Всё, что заставляет меня жалеть

С Андреем они однажды полезли на старое колесо, когда над городом уже собиралась тяжёлая туча. Андрей, архитектор по профессии и человек, способный увидеть характер у лестницы, окна и совершенно безнадёжного сарая, уверял, что гроза проходит стороной. На самом верху ветер ударил в открытую люльку, и первые капли упали на руки.

— Гроза уже уходит, — сказал Андрей.

— Куда? Она прямо над нами.

— На север.

— Значит, север теперь здесь?

— Временно.

— Архитектор — это диагноз.

— Логист тоже. Ты даже грозу хочешь отправить по маршруту.

Они смеялись, люльку покачивало, а дождь за несколько минут превратил их в вымокших до нитки, но абсолютно счастливых людей. Андрей снял ветровку и набросил Инне на плечи, хотя мокрой она была уже так же безнадёжно, как он сам. Ветровка пахла дождём, табаком, которым Андрей бросал курить раз в три месяца, и его парфюмом.

Он появился в её жизни, когда Инне было около тридцати семи, и стал первым после Виктора мужчиной, рядом с которым ей не хотелось сравнивать настоящее с прошлым. Андрей не заменял никого. Он был отдельной любовью — со своими поездками, книгами, привычками, спорами и той странной способностью заставить Инну рассматривать здания, возле которых она раньше проходила, не поднимая головы.

Закончились их отношения без громких сцен, хотя причина была вполне определённой. Однажды Андрей задержался на пороге спальни и честно сказал, что встретил другую женщину. Он не изменял ей, не жил двумя жизнями и не просил времени на выбор; просто понял, что его потянуло в другую сторону, и счёл нечестным делать вид, будто ничего не произошло. Инне было больно — не той молодой, почти беспомощной болью, с которой когда-то рушился брак, а взрослой и от этого не менее настоящей: можно понимать чужое право уйти и всё равно не уметь заставить сердце отнестись к этому разумно. Они расстались без скандала, ещё какое-то время созванивались, иногда встречались за кофе и постепенно привыкали разговаривать уже не как люди, у которых есть общее прошлое. С той женщиной у Андрея не сложилось. Причем ему понадобился буквально месяц-другой, чтобы это понять. Как там говорил Ипполит? «Да, за такой короткий срок старое разрушить можно, вот новое создать нельзя!» Хотя, это слишком категорично. Не получилось, бывает. Спустя время он позвонил Инне и так же прямо сказал об этом, а потом спросил, нельзя ли попробовать ещё раз. Инна долго молчала: когда-то именно этих слов она, наверное, ждала бы больше всего. Но оказалось, что ждать и получить — не одно и то же.

Она по-прежнему относилась к нему тепло, помнила их поездки, книги, споры, старое колесо под грозой и могла смеяться над его шутками, только вернуться туда, где уже однажды закрылась дверь, больше не могла. Спальня пережила ремонт, Инна избавилась от триггеров прошлого, но отказала без мести и без торжества. Потом они ещё несколько раз разговаривали, пока общение само по себе не стало редким и почти сошло на нет.

После Андрея у Инны были другие отношения, короткие и разные, а привычка замечать дома осталась. А ещё после Андрея она больше не делала попыток жить вместе. Как и сейчас, с Юрием. Отношения без переездов и быта. Когда-то давно в моду вошло выражение «гостевой брак». И тогда Инна спорила со всем миром, что это неправильно. А сейчас считала такой вариант единственно приемлемым.

Автобус проехал дальше, колесо скрылось за домами. Инна ещё несколько минут смотрела в окно, хотя смотреть было уже не на что.

Она не считала отказ Андрею ошибкой. Вот что было самым неудобным. Ошибки легче: их можно назвать, разобрать, признать и оставить в прошлом. С решением, которое было правильным тогда и всё равно иногда заставляло думать «а если бы», обращаться было сложнее.

Если бы она согласилась, что произошло бы потом? Они прожили бы вместе эти годы? Андрей видел бы, как взрослели мальчики, как Валера женился, как родилась Соня? Они бы ездили куда-нибудь вдвоём, спорили о домах, раздражали друг друга, старели?

Или расстались бы через полгода, и теперь Инна жалела бы уже о том, что дала второй шанс?

