-то задело.

— Ладно. Если решишь зайти, я здесь.

— Спасибо.

Тамара к этому времени закрыла контейнер.

— Сказала?

— Сказала.

— Тогда ешь, пока новое поручение не родилось.

Оксана потянулась за хлебом.

— Это папа наводит порядок. Он решил старую квартиру разобрать. Теперь всем досталось.

— А себе?

— Себе больше всех. Там же ещё бабушкины банки.

— Банки хорошие?

Оксана засмеялась.

— Не начинай. Ты их ещё заберёшь, я знаю.

— Если с крышками, почему нет.

Отец жил с Людмилой в другой части Рыбинска. Старая двухкомнатная квартира за Черёмухой осталась после бабушки, и за несколько лет превратилась в место, куда можно отвезти то, что жалко выбросить. Оксана держала там запас ткани и сломанную стойку. Влад — зимние колёса и два разобранных шкафа. Варя, младшая сестра, оставила университетские макеты; отец сердился, что они занимают целую комнату, но не позволял никому ставить коробки на белые картонные крыши.

В воскресенье он объявил, что с этим пора кончать. Два дня, сказал он, и каждый заберёт своё. До вторника сам останется в квартире: ездить туда-сюда незачем, диван есть. Людмила собиралась в Ярославль к Варе, помогать с переездом из одной съёмной комнаты в другую. Они с Ильёй и так часто проводили день или два порознь, если это было удобнее. Никто в семье не называл такую поездку разлукой.

Оксана пообещала приехать за тканью во вторник утром.

Теперь весь понедельник на неё сыпались дела, которые следовало выполнить кому-то ещё.

* * *

Тётя Эмма вошла после двух, не позвонив заранее. На ней было зелёное пальто с круглым вязаным воротником. Оксана сама пришила его прошлой осенью, когда родной воротник окончательно залоснился. С тех пор тётя на вопрос, где купила пальто, отвечала: «Семейная работа», — словно они с Оксаной вместе ткали сукно.

— У тебя есть конверт?

— Почтовый?

— Мне не посылать. Положить.

Оксана открыла верхний ящик. Там хранились гарантийные талоны, несколько конвертов с запасными пуговицами и поздравительная открытка, которую однажды забыли забрать вместе с отремонтированным пиджаком. Чистых конвертов не было.

— Могу из бумаги сделать.

— Сделай. А то неудобно как-то в руки. Сумма всё-таки.

Тётя присела на клиентский стул и начала расстёгивать сумку. Тамара поздоровалась с ней из задней комнаты. Эмма Константиновна тут же спросила о Тамариной кошке, которая летом перестала есть, и выслушала ответ с таким вниманием, будто ради этого и пришла.

Оксана сложила лист из принтера.

— Сколько папа должен?

— Сорок восемь.

— Тысяч?

— Рублей я бы в карман положила. Чего ты меня допрашиваешь?

— Я не допрашиваю. Просто он машину ремонтирует. Там тоже деньги.

— Машину Влад забирает.

— Я не о том, кто её забирает.

Тётя вынула небольшую пачку купюр, перехваченную узкой резинкой, и быстро, привычно перебрала. Положила на стол.

— Тётя Эмма, а где папа тебе деньги передал?

Пальцы тёти замерли.

— Это мои пока. Он вернёт.

Оксана отложила бумагу.

— То есть он тебе не дал?

— Он просил заехать к Роману. Сегодня. Я заеду.

— И заплатишь своими.

— А чьими мне платить? Твоими?

Оксана взяла телефон.

— Давай я ему наберу.

— Зачем?

— Потому что ты не должна бегать с наличными через весь город, если он обещал отдать долг.

— Я не бегаю. Я еду на такси. И через весь город ты тоже придумала. Не звони.

Но Оксана уже нажала вызов.

Длинные гудки шли один за другим. Она смотрела на лежавшие перед тётей деньги: пятитысячные были новее остальных, одна тысячная с загнутым уголком держалась отдельно от пачки. Тамара в задней комнате включила машину. Стук иглы стал быстрым и ровным.

Отец не ответил.

— Может, руки заняты, — сказала тётя. — Он там шкаф снимает.

— Какой ещё шкаф?

— Над ванной. Я ему говорила, не надо одному. Он говорит, уже пустой.

Оксана отключила вызов и написала: «Перезвони. Эмма собралась за тебя деньги отдавать».

— Ты вот зря, — сказала тётя.

— Что зря?

