Всё, что заставляет меня жалеть

— Вчера папин день рождения был. Представляешь, сколько уже лет. А я всё равно иногда думаю: вот поехала бы тогда, посидела бы рядом хотя бы десять минут...

Инна закрыла глаза.

— Галь...

— Только не начинай. Я вообще не про тебя. Сколько можно?

— Я ничего.

— Вот и хорошо. Слушай лучше, что мой младший учудил...

Через пять минут Галя уже смеялась, рассказывая другую историю.

Инна ещё некоторое время стояла у окна, думая о Галинном раздражённом «Я вообще не про тебя». Подруга никогда не обвиняла её в том, что произошло, но каждый разговор об отце рано или поздно превращался в необходимость снова убеждать Инну в её невиновности. Получалось, что Галя, потерявшая самого близкого человека, спустя тридцать лет продолжала утешать ту, которая считала себя виноватой в нескольких несостоявшихся минутах их последней встречи.

Инна открыла переписку и написала: «Галь, извини, что я опять».

Ответ пришёл почти сразу.

«Инн, я ведь не про тот день говорила. Мне иногда просто хочется вспомнить папу, понимаешь? Без всего остального».

Инна долго смотрела на экран. Она понимала, что подруга права, понимала это уже много лет, но знание почему-то ничего не меняло. Стоило Гале заговорить об отце, и старая мастерская вновь оказывалась между ними, заслоняя человека, которого одна хотела вспомнить, а другая никак не могла перестать мысленно провожать в последний вечер его жизни.

«Понимаю. Постараюсь больше так не делать», — ответила она.

Галя прислала улыбающийся смайлик, а следом написала, что вечером переберёт ещё несколько старых фотографий и, возможно, пришлёт самые удачные.

Инна убрала телефон. Она не знала, можно ли избавиться от одного воспоминания, не потеряв вместе с ним что-нибудь необходимое, и меньше всего хотела проверять это на собственной жизни. Но теперь ей казалось, что попробовать стоит хотя бы ради возможности однажды выслушать Галю, не вынуждая её снова возвращаться к чужому раскаянию.

Потом приняла решение и пошла в парк.

Покупатель был там.

Инна остановилась перед скамейкой.

— Есть одно.

Глава 6. До утра

Покупатель не спросил, почему она вернулась. Только сложил газету и чуть подвинулся, освобождая место на скамейке.

Инна не села сразу.

— Не надо делать вид, что Вы меня ждали.

— Я Вас не ждал.

— Ещё хуже.

— Почему?

— Потому что тогда получается, что я действительно пришла сама.

Покупатель ничего не ответил. Инна постояла ещё несколько секунд, потом всё-таки села и поставила сумку рядом, будто сумка могла служить дополнительной границей между ними.

— Есть одно воспоминание.

— Расскажите.

— А обязательно?

— Нет. Но чем точнее Вы определите, что хотите отдать, тем меньше будет вопросов потом.

— Очень обнадёживающе звучит это Ваше «потом».

— Я не пытался обнадёжить.

Инна вздохнула.

Сначала она рассказывала про Галю почти деловым языком: туфли, мастерская, больница, задержка, смерть отца. Получался короткий отчёт о событии, где все причины стояли на местах и ни одна не объясняла, почему спустя десятилетия у неё по-прежнему холодели руки от слова «утром». Покупатель слушал, не перебивая.

— Вот и всё, — закончила Инна.

— Нет.

Она повернула голову.

— Простите?

— Вы рассказали, что произошло. Не рассказали, что хотите забыть.

— Я хочу забыть этот день.

— Весь?

— А какая разница?

— Большая.

Инна раздражённо поправила ремешок сумки.

— Хорошо. Туфли. Мастерскую. То, что задержала Галю. Утро, когда узнала о её отце.

— Почему именно это?

— Потому что мне плохо, когда я вспоминаю.

— Это причина сделки. Не граница воспоминания.

— Вы всегда разговариваете так, будто составляете договор на недвижимость?

— Только когда человек продаёт то, что нельзя переписать после подписи.

Инна замолчала.

— Ладно. Спрашивайте.

— Галя Вас обвиняла?

— Нет.

— Никогда?

— Никогда.

— Даже в первые дни?

— Нет. Я сама полезла к ней с извинениями, она меня чуть не выгнала.