Жизнь не показывала альтернативные маршруты. Она только оставляла указатели на дороги, по которым человек не пошёл, а потом почему-то позволяла ему годами фантазировать о пейзаже за поворотом.

Вечером Юрий позвонил и спросил, придёт ли она в субботу.

— Приду.

— С ночёвкой?

— А у меня есть другие варианты?

— Есть. Ты можешь в два часа ночи решить, что дома подушка лучше, и уехать.

— Она действительно лучше.

— Инна.

— С ночёвкой.

— Запомнил.

Слово неприятно задело, но Юрий тут же добавил:

— Просто соскучился.

Разговор на этом закончился.

Инна закрыла глаза и подумала, что именно это ей в нём нравится: рядом с Юрием жизнь редко требовала философского объяснения. Он мог соскучиться, купить хлеб, забыть молоко, предложить поехать на выходные за город и не видеть в каждом решении приговора всему прошлому.

Наверное, поэтому мысль об Андрее после разговора с ним стала особенно неуместной.

Глава 9. Рыбий глаз

В ту ночь Инне приснился Виктор. Совершенно обычный, молодой мужчина, которого она любила так, что сердце сбивалось с ритма. Он сидел на кухне, щурился и тянул пальцами ресницу. Потом вторую, третью. Ресницы оставались между пальцами, потом падали на стол.

— Рыбий глаз, прекрати, — говорит она.

Он смеётся: — Сама ты Рыбий глаз.

Проснувшись, Инна несколько секунд лежала неподвижно, удивляясь тому, как точно сон вернул его жест. Виктор нервничал — и начинал дёргать ресницы, пока не оставалось ни одной. Кто-то грызет ногти, кто-то хрустит пальцами, а он занимался настоящим вредительством своей красоты. Потом «Рыбий глаз» стал одной из тех домашних фраз, которые невозможно объяснить постороннему человеку без длинной предыстории, а после объяснения они всё равно перестают быть смешными. Прозвище родилось между ними случайно, пережило любовь, брак, ссоры и какое-то время даже развод, хотя произносить его после расставания было уже некому.

Они познакомились молодыми. Всё произошло быстро: взаимное увлечение, предложение, переезд Инны в город Виктора, который тогда был для неё чужим. Она приехала сюда ради любви и долго считала этот выбор самым естественным на свете. Потом появились сыновья, быт, работа, родители Виктора, которые так и не приняли невестку по-настоящему. Виктор иногда защищал её, иногда уставал, иногда просил не обращать внимания там, где внимание уже невозможно было выключить.

Их брак не разрушила одна большая причина. Он распался от множества маленьких трещин, каждая из которых сама по себе казалась ремонтопригодной. После развода Инна долго пыталась назначить виновного, потому что с одним виновным жить проще, чем с пониманием: двое могут любить друг друга и всё равно не суметь сохранить то, что построили.

Они были слишком молоды и слишком уверены, что любви достаточно. Возможно, без этой уверенности люди вообще редко решались бы создавать семьи. Они любили друг друга, растили мальчиков, ссорились из-за денег, усталости, родственников, работы и тысячи мелочей, которые в момент ссоры кажутся вопросами принципа, а через двадцать лет превращаются в ничто.

Развод дался тяжело всем, особенно мальчикам, и Инна ещё долго спрашивала себя, можно ли было сделать что-то иначе.

Иногда на вопрос о семейном положении Инна после его смерти отвечала «вдова», а потом сама удивлялась. Формально это было неправильно. Эмоционально — единственно точно.

А потом был Андрей. Потом другие годы. Валера вырос, женился, стал отцом. Максим выбрал службу и уехал далеко. Инна осталась в городе, куда когда-то приехала вслед за Виктором, и этот город давно стал её собственным.

А утром Валера прислал фотографию Сони, щурившейся на солнце. На секунду в лице внучки проступило что-то очень знакомое, и память мгновенно подставила молодого Виктора, приснившегося так кстати.

В тот вечер Юрий позвонил, когда Инна уже собиралась спать.

— Ты опять думаешь?

— Почему «опять»?

— Потому что молчишь уже секунд десять. Для тебя это форма активной умственной деятельности.

— Я вообще-то могу просто молчать.

— Теоретически.

Она засмеялась.

— Соню увидела сегодня на фотографии и Виктора вспомнила.

Юрий помолчал.

— Грустно?