— Написала как про ребёнка. Я собралась. Я не в дальнюю экспедицию собралась. Мы вчера с ним договорились.

Оксана помолчала, взяла сложенную бумагу и закончила конверт. На клапане получилась неровная полоса от клеящего карандаша; она разгладила её ногтем.

— Роман даст расписку?

— Даст, куда денется. Старую вернёт.

— Возьми обязательно.

Эмма Константиновна посмотрела на племянницу поверх очков.

— Я за семьдесят два года деньги не только в магазинах видела.

— Хорошо, тётя Эмма.

— И не говори «хорошо» таким голосом. Ты всё равно считаешь, что я сейчас половину потеряю, а вторую мошеннику отдам.

Оксана не удержалась от улыбки.

— Нет. Мошеннику ты ещё сверху сдачу должна останешься.

Тётя засмеялась, спрятала деньги в самодельный конверт и попросила подписать: «От Ильи. Сорок восемь». Оксана взяла ручку.

— Подожди, — сказала Эмма Константиновна. — Не от Ильи. За Илью. А то и правда потом не разберёшь.

Оксана написала «За Илью Ветрякова. 48 000» и подала конверт. Тётя придирчиво посмотрела на него, убрала в сумку и застегнула её прежде, чем встать.

У двери она остановилась.

— Костя тебе звонил?

— Звонил. Он уже уехал.

— Я знаю. Он мне из машины звонил. Ты его не отвлекай, у него дорога.

— Это он меня отвлекал.

— Значит, надо было.

Эмма Константиновна вышла. Оксана посмотрела ей вслед: тётя остановилась возле края тротуара, достала телефон и долго сверяла номер подъехавшей машины. Потом открыла заднюю дверь, села и уехала.

Под сообщением отцу по-прежнему не было отметки о прочтении.

* * *

К вечеру парень вернулся один, в тех самых брюках. Новые отметили на нём, камешек он молча спрятал в карман, а за починенные старые поблагодарил. Оксана проводила его и наконец убрала со стола квитанцию, которую весь день перекладывала с места на место.

Пришёл ответ от Сони — фотография швейной машины, которую та хотела купить сама.

«Мам, вот эта. Я тебе в прошлый раз другую кинула случайно».

Оксана увеличила снимок. Белый пластиковый корпус, прозрачная крышка отсека, ряд значков, для которых понадобились бы очки. Машина на отцовском столе выглядела совсем иначе: тяжёлая, с металлическим боком, в коричневом переносном футляре. Он нашёл её у знакомого, несколько вечеров возился с приводом, а потом позвонил Оксане и заставил слушать по телефону, как она работает.

«Соня, дед уже отправляет тебе другую. Мы же говорили».

Ответ пришёл быстро.

«Вы говорили».

Оксана набрала: «Он для тебя старался». Посмотрела на слова и стёрла.

В передней стояла Алёна. Она вошла так тихо, что Оксана не услышала звонка над дверью: в задней комнате шипел утюг.

— Ты давно?

— Только пришла.

Оксана встала, нашла на стойке чёрную юбку, сняла прозрачный чехол. Алёна провела ладонью по ткани.

— Примеришь?

— Да, наверное.

Она ушла за ширму. Оксана, не думая, взяла телефон, потом положила обратно экраном вниз. За ширмой шуршала одежда. На стуле осталась Алёнина сумка — небольшая, с потёртой ручкой. Из неё выглядывал край белого конверта, совсем не похожего на тот, который Оксана днём склеила тёте.

Алёна вышла и повернулась перед зеркалом. Юбка стала свободнее в талии, но спереди ещё собиралась небольшая складка.

— Вот здесь тянет, — сказала она.

Оксана подошла, расправила пояс.

— Погоди. Встань, как обычно стоишь. Не втягивай живот.

— Я не втягиваю.

— Все не втягивают.

Алёна выдохнула, и они обе рассмеялись.

Оксана отметила мелом место у бокового шва. Алёна смотрела в зеркало не на себя, а на неё.

— Илья меня сегодня точно не ждёт?

— Я не знаю. Он разбирает квартиру. Костя сказал, что у него всё сдвинулось.

— Я поняла, что Костя сказал.

Оксана подняла голову.

— Тебе срочно надо с папой?

— Это ему было надо.

Ответ прозвучал жёстче обычного. Алёна сразу отвела взгляд и стала поправлять блузку.

— Прости. День дурацкий.

— Хочешь, чай сделаю?

— Нет. Мне домой.