— Почему?

— Потому что считала, что я ни при чём.

— А Вы?

Инна посмотрела на дорожку.

— Я считаю, что не убила её отца, если Вы к этому ведёте.

— Я никуда не веду.

— Конечно. Вы просто очень удачно расставляете вопросы.

— Тогда ответьте на этот. В чём именно Вы себя обвиняете?

Инна провела ладонью по колену, разглаживая несуществующую складку.

— В десяти минутах.

Покупатель чуть наклонил голову.

— Объясните.

— Если бы я не тащила её в мастерскую, она поехала бы к отцу. Если бы не просила подождать ещё немного, она поехала бы. Если бы не сказала это дурацкое «утром», возможно, ушла бы сама. Он всё равно умер бы. Я это понимаю. Но у неё были бы эти десять минут. Или двадцать. Не знаю. Последний разговор. Последнее нормальное воспоминание вместо больничного коридора и того, что она не успела.

— Вы знали, что он умрёт ночью?

— Нет.

— Галя знала?

— Нет.

— Она могла уйти из мастерской?

— Могла.

— Вы удерживали её?

Инна резко повернулась.

— Нет. И не надо превращать это в суд, где Вы сейчас объявите меня невиновной, а я просветлею. Я всё это знаю. Знаю уже тридцать лет.

— Тогда чей упрёк Вы слышите каждый раз, когда Галя говорит об отце?

Инна усмехнулась без веселья.

— Свой. Что, довольны?

— Нет.

— А выглядите так, будто получили правильный ответ.

— Я получил точный.

Она помолчала.

— Вы психолог на полставки?

— Нет.

— Хорошо. Хоть здесь повезло.

Покупатель не улыбнулся.

Инна посмотрела на него и неожиданно почувствовала злость не на Галю, не на себя восемнадцатилетнюю, а на саму возможность сейчас взять и убрать из жизни кусок, который столько лет был частью её внутреннего разговора.

— Допустим, — сказала она. — Я соглашусь. Что произойдёт?

— Вы перестанете помнить проданное.

— Сразу?

— Да.

— Не будет головокружения, обморока, провала?

— Не обязательно.

— «Не обязательно» мне не нравится.

— Тогда сформулирую иначе: скорее всего, Вы ничего физически не почувствуете.

— Ещё хуже.

— Почему?

— Потому что если человек падает в обморок, он хотя бы понимает, что с ним что-то произошло.

Покупатель посмотрел на неё внимательнее.

— Вы хотите проверку или нет?

Инна тоже посмотрела на него.

— Только до утра.

— Хорошо.

— И только этот день. Туфли, мастерская, больница, звонок утром. Ничего до него и ничего после.

— Вы хотите оставить всё, что узнали потом?

— Конечно. Галю. Её отца. То, что он умер. Нашу дружбу. Всё остальное.

— Вы понимаете, что до утра не будете знать, почему слова Гали об отце причиняли Вам боль?

Инна задержала дыхание.

— Да.

— Повторите, что отдаёте.

Она раздражённо выдохнула.

— Тот день. Я взяла у Гали туфли, сломала каблук, мы пошли в мастерскую, я уговорила её ждать, она не попала к отцу, а утром узнала, что он умер. До утра.

— До утра.

Инна ещё секунду сидела неподвижно.

— А теперь что?

— Теперь всё.

— Очень эффектно.

— Я не обещал эффектов.

Она прислушалась к себе. Парк шумел так же, как минуту назад. Женщина возле киоска спорила с ребёнком из-за мороженого, на дорожке звенел велосипед, пахло кофе и мокрой землёй. Голова не кружилась. Сердце билось нормально.

— И это всё?

— Да.

— То есть я должна поверить Вам на слово?

— Нет.

Покупатель посмотрел прямо на неё.

— Почему Вы не дали Гале поехать к отцу?

Инна нахмурилась.

— К какому отцу?

— К её отцу. В больницу.

— Не понимаю.

— Вы ждали мастера.

— Какого мастера?

— Обувного.

Инна смотрела на него всё более раздражённо.

— Послушайте, я действительно знаю Галю. Её отец умер в больнице, и она не успела с ним попрощаться. Это не секрет. Но при чём здесь обувь?

— Вы сломали её туфли.

— Я никогда не ломала Галиных туфель.

