Всё, что заставляет меня жалеть

Злата Литвинова

Всё, что заставляет меня жалеть

Всё, что заставляет меня жалеть

Злата Литвинова

Роман

Посвящаю Инне, подруге, пути с которой разошлись

ВМЕСТО ЭПИГРАФА

Не бывает у дружбы прошедшего времени.

Лучший друг не растает с годами, как дым..

Даже если общаемся часто не с теми мы,

Лучший друг будет лучшим. Навечно. Одним.

Тем, кто был и душой, и поддержкой, и совестью,

Тем, кто ночи не спал, чтоб подставить плечо.

Принимал все как есть, без малейшей условности,

Тем, с кем море — по пояс, гора — ни по чем!

С ним легко. И работать, и думать, и праздновать,

После фразы: «А помнишь?» смеяться в кулак,

И ему даже много не надо рассказывать.

Потому что он друг. Он все знает и так.

… Ты прости.. Мы теперь далеки в безнадежности..

Не звонишь и не пишешь, разорвана нить..

Просто знай, если будут проблемы и сложности,

Я отдам все, что есть, лишь бы это решить..

Я скучаю.. Да нет, это глубже и искренней..

Все, что было, не вместишь в обычных словах.

Я всегда для тебя буду гаванью, пристанью,

Даже если твой флот в параллельных мирах..

ОГЛАВЛЕНИЕ

ПРОЛОГ

Говорят, у каждого человека есть сундук, которого никто, кроме него самого, не видит. Не тот, что когда-то ставили у печи, окованный железом и пахнущий сухим деревом, где берегли праздничные рубахи, приданое, письма и серебряные ложки на случай большого семейного торжества. Этот сундук человек носит с собой всю жизнь, хотя ни один путник не замечает его за плечами и ни один лекарь не сумеет определить его тяжесть.

В нём хранятся воспоминания. Старые люди, если верить сказкам, знали об этом куда больше нынешних. Они говорили, что память человеку дана не для того, чтобы без конца оглядываться назад, а для того, чтобы дорога за спиной не исчезала. Потому что тот, кто не видит пройденного пути, однажды непременно решит, будто всегда стоял на том месте, где оказался сегодня.

Мы бережём странные вещи: первый молочный зуб ребёнка, высохший билет в театр, фотографию, на которой половина лиц давно исчезла из нашей жизни, чужую записку с двумя словами, старую чашку с трещиной, камешек с моря. А потом однажды берём всё это в руки и удивляемся: почему сердце помнит раньше головы?

Наверное, потому, что воспоминания никогда не живут только в мыслях. Они прячутся в запахе яблочного пирога, в песне, случайно заигравшей в чужой машине, в прикосновении холодной ладони, в смешном слове, понятном всего двум людям на свете. Они умеют ждать годами, пока кто-нибудь не произнесёт: «А помнишь?» — и тогда давно ушедший день входит без стука и садится рядом так естественно, словно никуда не уходил.

Хорошие воспоминания человек обычно считает подарком. С плохими всё сложнее. Иногда люди говорят: «Я бы всё отдал, лишь бы этого не помнить». Но даже в старых сказках желания полагалось произносить осторожно, потому что сказка слышит не то, что человек хотел сказать, а то, что он сказал.

Никто не знает наверняка, где заканчивается воспоминание о боли и начинается человек, который эту боль пережил. Никто не знает, сколько нитей придётся оборвать, если потянуть всего за одну. И если однажды весной, когда деревья только начинают зеленеть, к вашим ногам упадёт сухой жёлтый лист, не спешите объяснять это прошлогодней листвой, застрявшей между ветвями. Сначала оглянитесь. Возможно, рядом уже стоит тот, кто знает настоящую цену вашим воспоминаниям.

Глава 1. Парк

— Светлана, если водитель ещё раз скажет, что он «почти на месте», попроси геолокацию. У некоторых людей «почти» растягивается километров на сто пятьдесят, — сказала Инна, не отрывая взгляда от таблицы.

Молодая сотрудница прикрыла ладонью телефон: водитель клялся, что до склада двадцать минут. Инна сверила окно разгрузки, номер машины и фамилию кладовщика, сделала два звонка и через семь минут вернула происходящему нормальные размеры: склад подождёт, машина приедет позже, мир не рухнет.