Она переоделась, положила юбку на стол и спросила, сколько должна за дополнительную работу. Оксана сказала, что нисколько: она сама не до конца выпустила пояс.

Алёна всё равно достала кошелёк.

— Не начинай, — сказала Оксана.

— А ты скажи цену, и я не буду.

Они несколько секунд смотрели друг на друга. Потом Оксана назвала небольшую сумму. Алёна заплатила и вдруг спросила:

— Ты завтра утром занята?

— К папе поеду, потом сюда. А что?

— Ничего. Я тогда напишу.

— Алён, если что-то нужно, ты скажи сейчас.

— Мне надо сначала самой понять.

Она не объяснила, что именно, и Оксана не стала задерживать её у двери. Посмотрела, как Алёна перешла улицу, подождала, пока та скроется за припаркованным фургоном, и вернулась к столу.

На телефоне от Сони было новое сообщение:

«Я всё равно рада, мам. Только не говори ему про эту».

Оксана написала, что не скажет. Потом открыла переписку с отцом.

«Пап, завтра буду в девять. Ткань не трогай, сама разберу. Алёне сказала».

Она уже собиралась убрать телефон, когда вспомнила верхний шкаф над ванной, лестницу, которую отец никогда не раскладывал до конца, и добавила:

«И шкаф оставь. Артём приедет, снимете вдвоём».

Тамара выключила свет в задней комнате. Переднее окно отражало обеих женщин, стойку с одеждой и полоску серого неба между домами. Оксана сняла Алёнину юбку со стола, повесила отдельно, чтобы утром не забыть.

Отец так и не перезвонил.

Глава 2. Тяжёлый подарок

В понедельник утром Людмила обнаружила, что не может поднять подарок мужа.

Коробка стояла у кухонной двери. Илья обмотал её верёвкой, сделал сверху петлю и ещё в воскресенье показал, как удобно будет нести. Сам поднял одной рукой, переставил к стене и спросил, не положить ли внутрь чего-нибудь вкусного. Людмила ответила, что девятнадцатилетней внучке можно отправить деньги на вкусное, а не класть шоколад рядом с машинным маслом.

Теперь петля врезалась ей в пальцы, коробка качнулась и тут же вернулась на пол.

— Очень удобно, — сказала Людмила пустой кухне.

Она присела, развязала верхний узел и открыла картонные створки. Сверху лежало полотенце, под ним коричневый футляр. Между футляром и стенкой коробки Илья затолкал свой серый шарф.

Людмила вытянула его за конец. Шарф был длинный, с маленькой дыркой возле кистей. Прошлой зимой она собиралась выбросить его, но Илья сказал, что таким хорошим шарфом ещё можно год пользоваться, а потом два года мыть машину. Судя по всему, середину жизненного пути шарф уже пропустил.

Она положила его на стул и достала телефон.

В службе доставки, где накануне Илья оформил заявку, ответили, что забор из квартиры возможен, только приедут после двенадцати. Точного времени девушка не назвала. Людмила объяснила, что в час должна уехать. Девушка посочувствовала и повторила: после двенадцати.

— Хорошо, оформляйте из квартиры. Я подожду.

После разговора Людмила написала Нине, которая собиралась подвезти её в Ярославль: «Могу задержаться. Тебе критично?»

Нина ответила голосовым сообщением. На заднем плане кто-то стучал посудой, сама она говорила быстро, почти не делая пауз: ей не критично, потому что из-за поставщика она всё равно раньше двух не выедет; только пусть Люда не передумает, а то она уже обещала дочери заехать вдвоём и помочь поднять коробки.

Людмила послушала сообщение ещё раз. Она не вполне поняла, чьи коробки теперь придётся поднимать, Нининой дочери или её собственной, но решила разбираться на месте.

Варя прислала фотографию пустой комнаты. В углу стоял матрас, на подоконнике сушились белые кроссовки. Под снимком было написано: «Солнце есть. Проверено лично».

Людмила увеличила окно. На стекле виднелся след от снятого скотча, зато рама выглядела целой. Предыдущую комнату Варя снимала у женщины, которая каждую осень запрещала трогать окна, потому что «потом дует». Весной запрет сохранялся: хозяйка боялась уличной пыли.

«Когда переезжаешь?» — написала Людмила.

«Уже. Ящики отвёз Антон. Остались сумки и посуда».