— Ломали.

— Нет.

Ответ прозвучал не как попытка вспомнить. Инна знала это совершенно точно.

— Вы попросили её подождать ещё немного, — продолжил Покупатель.

— Не было такого.

— Потом сказали: «Утром поедешь».

Инна почувствовала, как поднимается злость.

— Это уже отвратительно.

— Что именно?

— Вы берёте реальную боль человека и вписываете туда меня. Зачем? Чтобы убедить, что Ваш фокус работает?

— Вы сами попросили меня взять это воспоминание до утра.

Инна рассмеялась.

— Я попросила проверить одно воспоминание, да. Но всё со мной. Я помню Галю, её отца, больницу, похороны. Ничего не исчезло.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Тогда расскажите, что Вы продали.

Она открыла рот.

И остановилась.

— Я... — Инна нахмурилась. — Я пришла проверить...

— Что именно?

Несколько секунд она действительно пыталась поймать мысль. Не воспоминание даже — причину собственного прихода. Причина была рядом, буквально в одном шаге, но каждый раз, когда Инна тянулась к ней, находила только Галю, смерть её отца и непонятную настойчивость человека рядом.

— Подождите, — сказала она. — Я сидела здесь и рассказывала Вам, что сломала туфли?

— Да.

— Из-за этого Галя не попала в больницу?

— Да.

— И я сказала ей «утром поедешь»?

— Да.

Инна покачала головой.

— Этого никогда не было.

Покупатель посмотрел на неё почти сочувственно.

— Именно.

Она встала так резко, что сумка соскользнула со скамейки.

— Не знаю, как Вы это делаете. Гипноз, внушение, какая-то информация обо мне, которую Вы специально исказили. Но достаточно.

— До утра, — напомнил он.

— Что до утра?

Покупатель помолчал.

— Ничего. Уже ничего.

Домой Инна пришла сердитая, однако через полчаса сердиться стало не на что. Она приготовила ужин, поговорила с матерью, ответила Валере, нашла батарейку для часов, о которой напоминал Максим, посмотрела половину фильма и легла спать.

Перед сном пришло сообщение от Гали: фотография старого семейного альбома и подпись: «Нашла папу молодого. Красавец же был».

Инна открыла снимок. Молодой мужчина смотрел в объектив с той серьёзностью, которую люди почему-то считали необходимой для фотографии, хотя в жизни далеко не всегда отличались подобной сдержанностью. Она приблизила изображение, рассмотрела аккуратно причёсанные волосы, светлую рубашку и написала:

«Очень».

«А помнишь, каким он был весёлым?» — спросила Галя.

Инна улыбнулась. Она действительно помнила его живым, любившим пошутить, и ей захотелось ещё немного поговорить с подругой, которая, судя по всему, сегодня собиралась провести вечер в компании старых фотографий.

«Давай созвонимся. Покажешь мне остальные снимки, а я проверю, насколько твоя дочерняя любовь влияет на объективность оценки».

Галя перезвонила по видеосвязи почти сразу. На экране появилось знакомое лицо, а затем несколько фотографий, которые подруга поочерёдно подносила к камере, сердясь на блики и уверяя, что современная техника совершенно не приспособлена для демонстрации старых семейных альбомов.

— Вот посмотри, — сказала она, наконец устроив телефон так, чтобы обе руки оставались свободными. — Здесь ему, кажется, двадцать два. Мама рассказывала, что перед фотографированием он специально делал серьёзное лицо, потому что считал улыбку признаком легкомыслия. Представляешь? Человек, который дома и пяти минут не мог прожить без какой-нибудь шутки!

— Значит, он просто заботился о том, какое впечатление произведёт на потомков, — заметила Инна. — Нужно же было оставить хотя бы документальное свидетельство собственной солидности.

Галя рассмеялась и принялась показывать другие снимки. Они вспоминали общих знакомых, спорили о возрасте людей на фотографиях, несколько раз отвлекались на совершенно посторонние темы и возвращались к альбому только потому, что Галя вдруг находила очередное подтверждение собственной уверенности в отцовской привлекательности.

Потом она задержалась на одной фотографии и уже тише произнесла:

— Знаешь, мне иногда ужасно не хватает возможности просто позвонить ему. Не потому, что случилось что-нибудь важное, а вечером, без повода. Рассказать какую-нибудь ерунду, послушать, как он начнёт шутить, и обнаружить через полчаса, что мы так и не добрались до причины звонка. Столько лет прошло, а иногда мне до сих пор хочется набрать его номер.