— Инна Вячеславовна, а как Вы вообще не нервничаете?

— Я нервничаю очень организованно. Внутри. По графику.

Ей нравилась логистика именно за это: хаос редко исчезал, зато почти всегда соглашался принять приличный вид, если разложить его по времени, людям и ответственности. Когда-то она могла сидеть в офисе до ночи, словно её присутствие освещало водителям дорогу. Теперь знала цену и работе, и собственному вечеру.

Телефон завибрировал. Соня в семейный чат прислала голосовое: «Бабушка, я получила пятёрку за рисунок, хотя папа сказал, что кот не бывает фиолетовый. Скажи ему, что бывает, если художник так видит». Инна ответила, что художника нельзя ограничивать реальностью, получила от Валеры сухое «спасибо за поддержку авторитета» и улыбнулась. Через несколько дней Инна собиралась к родителям, а уже после возвращения ждала в гости Валеру, Аню и Соню.

Домой можно было дойти минут за двадцать, однако Инна свернула в парк. Апрель вёл себя как мужчина, который никак не решит, собирается он жениться или просто зашёл на кофе: утром обещал солнце, днём присылал дождь, к вечеру снова делал вид, что ничего не произошло. В парке было шумно и хорошо: дети носились возле площадки, пожилой мужчина кормил голубей под запрещающей табличкой, огромная собака щеголяла в красном платке.

У старого клёна людей почти не было. Почти. Там стоял мужчина в тёмном пальто — лет сорок пять или пятьдесят пять, с обычным лицом, которое трудно было удержать в памяти. У самой Инниной туфли сухо хрустнуло. На асфальте лежал целый жёлтый кленовый лист, золотой, ломкий, совершенно осенний среди молодой весенней зелени.

— Потеряли? — спросил мужчина.

— В апреле? Скорее нашла.

— Иногда это одно и то же.

— Философ?

— Нет. Покупатель.

— Тогда Вам не ко мне. Я сегодня ничего не продаю.

Мужчина чуть улыбнулся.

— Сегодня — нет.

Инна положила лист на скамейку.

— Хорошего вечера, Покупатель.

— И Вам, Инна.

Она остановилась.

— Мы знакомы?

— Нет.

— Тогда откуда Вы знаете, как меня зовут?

Он не ответил сразу, словно вопрос был несложным, но ответ почему-то требовал осторожности. Потом посмотрел на её руки — Инна машинально спрятала пальцы в карманы пальто: к вечеру они снова стали холодными, хотя воздух был тёплым.

— Когда будете у родителей, спросите Вячеслава Георгиевича, почему он не выбрасывает Ваш детский велосипед. Думаю, ответ Вашей мамы тоже будет Вам интересен.

Инна даже рассмеялась.

— Какой ещё велосипед?

— Тот, после падения с которого Вы разбили колено.

Смех оборвался сам. О том падении Инна не вспоминала, наверное, лет тридцать. Осталось только телесное ощущение: содранная кожа и вода, которой мама смывала кровь с колена.

— Откуда Вы...

Но мужчина уже пошёл по дорожке. Инна окликнула его один раз, потом второй, громче. Он не ускорил шаг, не обернулся и через несколько секунд скрылся за группой людей, вышедших из-за павильона. Инна дошла до поворота почти бегом. Дорожка была пустой.

Телефон снова завибрировал: Соня прислала фиолетового кота с подписью «Папа поверил». Инна посмотрела на экран, потом на пустую дорожку и впервые за весь вечер не улыбнулась.

Глава 2. Шесть часов

Шесть часов автобусной дороги к родителям Инна знала почти наизусть. Она читала, немного спала, отвечала на сообщения и несколько раз ловила себя на том, что вспоминает не мужчину из парка, а красный велосипед. Именно это раздражало больше всего. Незнакомец мог узнать её имя десятком способов; мог случайно услышать разговор, увидеть пропуск, найти в социальной сети. Но разбитое колено и старый велосипед не лежали в интернете, да и самой Инне пришлось сделать усилие, чтобы вытащить тот день из далёкого детства.

Вячеслав Георгиевич ждал у автовокзала, забрал сумку, обнял дочь и сообщил, что мать дома, но уже дважды выглядывала в окно, хотя автобус опоздал всего на семь минут. Вера Павловна встретила их с книгой в руке и очками на голове, крепко обняла Инну и тут же принялась рассказывать про спектакль, где пол антракта спорила с бывшей коллегой о финале.