— Нет. То есть да. Не знаю. Просто вспомнила.

— Это разрешается.

— Спасибо, что санкционировал.

Юрий никогда не ревновал её к прошлому и тем более к умершему человеку. Наверное, именно поэтому Инна иногда рассказывала ему о Викторе больше, чем собиралась.

— Знаешь, что самое странное? — сказала она. — Я могу перечислить, почему мы развелись. По пунктам. Могу перечислить, почему я его любила. И оба списка будут правдой.

— Люди вообще плохо помещаются в списки.

— Это ты просто таблицы недооцениваешь.

— Я живу с женщиной, которая однажды составила таблицу преимуществ разных пылесосов.

— И выбрала лучший.

— Однако, такие таблицы давно делают сайты продавцов. И я до сих пор боюсь спросить, есть ли таблица по мужчинам.

— Есть. Ты пока проходишь по минимальному набору баллов.

Они ещё немного поговорили. После звонка Инна лежала в темноте и думала, что прошлое не делится на хорошие и плохие папки. Виктор был одновременно любовью, ошибками, двумя сыновьями, разводом, болью и десятками смешных мелочей, которые никто другой не мог ей подарить.

Как можно было бы убрать из этого только сожаление?

Вопрос возник неожиданно, и Инна сразу разозлилась.

Ей не нужно ничего убирать.

Она уже решила.

«Никогда больше».

На следующее утро автобус остановился у парка из-за аварии на соседней улице. Пассажиров попросили пройти две остановки пешком.

Инна вышла вместе со всеми.

У входа в парк она увидела тёмное пальто.

Покупатель стоял далеко, у старого клёна, и разговаривал с пожилым мужчиной.

Инна отвернулась прежде, чем он мог её заметить, и пошла по противоположной стороне улицы.

Сердце билось быстрее, чем того заслуживали сто метров асфальта.

И впервые Инна поняла: она не просто решила больше не заключать сделок.

Она его избегает.

Глава 10. Сначала будет хорошо

Пожилой мужчина нашёлся сам. Иногда случайности похожи на знаки судьбы, а иногда все происходит наоборот: мы принимаем знаки судьбы за случайности.

Через два дня Инна вышла из небольшого магазина возле офиса и увидела его у витрины книжного. Хорошее пальто, аккуратно завязанный шарф, трость, которую он держал скорее по привычке, чем по необходимости. Тот самый человек, с которым Покупатель разговаривал у клёна.

Он тоже узнал её.

Несколько секунд оба делали вид, что это ничего не значит. Потом мужчина подошёл.

— Лев Семёнович. Мы не знакомы, но, кажется, видели друг друга в парке.

Инна сразу насторожилась.

— Инна. Если Вы хотите поговорить о нём, не надо.

Лев Семёнович кивнул так спокойно, что Инна внутренне напряглась. Обычно спокойствие дает обратный эффект.

— Хорошо.

— И всё?

— А что ещё? Вы попросили не говорить.

— Обычно люди после этого как раз начинают объяснять, почему говорить необходимо.

— В моём возрасте особенно приятно иногда удивлять людей отсутствием наставлений.

Он уже собирался отойти, когда Инна сама спросила:

— Вы его знаете?

Лев Семёнович остановился.

— К сожалению.

— У Вас тоже… была сделка?

— Была.

— И Вы жалеете?

Взгляд у него изменился едва заметно.

— Это не лучший вопрос.

— Почему?

— Потому что для сожаления тоже нужна память.

Инна почувствовала, как по спине прошёл холод.

— Я ничего не собираюсь продавать.

— Очень разумно.

— Я вообще не собираюсь к нему возвращаться.

Лев Семёнович посмотрел на неё с неожиданной мягкостью.

— Тогда не возвращайтесь.

Вот и всё.

Он снова сделал шаг, и Инна не выдержала:

— Подождите. Вы специально подошли, чтобы сказать мне «не возвращайтесь»?

— Нет. Я подошёл, потому что узнал Вас и подумал, что, возможно, Вы хотите спросить. Теперь вижу, что не хотите.

— Хочу. Просто не уверена, что мне нужно ещё что-нибудь знать.

— Это очень здоровое состояние. Берегите его.

Инна усмехнулась.

— Вы умеете говорить почти так же раздражающе, как он.