Инна почувствовала жалость к подруге. Ей было грустно оттого, что человек, которого Галя так любила, давно умер, и никакие фотографии не могли заменить обыкновенного разговора с ним.

— Наверное, именно таких разговоров потом и не хватает больше всего, — сказала она. — Значительные события мы стараемся запомнить, фотографируем, отмечаем даты, а самые обыкновенные вечера никто не собирается сохранять. И только потом выясняется, что в них было едва ли не самое дорогое.

Галя посмотрела на неё с удивлением, а затем улыбнулась.

— Инн, как хорошо, что мы сегодня поговорили. Ты знаешь, я ведь давно не могла вот так спокойно рассказывать тебе о папе.

— Почему?

— Потому что обычно ты начинаешь извиняться, а мне приходится убеждать тебя, что никто ни в чём не виноват. Я понимаю, почему ты это делаешь, но иногда мне хочется просто вспомнить его, без нашего вечного возвращения к тому вечеру.

Инна нахмурилась, пытаясь понять, о каком именно вечере говорит подруга. Она знала, что Галю до сих пор мучает несостоявшееся прощание с отцом, но не помнила ни одного обстоятельства, за которое ей самой следовало бы просить прощения.

— Значит, сегодня у меня получилось лучше, — ответила она. — Вот и будем считать, что даже в нашем возрасте ещё можно освоить что-нибудь полезное.

— Я всегда говорила, что у тебя есть способности. Просто некоторые проявляются с очень большим опозданием.

Они обе засмеялись. Галя ещё немного рассказала о фотографиях, пообещала прислать несколько снимков и собралась заканчивать разговор.

— Спасибо тебе, Инн, — сказала она напоследок.

— За что?

— За то, что послушала. Просто послушала.

— Галь, ну что ты. Звони чаще. И альбом далеко не убирай, мы ещё не все фотографии обсудили.

Когда связь прервалась, Инна некоторое время рассматривала присланные снимки. На одном Галин отец стоял рядом с автомобилем, на другом смеялся, отвернувшись от объектива. Последний понравился ей больше остальных: человек на фотографии выглядел таким живым, что трудно было представить, сколько лет прошло с тех пор.

Инна пожелала Гале спокойной ночи, поставила телефон на зарядку и легла спать.

Вечер получился хорошим.

Проснулась Инна в шесть сорок три от собственного голоса.

«Утром поедешь».

Она села в кровати.

Сначала вернулись тёмно-синие туфли. Потом треснувший каблук, мастерская, запах клея и кожи, Галино «мне к папе надо», часы на стене, мальчишка, убежавший за деталью, собственное «ещё двадцать минут». Потом вечер. Потом утренний звонок.

Инна прижала ладонь ко рту.

А следом вернулся вчерашний парк. Покупатель спрашивает: «Почему Вы не дали Гале поехать к отцу?» Она отвечает: «К какому отцу?» Он говорит о туфлях. Она смеётся ему в лицо: «Этого никогда не было».

Она помнила обе себя. Ту, которая больше тридцати лет носила этот день внутри, и ту, которая вчера совершенно искренне знала: такого дня не существовало.

На тумбочке лежал телефон. На экране всё ещё было Галино сообщение и её собственное вчерашнее «Очень».

Инна перечитала ответ.

Вчера Галя напомнила ей об отце.

И Инне не было больно.

Глава 7. Другой маршрут

Новый маршрут оказался хуже старого по всем объективным показателям. Автобус шёл дольше, пересадка приходилась на остановку без навеса, а последние восемь минут Инна тратила на улицу, где вечно ремонтировали то тротуар, то водопровод, то, кажется, саму идею благоустройства. Любой логист, увидев два варианта пути, выбрал бы парк.

Инна выбирала улицу с раскопанным тротуаром.

Первые два дня она объясняла это себе удобством. На третий перестала. Человеку можно врать сколько угодно, если этот человек чужой; себе приходится всё время помнить предыдущую версию.