За поздним ужином говорили о даче, литературном кружке, Валере, Ане, Соне, Максиме и коте Пельмене. Родители жили своей жизнью — с друзьями, театром, грядками, книгами и планами, — и Инне нравилось, что приезжать к ним означало не проверять, всё ли в порядке, а просто снова оказаться дочерью, которой можно налить чай, подвинуть варенье и сказать: «Ешь, ты с дороги».

Про велосипед она вспомнила только утром. Отец возился в кладовой на балконе, разыскивая какой-то ключ, и Инна, стоя в дверях с чашкой кофе, спросила, как можно равнодушнее:

— Пап, а мой красный велосипед давно выбросили?

Вячеслав Георгиевич высунулся из-за коробок.

— С чего вдруг?

— Просто вспомнила.

— Не выбросили.

Инна поставила чашку на подоконник.

— Как это?

— Просто. На даче стоит. Ржавый уже, конечно. Мать лет десять требует отнести на металл, а я всё собираюсь.

Вера Павловна из комнаты немедленно отозвалась:

— Не десять, а двадцать. И не «собираюсь», а каждый год торжественно обещаю себе, что в этот раз выброшу без твоего ведома.

Отец усмехнулся.

— Видишь? Семейная традиция.

— Зачем ты его хранишь?

Он пожал плечами, будто вопрос был странным.

— Не знаю. Ты на нём каталась. Потом Валерке хотел оставить, но у него уже другой был. Так и стоит.

— А я на нём сильно падала?

Теперь отец посмотрел внимательнее.

— Сильно. Колено однажды разбила так, что мать потом ванную от крови отмывала. С чего ты вспомнила ни с того, ни с сего?

Инна почувствовала, как холодеют и без того холодные пальцы.

— Не знаю. Просто вспомнилось.

— Ты вообще осваивала транспорт через падение, — сказал отец и рассмеялся. — Но тот раз я помню: колено пострадало прилично.

Вера Павловна появилась в дверях.

— Я рану всего лишь водой мыла, а ты сердилась, что щиплет, — добавила Вера Павловна.

Они засмеялись. Инна тоже, потому что история действительно была смешной, особенно теперь, когда от неё остались старый велосипед на даче и короткая семейная память. Но смех никак не отменял другого: незнакомый мужчина назвал не просто случайный предмет и имя отца, он назвал вещь, о существовании которой Инна сама не помнила.

Вечером мать показывала фотографии, отец спорил с прогнозом погоды, Инна рассказывала про Сониного фиолетового кота, и всё было привычно, тепло, совершенно нормально. Только перед сном она открыла телефон, нашла старую фотографию парка и долго смотрела на знакомый клён, будто на снимке мог обнаружиться человек в тёмном пальто.

Его там не было.

Зато на следующий день, уже в автобусе, Инна впервые поймала себя на мысли, что хочет снова увидеть Покупателя. Не потому, что верит ему. Именно наоборот. Ей хотелось получить объяснение, после которого всё опять станет обычным.

Глава 3. Белый конверт

В воскресенье Валера с Аней и Соней приехали к Инне вечером. Соня влетела первой, прижимая к груди рисунок, и с порога объявила, что фиолетовый кот теперь официально признан папой, но папа всё равно «ничего не понимает в современном искусстве». Валера вошёл следом с пакетом фруктов и тем выражением лица, с которым взрослые сыновья терпят семейные заговоры против собственного авторитета.

Инна любила их приезды за этот мгновенный беспорядок. Собственная тишина ей нравилась, но нравилось и то, как легко она отступала, когда приезжали свои. Соня устроилась на кухне рисовать, Аня помогала нарезать салат, Валера открыл холодильник, получил по рукам за попытку стащить кусок запечённой курицы и заявил, что в родительском доме права человека всегда были понятием условным.

За столом заговорили о летних планах, потом о Максиме. Он служил далеко и в последнее время выходил на связь урывками, но накануне прислал матери короткое: «Жив. Работаю. Люблю. Позвоню, когда смогу». Инна перечитала сообщение утром дважды, хотя знала его наизусть.

— Дядя Максим приедет летом? — спросила Соня.

— Если сможет.

— А если не сможет?

— Тогда будем ждать дальше.