— Значит, пора расходиться, пока сходство не стало оскорбительным.

Они всё-таки зашли выпить кофе. Не потому, что Инна решила узнать правду, а потому, что после такого разговора уйти сразу было бы почти невежливо. Лев Семёнович долго размешивал сахар, хотя, кажется, уже давно растворил его.

— Я не буду рассказывать Вам свою историю, — сказал он. — Не сегодня.

— Почему?

— Потому что чужая ошибка редко помогает, пока человек уверен, что сам ошибётся умнее.

— Обнадёживает.

— Мне тоже когда-то казалось, что я всё продумал.

— И?

Он посмотрел в окно.

— Сначала было хорошо.

Инна вспомнила тот вечер после временной сделки. Галя прислала фотографию отца, а ей не было больно. Никакой пустоты. Никакого кошмара. Наоборот — спокойная, чистая жалость к подруге, без собственного вины и старого удара внутри.

— Что значит «сначала»?

— То и значит.

— Вы сейчас специально пугаете меня недосказанностью?

— Нет. Я пытаюсь не дать Вам чужой готовый вывод. Они плохо приживаются.

— А если я спрошу, что именно Вы продали?

Лев Семёнович долго молчал.

— Тогда я отвечу: пока не готов говорить.

Инна неожиданно поняла, что уважает этот ответ. После Покупателя, который мог спокойно произнести невозможную вещь и оставить собеседника разбираться с последствиями, обычное человеческое «не готов» звучало почти уютно.

Перед уходом Лев Семёнович застегнул пальто и сказал:

— Если Вы действительно решили не возвращаться — не возвращайтесь. Вам не нужно знать всё о пожаре, чтобы не совать руку в огонь.

— А Вы вернулись?

Он посмотрел на неё.

— Несколько раз.

— Зачем?

— Потому что сначала было хорошо.

Он ушёл.

Инна осталась у окна с недопитым кофе и подумала, что эта фраза пугает сильнее любого рассказа о последствиях.

Не «сначала было страшно».

Не «я сразу понял ошибку».

Сначала было хорошо.

Глава 11. Настоящее

У Юрия было хорошо именно потому, что это был не её дом.

Инна могла открыть шкаф в ванной и найти там свою зубную щётку, оставить на спинке стула блузку, забыть книгу на тумбочке и не почувствовать, что пространство вокруг незаметно меняет владельца. Здесь были его чашки, его привычка держать хлеб в холодильнике, с которой Инна не соглашалась принципиально, его слишком большое кресло у окна и его порядок, местами настолько нелогичный, что логист внутри неё страдал, но молчал из уважения к чужой территории.

Юрий встретил её с пакетом продуктов и сообщил, что готовит ужин сам. Через двадцать минут выяснилось, что под словом «готовит» он понимает способность одновременно читать рецепт в телефоне и задавать Инне вопросы, на которые уже получил ответы.

— Ты специально купил кинзу?

— В рецепте написано.

— А если в рецепте будет написано прыгнуть с балкона?

— Смотря какой результат обещают.

Инна выгнала его от плиты, он заявил, что это был хитрый план, и к девяти вечера они ели, спорили о последних новостях и перебивали друг друга так привычно, что Инна несколько раз ловила себя на простой мысли: ей хорошо.

После ужина Юрий нашёл фильм, который давно собирался ей показать. Там люди расплачивались временем собственной жизни, и эта идея неожиданно зацепила Инну сильнее сюжета.

— Представь, что у тебя есть что-то такое, — сказала она. — Не деньги. Что-то твоё, что можно отдать в обмен на другое. Ты бы пользовался?

— Зависит от курса.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Если восстанавливается — да. Если нет — очень осторожно. А что продаём?

— Допустим, воспоминания.

Юрий посмотрел на неё уже не на экран.

— Хорошие не отдам.

— А плохие?

Он пожал плечами.

— Тоже, наверное, нет.

— Почему?

— Потому что я жадный. Моё — значит моё. Даже если дурацкое.

Он сказал это легко и вернулся к фильму. Инна ничего не ответила.

Через полчаса Юрий выключил телевизор.

— Я всё-таки спрошу ещё раз.

— Что?

— Давай попробуем жить вместе.

Инна вздохнула.