Покупатель ничего не предпринимал. Не появлялся у офиса, не стоял на остановке, не присылал листьев, не оставлял записок. Отсутствие преследования должно было успокаивать, но почему-то только подчёркивало главный факт: он не нуждался в том, чтобы убеждать Инну. Он знал, что возможность существует, и этого было достаточно.

Работа помогала. В таблицах не было воспоминаний, только даты. Сроки могли сорваться, люди могли подвести, машины — сломаться, но всё происходящее оставалось в одном времени, и это казалось неожиданной роскошью.

Вечером Инна наткнулась в старой папке на знакомое название улицы. Дом был другой, но память сразу вернула комнату, которую она когда-то пришла смотреть после развода.

Лада открыла дверь.

— Вы Инна?

— Если комнату уже сдали, то нет.

— Судя по ответу, эта комната уже закреплена за тобой.

Комнату они посмотрели минуты за три.

— Кровать нормальная, шкаф вредный, дверь надо приподнимать, иначе не закроется. Окно во двор. Соседей слышно, но только когда они особенно любят друг друга или особенно ненавидят.

— А промежуточные состояния у них бывают?

— Зимой. Когда окна закрыты.

Инна рассмеялась. Лада посмотрела на неё и спросила:

— Чай будете?

— Я вообще-то жильё смотрю.

— Комната никуда не убежит. А человек может. Надо сначала понять, можно ли с ним делить кухню.

— Очень профессиональный подход.

— У меня других достоинств мало, приходится брать профессионализмом.

Через сорок минут они всё ещё сидели на кухне. Условия проживания обсудили где-то между разговором о детях и спором о том, можно ли считать человека хорошим, если он никогда не возвращает книги. Потом каким-то образом дошли до Виктора. Инна сама не поняла, почему сказала о нём женщине, которую видела первый час.

— Я его всё ещё люблю. Мы развелись, дети у родителей, я сижу у чужого человека на кухне и всё равно люблю. Очень разумно.

— А кто сказал, что любовь разумная? Если бы она была разумная, её продавали бы вместе с бытовой техникой и давали гарантию на три года.

— Вы всегда так разговариваете?

— Когда нервничаю — хуже.

— А вы нервничаете?

— Конечно. Ко мне пришла совершенно незнакомая женщина и уже сорок минут не уходит.

— Так я могу уйти.

— Не можете. Вы комнату снимаете.

Обе рассмеялись.

— Подождите, — сказала Инна. — Я даже цену толком не спросила.

— Спрашивали.

— Когда?

— Между книгами и бывшим мужем.

— Он не бывший. То есть бывший, конечно…

— Поняла. Сложная грамматика.

Лада назвала сумму. Инна быстро прикинула расходы и кивнула.

— Я остаюсь.

— Даже думать не будете?

— Я уже подумала.

— Когда?

— Между чаем и Вашим шкафом.

— Тогда договорились.

И только вечером, раскладывая вещи, Инна поймала себя на странном ощущении: она не могла вспомнить момента, когда перестала обращаться к Ладе на «вы». Кажется, такого момента просто не было.

Инна осталась. И удивлялась тому, как иногда полное несовпадение характеров притягивает людей сильнее, чем глубокие чувства. И, как правило, это обнаруживается раньше, чем успеваешь придумать мало-мальское объяснение.

Только счастливыми те месяцы Инна всё равно никогда не называла, хотя именно тогда в её жизни появились Лада, Алексей, долгие кухонные разговоры и тот особый смех, после которого болят щёки и уже невозможно вспомнить, с чего всё началось. Мальчики жили у её родителей: так было разумнее, спокойнее, безопаснее, пока она устраивалась на новой работе, искала жильё и училась после развода не считать каждый следующий день временным. Она приезжала к ним, звонила, забирала на выходные, знала, что они накормлены, любимы и находятся с людьми, которым доверяет больше, чем самой себе в те месяцы, — и всё равно почти каждый вечер имел второе дно. Можно было смеяться над Ладиной очередной нелепостью, спорить с Алексеем до полуночи, а потом закрыть за собой комнату и вспомнить, что Валеру сегодня укладывала бабушка, Максим утром проснётся не от её голоса, а какой-нибудь пропущенный будний день уже никогда не получится прожить заново. Самое несправедливое заключалось в том, что Инна и тогда понимала: иначе, возможно, просто не справилась бы. Но разумность решения почему-то не мешала годами жалеть о цене, которую за него заплатило время.