Соня подумала и кивнула, принимая эту логику как достаточную. Для ребёнка ожидание ещё не успело стать отдельной разновидностью времени.

После обеда Валера с Аней спорили, кто поведёт Соню на танцы во вторник, Соня искала под столом упавший фломастер, а Инна вдруг вспомнила день выписки внучки из роддома: белый конверт, множество шариков, Анино усталое счастливое лицо, Валеру, который держал дочь так осторожно, словно ему доверили хрупкую вазу эпохи Мин, и собственные слёзы, объявленные тогда последствиями сильного ветра. Воспоминание пришло легко, без приглашения, и ушло так же естественно, оставив после себя тепло.

Когда дверь за ними закрылась, квартира снова стала тихой. Инна собрала чашки, включила посудомоечную машину, подняла с пола забытый Сонин рисунок и понесла его в комнату, чтобы не помять.

На подоконнике лежал жёлтый кленовый лист.

Инна остановилась.

Окно было закрыто. Она точно помнила, что протирала подоконник, потому что Соня любила сидеть там с альбомом. Никакого листа не было. Да и откуда ему взяться — яркому, осеннему, целому — на четвёртом этаже в апреле?

Она взяла его двумя пальцами. Лист тихо хрустнул.

Первой мыслью было, что его принесла Соня. Второй — что это нелепость. Третьей — позвонить Валере и спросить. Инна уже открыла контакты, но остановилась. Представила разговор: «Сын, вы случайно не принесли мне свежий осенний лист?» — и усмехнулась.

Телефон в руке зазвонил сам. На экране высветился Максим.

— Мам, у меня пять минут.

Она села прямо на край дивана, всё ещё держа лист.

— Мне хватит. Рассказывай.

Они говорили совсем недолго. Максим спросил про бабушку с дедушкой, про Валеру, про Соню, напомнил, что Инна обещала поменять батарейку в часах, и рассмеялся, когда она спросила, нормально ли он ест. Потом связь оборвалась почти посреди фразы.

Инна ещё несколько секунд смотрела на погасший экран, а потом перевела взгляд на лист.

Теперь он казался не случайностью и не странной шуткой.

Он казался приглашением.

Глава 4. Покупатель

На следующий день Инна вышла из офиса вовремя и направилась не домой. Всю дорогу она заранее злилась на себя за этот маршрут. Получалось глупо: взрослый человек, руководитель отдела, женщина, способная за десять минут выяснить, на каком складе потерялась машина с товаром, добровольно идёт в парк потому, что неизвестный мужчина оставил — или не оставил — сухой лист на подоконнике. С другой стороны, именно взрослые люди чаще всего совершают странные поступки с серьёзным лицом, предварительно назвав их необходимостью разобраться.

Покупатель сидел на той же скамейке. На этот раз рядом с ним лежала газета, сложенная вчетверо, а в руке был бумажный стаканчик с кофе. Эта подробность раздражала сильнее, чем если бы он встретил её в чёрном плаще среди клубов дыма. Человек, который знает чужое детство, не должен спокойно пить капучино возле детской площадки.

Инна остановилась перед ним.

— Вы были у меня дома?

Он поднял глаза.

— Нет.

Инна подождала. Обычный человек после такого вопроса непременно добавил бы: «С чего Вы взяли?» или хотя бы удивился. Покупатель не удивился.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда попробуем ещё раз. На моём подоконнике, на четвёртом этаже, при закрытом окне оказался сухой осенний лист. Такой же, как здесь. Если это не Вы, я готова выслушать разумную версию.

— У меня её нет.

— Прекрасно. Очень полезная беседа. Я уже чувствую, как всё становится понятнее.

Он сделал глоток кофе.

— Вы спросили, был ли я у Вас дома. Я ответил.

— А лист?

— Я не оставлял его.

— Но Вы знаете, откуда он взялся?

— Нет.

Инна села на противоположный край скамейки, оставив между ними столько пространства, сколько позволяли приличия и длина деревянной доски.

— Значит, у нас есть загадочный мужчина, который знает моё имя, имя моего отца, детский велосипед и разбитое колено. После встречи с ним у меня дома появляется невозможный лист. И этот мужчина совершенно ни при чём.

— С листом — ни при чём.

— Очень удобное уточнение.

— Точное.