— Юр…

— Я не предлагаю завтра вызвать грузчиков и подписать акт приёма-передачи тебя вместе с имуществом. Просто попробуем. Месяц. Два. Не понравится — разъедемся обратно по своим крепостям.

— А где?

— Уже прогресс. Раньше на этом месте ты говорила: «Мне и так хорошо».

— Мне и так хорошо.

— Я знаю. Мне тоже. Именно поэтому я предлагаю не спасать друг друга от одиночества, а посмотреть, может ли быть ещё лучше.

Он не говорил ни о возрасте, ни о том, что «сколько можно одной», ни о последнем шансе. Сказать «нет» было бы гораздо легче, если бы Юрий хоть немного давил.

Инна уже хотела согласиться. Предложение Юрия не требовало никаких клятв, а месяц совместной жизни был всего лишь месяцем, и она почти почувствовала облегчение от возможности наконец ответить без длинного списка условий. Ей даже пришло в голову, что завтра можно привезти книги, которые давно лежали у неё в отдельной стопке и всё никак не находили повода переехать.

— Мы ведь и сейчас почти живём вместе, — сказала она. — Наверное, можно было бы перестать делать вид, что моя зубная щётка у тебя временно, а твоя рубашка у меня случайно.

Юрий не стал торжествовать. Только чуть улыбнулся и подвинул к ней тарелку с последним кусочком пирога, который весь вечер охранял от её покушений.

— С пирогом я готов расстаться гораздо легче, чем с тобой по воскресным вечерам. Но учти, я не требую решения сегодня. Я предлагаю жить вместе, а не проходить испытание на скорость принятия решений.

От его спокойствия стало ещё труднее. Инна представила вполне обыкновенное утро: они оба торопятся, кто-то забывает купить молоко, Юрий опять кладёт хлеб в холодильник, и она сердится на него с той свободой, какую человек позволяет себе лишь рядом с тем, кого уже считает своим. А потом возникло другое утро, много лет назад, когда она тоже была уверена, что сумеет устроить жизнь надолго, и уверенность не спасла никого от последующих перемен.

— Я подумаю, — сказала она, хотя ещё минуту назад хотела произнести совсем другое.

— Вот это меня и пугает.

— Почему?

— Когда ты думаешь, у тебя внутри открывается таблица.

— Не таблица.

— Две колонки?

— Три.

— Всё. Я пропал.

Утром Юрий ещё спал, когда Инна проснулась. На тумбочке лежали его часы, её серьги и телефон. В ванной в одном стакане стояли две зубные щётки — её синяя и его чёрная.

Ничего особенного. Её щётка стояла здесь давно.

Но сегодня две щётки почему-то выглядели как вопрос.

Инна вспомнила Андрея. Потом Виктора. Потом себя после развода, когда любые планы дольше нескольких месяцев казались подозрительным проявлением самонадеянности. Затем почему-то мальчиков у родителей и то, как она обещала матери: «Я справлюсь. Это ненадолго».

— Ты там решила переехать? — сонно спросил Юрий из комнаты.

Инна вздрогнула.

— Я зубы чищу.

— Тогда это дольше, чем обычно. Видимо, решение серьёзное.

Она посмотрела на себя в зеркало.

Юрий ждал ответа на вопрос о будущем, а Инна уже десять минут совещалась со всем своим прошлым.

В этот момент ей впервые пришло в голову, что проблема, возможно, вообще не в мужчинах.

Глава 12. Светлана

Светлана начала ошибаться.

Не часто и не катастрофически. Сначала поставила не ту дату в заявке, потом отправила клиенту старую версию таблицы, затем дважды переспросила то, что обычно запоминала с первого раза. На третий день Инна закрыла файл, сняла очки и посмотрела на неё поверх монитора.

— Света.

— Да?

— Иди сюда.

— Я что-то опять не то отправила?

— Пока нет. Именно поэтому есть шанс поговорить до того, как мне придётся объяснять клиенту, почему его груз внезапно едет в прошлую среду.

Светлана улыбнулась краем рта и вошла в кабинет. Села не сразу — сначала поправила стопку бумаг на краю стола, хотя они и без неё лежали вполне прилично, потом убрала волосы за ухо и только после этого устроилась напротив.

— Что происходит?

— Ничего.

— Это ответ для мужчины, который спрашивает, почему ты молчишь. Для начальника придумай другой.

— Я плохо сплю.

— Давно?