Алексей появился через несколько дней с отвёрткой и пакетом мандаринов. Лада вызвала его чинить шкаф, он потребовал чай в качестве оплаты, а через неделю они уже спорили втроём так, словно знакомы много лет.

Из множества тех вечеров Инна особенно помнила один. После тяжёлого рабочего дня Лада нашла в холодильнике бутылку шампанского. Вся их компания к алкоголю была абсолютно равнодушна, но тогда звёзды легли как-то по-особому. Предложение выпить шампанского в приятной компании вылилось в обычные взрывы смеха, но к шампанскому требовалась хотя бы шоколадка. Алексей вызвался сходить в магазин. Он вернулся с конфетами и ещё одной бутылкой.

— Я подумал, что нам надо две. Чтобы потом не идти.

— Да мы хоть бы одну осилили.

— Я в нас верю.

— Всё равно я не понимаю, зачем нам две бутылки.

— Чтобы потом не идти.

Фраза повторилась, словно забавное эхо, и зацепилась в памяти не только смыслом, даже интонацией.

Алексей ушёл домой около двенадцати, а ближе к часу ночи предусмотрительный запас закончился, а желание продолжить — нет. Инна с Ладой посмотрели друг на друга и начали смеяться раньше, чем успели произнести очевидное.

— Главное, что всё заранее взяли, — сказала Инна, натягивая куртку, — чтобы потом не идти.

На улице они хохотали так, что у машины, возле которой они проходили, сработала сигнализация.

Название улицы давно перестало быть для Инны просто адресом. Сейчас она снова слышала Ладин смех, видела совершенно серьёзное лицо Алексея и две бутылки шампанского на столе. «Чтобы потом не идти». Инна улыбнулась. Надо же, сколько лет прошло.

С Ладой они не ссорились. Не было последнего разговора, хлопнувшей двери, страшных слов или решения больше никогда не звонить. Просто сначала звонки стали реже, потом жизнь у каждой наполнилась другими людьми, заботами и привычками, потом поздравления с праздниками превратились в короткие сообщения, а однажды Инна обнаружила, что последний настоящий разговор был так давно, что невозможно вспомнить, какой именно.

Её это не мучило. Некоторые отношения не заканчиваются — они просто перестают происходить.

Но теперь Инна смотрела на адрес и думала совсем о другом.

Если бы Покупатель забрал тот вечер с шампанским, что осталось бы от фразы «чтобы потом не идти»? Просто набор слов? Смутное знание, что когда-то было смешно? Или она вообще не понимала бы, почему при виде этого адреса становится тепло?

Мысль пришла непрошено, и Инна почти сердито закрыла письмо.

Нет. Именно этого она и не собиралась делать: превращать каждое воспоминание в мысленный эксперимент, проверяя, что останется от неё без очередного куска прошлого.

Телефон звякнул.

Нина прислала: «Хинкали в пятницу. Отказы не принимаются».

Инна ответила: «А если я предложу взятку?»

«Только хинкали».

Инна улыбнулась и вернулась к работе.

В пятницу она вышла из кафе вместе с Ниной и машинально повернула туда, где начиналась дорога через парк. Сделала два шага. Остановилась.

— Ты чего? — спросила Нина.

— Ничего. Автобус удобнее с другой остановки.

— С каких пор?

— С тех пор, как я стала ценить инфраструктуру.

Нина пожала плечами.

Инна пошла в другую сторону и только через полквартала поняла, что всё это время боялась увидеть на скамейке тёмное пальто.

Покупателя там могло не быть.

Но ей было достаточно знать, что он существует.

Глава 8. Ветер

Колесо обозрения Инна увидела из окна автобуса.

Новое колесо работало уже несколько лет — закрытые кабины, стекло, аккуратная подсветка, безопасность, которую наверняка можно было подтвердить сертификатами, инструкциями и ещё десятком документов, совершенно необходимых людям, выросшим в эпоху открытых люлек и общего убеждения, что ребёнок просто должен крепче держаться.

Сердце отозвалось раньше, чем она успела улыбнуться. Это колесо было совсем не то. Ниже, закрытые кабинки, невозможно крутиться на высоте и обниматься с ветром. Как и смеяться. Конечно, никто не запрещает смеяться и в закрытых кабинках, но что там может быть весёлого?