Антона Людмила видела один раз. Молодой человек показался ей вежливым, слишком худым и не по погоде одетым. Она до сих пор не знала, встречаются они с Варей или только вместе работают. Дочь на прямой вопрос ответила: «Мы вместе заканчиваем проект». После такого ответа приходилось признать, что более подробных сведений сейчас не будет.

Людмила отправила ей время выезда и вернулась к коробке.

Внутри футляра лежала сложенная записка. На бумаге Илья изобразил два прямоугольника, стрелку и несколько раз подчеркнул слово «ремень». Он всегда рисовал, когда хотел объяснить устройство. Даже список покупок мог превратиться у него в схему магазина, если он не помнил названия нужного товара.

Под рисунком было написано: «Запасной ремень сбоку. Перед включением посмотри, не соскочил ли после дороги. Дед».

Людмила провела пальцем по слову «дед». У Ильи были крупные, немного заваленные влево буквы; последняя «д» походила на недоконченный чертёж. Рядом, на чистом поле, она приписала: «Позвони, когда получишь. Люда».

Соня никогда не называла её бабушкой. Это установилось само собой, без обиды и объяснений, ещё когда девочка только начинала говорить. У неё была бабушка Ирина, первая жена Ильи, и бабушка со стороны Артёма. Людмила совсем не стремилась занять третье место. Она была Людой, которая разрешала трогать глину, а потом отмывала детские ладони в ведре, чтобы не забить раковину.

Ирина умерла одиннадцать лет назад. Соня выросла. Имя осталось прежним, и Людмилу это устраивало.

Она убрала записку под крышку футляра, вместо шарфа положила два куска упаковочного материала и заново закрыла коробку. На этот раз оставила верёвку лежать рядом. Курьер сам скажет, как лучше.

Пока ждала, достала с полки три небольшие чашки. В субботу забрала их после обжига и ещё не успела посмотреть при дневном свете. На одной голубая глазурь легла ровно, на другой у края проступили мелкие пятнышки. Третья, которую она считала неудачной, неожиданно получилась лучше остальных: серый цвет ушёл в тёплый зелёный, словно под тонкой водой виднелся камень.

Людмила поставила чашки на белый лист и сфотографировала. Отправила в группу своих учениц: «Вот что вышло. Твою, Оля, не меняла, ты была права».

Илья вчера предложил приклеить к одной из чашек ручку, которую Людмила специально не делала.

— Неудобно же брать, — сказал он.

— Это пиала.

— Я знаю, что такое пиала.

— Тогда зачем ей ручка?

— Ну, не хотите — не надо. Я предложил.

Он повертел её в руках, поставил на стол и налил себе чай именно в неё. Через минуту пожаловался, что горячо. Людмила сказала, что чай всегда бывает горячим, и подала ему обычную кружку. Он не взял.

Потом они вместе пили чай из новых пиал и смотрели на коробку для Сони. Илья был доволен машиной и несколько раз возвращался к тому, сколько стоят нынешние пластиковые. Людмила не спорила. Она любила его довольство законченной вещью — это спокойное, почти детское удовольствие, при котором он переставал замечать, что остальные уже перешли к другой теме.

Но когда он заговорил о старой квартире, она всё же вернула разговор к себе.

— Ты разберёшь большую комнату — я могу там хотя бы стол для занятий поставить?

Илья посмотрел на чашку.

— Там ещё много всего.

— Я знаю. Ты сказал, два дня.

— За два дня я вещи разберу. А что потом, посмотрим.

— У меня в октябре аренда заканчивается.

— Мы найдём тебе место.

— Илья, я спрашиваю про одно конкретное.

Он поднял голову, хотел ответить сразу, потом помолчал.

— Сейчас я ничего обещать не буду. Хорошо?

Людмила сказала, что хорошо. Обиды как будто не было: квартира принадлежала ему, в ней хранились вещи всей семьи, и сама она прежде отказывалась вести там занятия, пока не уберут лишнее. Но формулировка «мы найдём тебе место» осталась неприятной. Будто она сама всё это время сидела и ждала, когда ей найдут.

Она уже обзвонила три помещения. Одно стоило слишком дорого, в другом не было воды, третье предлагали только по будням с десяти до трёх, когда её ученицы работали.

За двадцать шесть лет брака они научились не доводить каждый неприятный разговор до конца в тот же день. Илья уехал разбирать квартиру, Людмила осталась мыть чашки. Вечером ей даже стало легче от того, что можно заниматься своим делом и никому не отвечать, зачем столько маленьких блюдечек сохнет на полотенце.