Она посмотрела на него внимательнее. Лицо по-прежнему плохо удерживалось в памяти. Не потому, что было неприметным: нормальные черты, серые глаза, чуть заметные морщины у рта. Но стоило отвернуться, и детали как будто переставали иметь значение.

— Начнём с велосипеда. Откуда Вы о нём знаете?

— Из Вашей памяти.

Инна коротко рассмеялась.

— Нет, серьёзно.

— Я серьёзно.

— Хорошо. Тогда Вы читаете мысли?

— Нет.

Он снова посмотрел куда-то за её плечо. На дорожке маленький мальчик пытался заставить самокат ехать по траве и каждый раз с искренним удивлением обнаруживал, что трава против.

— Гипноз? — продолжила Инна.

— Нет.

— Слежка?

— Нет.

— Социальные сети?

Покупатель повернулся к ней.

— Вы выкладывали туда фотографию разбитого колена?

— В моём детстве для этого пришлось бы сначала изобрести социальные сети.

— Тогда, вероятно, нет.

— Знаете, что меня особенно раздражает? — Инна сняла перчатку и машинально потерла холодные пальцы. — Вы не похожи на сумасшедшего. Было бы гораздо проще, если бы Вы сейчас рассказали про тайное правительство, инопланетян и чип в моей голове. Я бы встала и ушла.

— Но Вы пока сидите.

— Не обольщайтесь. Это диагностический этап.

— Разумеется.

— В прошлый раз Вы назвались Покупателем. Что Вы покупаете?

— Воспоминания.

Инна подождала. Продолжения не последовало.

— Чьи?

— Тех, кто хочет продать.

— Добровольно?

— Только добровольно.

— И много желающих?

— Достаточно.

— Что люди получают взамен?

— Покой.

Она повернулась к нему всем корпусом.

— Вот сейчас должно было прозвучать красиво?

— Нет. Точно.

— «Покупаю воспоминания, плачу покоем». Почти рекламный слоган. Вам не хватает только визитки.

— Визитка предполагает, что я ищу клиентов.

— А Вы не ищете?

— Нет.

— Тогда почему разговариваете со мной?

— Потому что Вы пришли.

Инна на секунду замолчала. Ответ был настолько простой, что спорить с ним оказалось неудобно.

— Допустим, — сказала она. — Допустим, человек действительно хочет что-то забыть. Не потому, что Вы ему это внушили, а сам. Что происходит?

— Он формулирует, какое воспоминание продаёт. Я принимаю сделку. После этого он перестаёт помнить проданное.

— Совсем?

— Совсем.

— И Вы забираете память куда-то себе?

— Это уже другой вопрос.

— Конечно. У Вас вообще все интересные вопросы — другие.

Покупатель слегка улыбнулся.

— Вы можете задавать их по одному.

— Спасибо за разрешение. А вернуть можете?

— Могу не покупать.

— Очень щедро.

— Могу взять в долг.

Инна нахмурилась.

— Воспоминание?

— Да.

— Как деньги?

— Если Вам так понятнее.

— И что, утром вернёте с процентами?

— Без процентов.

Она усмехнулась, но улыбка быстро исчезла.

— На сколько?

— До утра достаточно, чтобы проверить.

— Проверить что?

— Что Вы действительно перестанете помнить.

Фраза прозвучала буднично. Не угрожающе, не торжественно. Будто речь шла о пробной подписке.

Инна уже собиралась сказать, что никакой проверки не будет, но внутри неожиданно всплыло слово, которое последние сутки почему-то цеплялось за мысли.

Утром.

Она увидела Галю — молодую, сердитую, с коробкой тёмно-синих туфель в руках.

Покупатель ничего не спросил.

— Не смотрите на меня так, — сказала Инна.

— Как?

— Будто уже знаете, что я вспомнила.

— Я знаю, что Вы что-то вспомнили.

— Разница огромная.

— Согласен.

Она встала.

— Скорее всего, Вы не по адресу.

— Возможно.

— И я ничего Вам не обещаю.

— Я ничего не прошу.

Инна сделала несколько шагов, потом обернулась.

— А если человек передумает утром?

— Тогда утром он будет помнить, о чём передумал.

— Очень философски.

— Нет. Практически.

Она ушла, не попрощавшись. Всю дорогу домой Инна думала уже не о листьях, не о велосипеде и даже не о человеке в тёмном пальто.