— Несколько дней совсем плохо. А вообще... давно.

— Работа?

— Если бы. Сестра.

Про Ольгу Инна знала только общими словами. Пять лет назад сёстры серьёзно поссорились и с тех пор существовали в режиме редких поздравлений, обязательных семейных встреч и такой вежливости, которая всегда выдавала куда большую близость в прошлом, чем открытая неприязнь.

— Она что-то сделала?

— Нет. В том-то и дело. Мама на прошлой неделе давление подняла. Ничего страшного, уже всё хорошо, но Ольга приехала. Мы сидели на кухне втроём. Нормально сидели. Она спросила, как у меня работа, я спросила про её дочку. Потом мама ушла за таблетками, и мы остались вдвоём. Минуты на три. Может, на пять. И я поняла, что вообще не слышу, что она говорит.

— Почему?

Светлана посмотрела на окно, за которым курьер безуспешно пытался припарковаться между двумя машинами, потом снова на Инну.

— Потому что в голове снова тот разговор. Я его прокручиваю пять лет. Иногда дословно. Иногда только кусками. Вот её лицо. Вот я отвечаю. Вот она говорит следующую фразу. И каждый раз мне кажется, что если повторить ещё раз, я наконец пойму, что должна была сказать тогда. Или почему не ушла раньше. Или почему осталась. Глупость какая-то. Пять лет прошло, а я всё ещё мысленно разговариваю с человеком, который давно уже сказал всё, что хотел.

— Ты пробовала с ней это обсудить?

Светлана усмехнулась.

— Конечно. Именно поэтому мы и не общаемся.

— Психолог?

— Была.

— Один?

— Два.

Инна кивнула с видом человека, у которого закончился заранее приготовленный список разумных советов.

Светлана помолчала и вдруг сказала:

— Иногда мне кажется, что я бы заплатила за кнопку.

— Какую ещё кнопку?

— Нажал — и одного вечера нет. Не Ольги. Не детства. Не всего, что у нас было. Только тот разговор. Я бы даже не торговалась.

Инна слишком резко подняла глаза. Светлана заметила.

— Что?

— Ничего.

— Нет, вот сейчас было не «ничего». Вы на меня посмотрели так, будто я предложила избавиться от трупа.

— Света, люди постоянно говорят, что хотели бы что-нибудь забыть.

— А Вы?

Инна машинально провела ладонью по краю стола.

— Что я?

— Хотели когда-нибудь?

Перед глазами на секунду возникли тёмно-синие туфли и мастерская, которой несколько часов не существовало.

— Хотела.

— И что делали?

— Жила дальше.

— Очень полезно.

— Я стараюсь.

Светлана ушла, но разговор остался. Вечером Инна поймала себя на том, что знает короткую дорогу и сознательно отправляет другого человека в обход. Она могла рассказать. Светлана взрослая, сама решит. Покупатель не лгал. Временная сделка действительно сработала.

А потом Инна вспоминала собственный голос: «Я никогда не ломала Галиных туфель» — и желание делиться опасным знанием проходило.

Через четыре дня Светлана вошла в её кабинет и закрыла дверь.

— Можно?

— Если это снова водитель из Тулы, нельзя. Я больше не готова к его географии.

Светлана не улыбнулась.

— Я встретила человека.

Инна положила ручку.

— Какого?

— В парке. Возле старого клёна. Тёмное пальто. Назвался Покупателем.

Несколько секунд они смотрели друг на друга.

— Вы его знаете? — спросила Светлана уже тише.

— Разговаривала.

— Ну и слава богу. А то я уже решила, что у меня на фоне бессонницы началось что-то совсем интересное. Кто он?

— Не знаю.

— В смысле — не знаете?

— В самом прямом.

Светлана села без приглашения.

— Он сказал, что покупает воспоминания. И что платит покоем.

— Знаю.

— Почему Вы мне не сказали?

— Потому что сама хотела бы не знать.

Светлана долго молчала. Потом спросила:

— Вы пробовали?

Инна не ответила сразу.

— Один раз. До утра.

И рассказала про Галю. Не всё, но достаточно: туфли, больница, одно слово, исчезнувший день и утро, когда память вернулась вместе с пониманием, что вчера она искренне считала эту историю чужой.

Светлана слушала, не перебивая.

— Но он вернул? — спросила она наконец.