Рядом шла Галя, которой восемнадцатилетняя Инна когда-то сказала всего одно слово:

«Утром».

Глава 5. Утром

Туфли были тёмно-синие, почти чёрные, с тонким ремешком и каблуком, который казался Инне верхом взрослой элегантности. В конце восьмидесятых такие вещи не покупали по дороге с работы, если внезапно сломался каблук. Их доставали, привозили, выменивали, берегли в коробке и надевали по особым случаям. Галя получила туфли от тётки, приехавшей из большой поездки, и любила их с той серьёзностью, которую в восемнадцать лет вполне можно испытывать к красивой вещи.

Инне они понадобились на один вечер. Причина давно стёрлась — чей-то день рождения, танцы, компания, в которой ей хотелось выглядеть старше своих лет. Галя сначала отказала, потом сдалась, предупредив, что на следующий день туфли нужны ей самой.

— Верну обязательно. Да что с ними за один вечер случится?

Случилось.

Каблук не отлетел эффектно посреди улицы. Он треснул у самого основания, когда Инна неудачно наступила на край ступеньки. До дома она дошла на носке, поддерживая пятку в воздухе, а утром явилась к Гале раньше девяти с коробкой в руках и лицом человека, готового признаться в государственной измене.

Галя молча посмотрела на туфлю.

— Инна...

— Я починю.

— Мне сегодня к папе.

Отец Гали лежал в больнице после операции. Ничего срочного, ничего страшного: поправлялся, ворчал на больничную еду, просил принести газеты и обещал через несколько дней вернуться домой. Галя собиралась после учёбы заехать к нему, а вечером у неё были ещё какие-то планы, для которых и понадобились туфли.

Инна нашла мастерскую. Мастер повертел каблук, сказал, что сделать можно, но придётся подождать. Они ждали. Потом выяснилось, что нужной детали нет. Мастер отправил мальчишку в соседнюю мастерскую. Галя посмотрела на часы.

— Инн, я поеду. Потом заберу.

— Подожди двадцать минут. Он сейчас принесёт, всё сделают, и поедешь.

Галя осталась. Через двадцать минут детали не было. Через сорок мастер уже сердился на всех сразу, Инна предлагала деньги, свои туфли, любые другие туфли, которые сможет достать, а Галя всё чаще смотрела на часы.

— Мне к папе надо.

— Сейчас уже. Подожди ещё немножко.

— Забери сама, вернёшь завтра. Мне, правда, надо ехать.

— Ещё пять минуточек.

Когда они вышли из мастерской, было поздно. Туфли починили плохо: каблук стоял чуть криво, и Инна видела это с первого взгляда. Она готова была расплакаться от бессилия и злости на себя. Галя посмотрела на часы и огорчённо махнула рукой.

— Уже время посещений закончилось.

— Утром поедешь. Завтра. Нормально посидите, а не десять минут у дверей.

Галя кивнула.

Ночью её отец умер.

Инна узнала утром. Долго сидела на краю кровати, глядя на свои руки, и никак не могла понять, почему мир не вернулся на несколько часов назад, ведь ошибка была такой маленькой и такой очевидной: не брать чужие туфли; не тащить Галю в мастерскую; не говорить «ещё двадцать минут»; не произносить это проклятое «утром».

Галя не обвинила её ни тогда, ни потом. Когда Инна, задыхаясь от слёз, пыталась просить прощения, она даже рассердилась:

— Ты с ума сошла? Ты-то тут при чём? Мы не знали. Никто не знал.

Это должно было помочь. Не помогло.

Годы прошли. Они перестали быть близкими подругами, но не исчезли из жизни друг друга: поздравляли с днями рождения, иногда созванивались, изредка встречались. И время от времени Галя говорила об отце. Не об Инне. Не о туфлях. Об отце.

— Знаешь, я ведь так с ним и не попрощалась.

Или: — Иногда думаю, что хотела ему сказать в тот вечер.

Или совсем просто: — Всё собиралась на следующий день.

Ни разу в этих словах не было прямого упрёка. Возможно, не было никакого. Но Инна каждый раз слышала собственный молодой голос: «Утром поедешь».

Через день после разговора с Покупателем Галя позвонила сама. Они обсудили общего знакомого, посмеялись над возрастом, в котором дети начинают давать родителям советы, а потом Галя сказала: