Гений. Адамы — 5

— Готовься, — предупредил я. — Это будет иначе, чем у Алексея. Твоя душа уже существует, я лишь изменю е структуру.

Юля кивнула, серьезно глядя на меня. Я же прижал ладони к ее вискам, ощущая тепло ее кожи, биение жизни и трепет души под моими пальцами. И вновь я даровал ей покой и умиротворение, как до этого Алексею, чтобы девушка не мешала мне, так что она впала в состояние полусна, все ощущая словно сквозь вату.

Ментальным взором я проник в глубину ее души, изучая ее строение. Видел линии, связывающие ее с человеческой линией рода — тонкие, но ощутимые нити, ослабляющие потенциал. Они напоминали паутину, опутывающую драгоценный камень, мешая ему сиять в полную силу.

Осторожно, миллиметр за миллиметром, я начал удалять эти примеси. Чем-то это было похоже на ювелирную работу: одно неверное движение — и можно повредить саму основу. Я использовал энергию творения, собранную из самых чистых источников Веера миров — света звезд, пения древних лесов, тишины горных вершин. Примеси растворялись, превращаясь в мерцающую пыль, которая уносилась прочь.

Когда все лишнее было устранено, я укрепил оставшиеся связи, усилил свечение души. Оно стало ярким, чистым, золотисто-серебристым, с проблесками фиолетовых и голубых оттенков — цветов, которые мои инкарнации (или я сам?) видели в самых величественных храмах дальних миров. Душа Юли заиграла новыми красками, словно драгоценный кристалл, очищенный от грязи.

Далее я сформировал особые энергетические каналы — своеобразные «гнезда» для будущих даров Демиурга. Они напоминали изящные спирали, растущие из ядра души, готовые принять и преобразовать благодатную силу. У Алексея я создавал душу сразу с этими «гнездами», а в душе Юлии пришлось их формировать. Я настроил эти каналы на резонанс с древними артефактами, хранящимися в сокровищницах Веера миров, откуда и проходят дары чистым адамам.

А вот далее я неожиданно для самого себя сделал что-то, чего поначалу делать не собирался и, более того, даже не подозревал о такой возможности. Я связал обновленную душу Юли с душой Алексея тончайшей ментальной нитью, создав таким образом некое подобие единой энергетической системы. Их ауры начали резонировать в унисон, переплетаясь, словно нити в тончайшем гобелене. Не знаю, что получится из этого эксперимента, в крайнем случае, связь всегда можно будет разорвать. Наверное. Я вложил в эту связь частицу любви, которую чувствовал сам, будучи свидетелем тысяч самых удивительных историй любви в разных мирах.

Завершив работу, я запечатал преобразования, создав защитный барьер, который сохранит чистоту ее души. Барьер мерцал, напоминая радужную пленку на поверхности воды, и был наполнен силой всех миров, в которых я существовал.

Юля замерла на мгновение, а затем ее глаза расширились от изумления.

— Господи, Олег… — прошептала она, и я задумался: это ее «Господи» было обычной присказкой или она меня так обозвала? Тряхнул головой, в которую лезет всякая чушь, и вновь прислушался к тому, что говорила девушка. — Я чувствую… будто стала целой. Будто все это время чего-то не хватало, а теперь оно вернулось. Раньше я этого не понимала, а теперь вдруг поняла. И еще… я ощущаю Алексея… не просто рядом, а словно бы как часть себя. Словно мы всегда были единым целым, а теперь просто вспомнили об этом.

Она повернулась к Алексею, и в этот момент произошло то, чего я ждал. Их взгляды встретились — и между ними пробежала искра. Не просто любовь, а глубокое, всепоглощающее чувство родства, основанное на взаимопонимании и единстве душ.

Алексей обнял ее, прижал к себе, и я увидел, как их ауры начали переплетаться, словно тоже обнимая друг друга. Михаил Валерианович смахнул слезу, явно тронутый этим зрелищем.

— Ну вот и все, — я отступил на шаг, чувствуя, как усталость накрывает меня. Такая работа даже от Гения требует огромных затрат энергии, но оно того стоило. — Теперь вы оба — чистые адамы. Ваши дети родятся с чистой душой и смогут пробудить дары Демиурга, когда придет их время. Поздравляю вас!

— Спасибо, Олег, — голос Михаила Валериановича дрожал от эмоций. — Ты не просто выполнил обещание. Ты дал им шанс на новую жизнь, причем не только в этой жизни. Это… это… в общем, знай, если тебе будет нужна моя жизнь, она в твоем распоряжении!

На что я лишь кивнул, принимая эту клятву как нечто само собой разумеющее. Как господин принимает клятву верности от своего вассала, — мелькнула в голове мысль и пропала.

Юля бросилась ко мне, обняла, прижалась как ребенок, а Алексей, улыбнувшись, пожал мне руку. В их глазах читалась благодарность, а в аурах — гармония, которой раньше не было.

— А теперь, — я устало, но довольно улыбнулся, — кто-нибудь в этом доме накормит уставшего Гения ужином? Кажется, я заработал сегодня на хлеб с маслом.

Все дружно рассмеялись, напряжение последних минут растворилось в теплой атмосфере. Михаил Валерианович хлопнул в ладоши:

— Конечно, конечно! Сейчас распоряжусь!

Мы направились в столовую, и я понимал: сегодня я не просто изменил две судьбы. Я дал начало чему-то большему — новой ветви рода чистых адамов, которые, возможно, однажды изменят весь Срединный мир. Откуда-то закрадывалось такое предчувствие, ведь Срединный мир давно уже не тот, на который некогда с восхищением смотрели все миры Веера. Измельчали адамы, выродились.

Глава 7

Лариса, наконец, решилась оставить Следственный комитет и, как они там говорят, исполнила рапорт. Если по-нашему, по-граждански — написала заявление об увольнении, а я постарался сделать так, чтобы ее непосредственный руководитель, ни за что не желавший отпускать ценную работницу при нехватке кадров, подписал рапорт без споров и лишних слов. Так что все знакомые Лаврентьевой, только руками разводили в недоумении, высказывая за глаза разные предположения о том, как же ей такое удалось. Люди есть люди, обычное дело, не стоит обращать внимания.

А дальше я сделал своей девушке диплом медицинского института одной из кавказских республик, где никто никогда концов не найдет, поскольку подобных дипломов там выдается немало, были бы деньги. При этом если бы кто-то захотел все же проверить, то во всех документах вуза сохранились все нужные записи — не какие-то липовые, дописанные потом, а самые что ни на есть настоящие. Любой преподаватель мог поклясться, что студентка Лариса Лаврентьева была отличницей и закончила ординатуру по специализации «Пластическая хирургия», получив красный диплом и свидетельство об аккредитации как пластический хирург. В соответствии с этими документами она была принята Котельниковой на мое прежнее место, где, по сути, и стала выполнять работу Скульптора. Здесь важно уточнить, что я не просто выдал девушке диплом, я еще и вложил в ее голову все знания, которые она получила бы, если б действительно закончила мединститут с отличием, а не просто просиживала там штаны и юбки. Так что теперь Лариса сама путалась, где же она на самом деле училась, и кто она такая — юрист или хирург. Смею надеяться, хирург из нее выйдет хороший, независимо от того, каким юристом она была.

Но для всех ее прежних коллег, если бы они решили поинтересоваться, она устроилась юрисконсультом в частную контору на отличную зарплату, скорее всего, получив протеже от своего нового любовника, богатенького мажора.

Что, в принципе, недалеко от истины, вот только мы не любовники, у нас с Ларисой настоящая любовь, а не пошлая близость тел. И с ней я был почти человеком, свалив заботу о Веере на плечи остальных моих «я». Если честно, не очень понимаю, как такое вообще возможно, но я действительно теперь могу жить как обычный человек. Как, например, живет моя мама.

Мне нравится любить ее, мою Лѝсу, мне нравится быть с ней обычным, испытывать простые человеческие чувства влюбленного сердца. В эти минуты я забываю, что я Гений, сверхсущество, надзирающее за мирами, по желанию которого меняются реальности, исчезает без следа существующее и начинает существование несуществующее. С ней я становлюсь пылким юношей, каждой клеточкой тела поглощенным своей любовью.

Когда я смотрю на нее, мир вокруг будто замедляет свой ход — словно кто-то повернул невидимый регулятор времени. Шум улиц, голоса людей, даже биение моего сердца — все отступает на задний план, оставляя место только ей одной. Она словно центр вселенной, вокруг которого вращается все остальное, — как планета, притягивающая к себе свет звезды, купающаяся в его мягком сиянии и сама начинающая излучать тепло.

Ее улыбка — как первый луч солнца после долгой зимней ночи, пробивающийся сквозь свинцовые тучи. Легкая, едва заметная, но от нее внутри разливается тепло, будто кто-то зажег маленький костер в самой глубине души, и пламя его, робкое поначалу, разгорается все ярче. Когда она смеется, глаза ее искрятся, словно в них рассыпали горсть звезд, упавших с ночного неба. Я ловлю эти мгновения, запоминаю их, складываю в тайный уголок памяти, как драгоценности в ларец, чтобы потом, в минуты грусти, мысленно вернуться к ним и снова ощутить это тепло — будто прижаться к согретому солнцем камню в холодный день.

Я разглядываю ее черты: аккуратный нос, чуть вздернутый, любовно выверенный рукой Скульптора, кончик которого выдает упрямый характер; тонкие брови, изгибающиеся, как крылья птицы в полете; ресницы — длинные, темные, отбрасывающие тени на щеки, когда она опускает взгляд, словно занавески, скрывающие тайну. В этих деталях — целая история, которую я готов изучать бесконечно, как древний свиток, где каждая буква — откровение.

Ее волосы — словно шелковая река, текущая по плечам, переливающаяся оттенками темного меда и каштана. Иногда они рассыпаны волнами, как морские барашки на ветру, иногда собраны в небрежный пучок, но всегда кажутся такими мягкими, что рука сама тянется прикоснуться, погладить. Я представляю, каково это — провести пальцами по этим прядям, ощутить их легкое скольжение, будто гладишь крыло ночной бабочки.

Когда она говорит, я не всегда слышу слова. Я слушаю интонации: как голос становится выше, когда она взволнована, — будто мелодия флейты, взлетающая к небесам; как чуть хрипловат он по утрам, напоминая шепот прибрежных волн; как звучит особенно нежно, когда она шепчет что-то тихо, только для меня, — словно ветер, перебирающий струны невидимой арфы. Ее жесты — плавные, выразительные — дополняют речь, рисуя невидимые картины в воздухе, как художник мазками кисти создает пейзаж.

Иногда она замечает, что я не слушаю ее, смысл слов и правда проходит мимо моего сознания, я лишь наслаждаюсь звучанием ее голоса, и тогда она слегка злится. Брови чуть сдвигаются, образуя тонкую морщинку на лбу — как всплеск крохотной рыбки на поверхности тихого озера, нарушающий зеркальную гладь. Губы сжимаются в тонкую линию, а в глазах вспыхивает огонек — не ярости, нет, а скорее игривого возмущения, как у кошки, заметившей, что ее игнорируют в пользу солнечного зайчика.

— Ты опять не слушаешь! — произносит она, и даже в этих словах, в этой легкой досаде для меня звучит музыка.

И это тоже кажется мне прекрасным. Ее раздражение — как внезапный порыв ветра в теплый летний день: он на мгновение растревожит листву, заставит вздрогнуть, но не принесет холода. Наоборот, оно подчеркивает то, что обычно скрыто за улыбкой и спокойствием, — живую, настоящую, непосредственную натуру.

Желания, которые она во мне пробуждает, подобны волнам, бьющимся о скалистый берег. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не сделать то, что так хочется в эти мгновения: протянуть руку и осторожно убрать прядь волос, упавшую ей на лицо, — так, чтобы прикосновение длилось чуть дольше, чем нужно; наклониться ближе, вдыхая едва уловимый аромат ее духов — что-то цветочное, с легкой нотой цитруса, — и на секунду закрыть глаза, запечатлевая этот запах в памяти, как редкий парфюм, созданный самой природой; поймать ее взгляд и задержать его, не отпуская, — будто между нами протянулась невидимая нить, которую нельзя рвать; коснуться ее запястья, почувствовать, как под кожей пульсирует кровь, — ровно, спокойно, но так волнующе; прошептать что-то на ухо — не важные слова, а просто звук, дыхание, признание в том, как она на меня действует; обнять ее так крепко, чтобы на миг мир перестал существовать, и были только тепло ее тела, биение сердец в унисон и ощущение, что все на свете встало, наконец, на свои места. Но сейчас нельзя, потому что она, кажется, говорит какие-то серьезные вещи, хотя я и не понимаю смысла ее слов, поглощенный чувствами и желаниями.

Эти желания накатывают волнами — то затихают, то вспыхивают с новой силой. Я сдерживаю их, потому что хочу не просто какого-то одного момента — я хочу всего: ее смеха, ее взглядов, ее доверия, ее искренности. Хочу, чтобы каждое прикосновение было не порывом, а обещанием. Чтобы каждый взгляд говорил больше, чем слова. Чтобы она знала: все, что я чувствую, — это не просто вспышка, не просто порыв страсти возбужденной плоти, а глубокая, прочная связь, которая растет с каждым взглядом, с каждым словом, с каждым мгновением рядом с ней.

А ее руки… Они умеют все: держать чашку с горячим чаем так, что пар окутывает лицо, словно туман над рекой; перелистывать страницы книги с бережной осторожностью, будто касаются крыльев бабочки; рисовать на запотевшем стекле причудливые узоры — лабиринты судеб; касаться моей ладони — и от этого простого прикосновения по коже бегут мурашки, как от пробежавшего по полю ветерка. В этих руках — сила и хрупкость одновременно, и я восхищаюсь ими, как произведением искусства, созданным самой природой (и чуть-чуть талантом Скульптора).

Когда она задумчива, взгляд ее устремляется куда-то вдаль, за пределы видимого, — как будто она смотрит сквозь стены, сквозь время. В такие моменты мне хочется заглянуть в ее мысли, понять, что там, за этой легкой дымкой грусти или сосредоточенности. Но я сдерживаю себя, не смея разрушать пелену загадочности пошлым чтением мыслей. Но даже это молчание говорит со мной — оно учит терпению, уважению к ее внутреннему миру, как учит тишина леса, полная скрытых звуков.

А когда она смотрит на меня… О, это самый драгоценный момент. В ее глазах я вижу отражение себя — но не того, кто я есть, а того, кем могу стать: смелее, добрее, светлее. Там есть доверие, как в глубине горного озера; тепло, как в очаге родного дома; иногда — легкая насмешка, искрящаяся, как блики на воде; но всегда — искренность, чистая, словно утренняя роса. И в этот миг я чувствую, как все внутри наполняется светом, будто кто-то включил невидимую лампу, разгоняющую тени, или будто распускается цветок, впервые увидевший солнце.

Я ловлю себя на том, что запоминаю мелочи: как она заправляет прядь волос за ухо, когда смущена, — будто прячет маленькую тайну; как морщит нос, если что-то кажется ей забавным, — словно котенок, почуявший запах мяты; как слегка наклоняет голову, слушая меня, — как любопытная птица, прислушивающаяся к песне ветра. Эти детали складываются в единую картину — картину ее жизни, частью которой мне посчастливилось стать, как мозаика, где каждый кусочек — драгоценность.

Когда я смотрю на нее, я чувствую трепет — как перед чем-то невероятно ценным и хрупким, словно перед распускающейся орхидеей; благодарность — за то, что она есть, за то, что делится со мной своим миром, как делится родник своей чистой водой; надежду — что эти мгновения будут длиться вечно, как бесконечный летний день; любовь — тихую, глубокую, всепоглощающую, как океан, в котором тонет горизонт.

Она — как рассвет, который каждый раз удивляет по-новому, как мелодия, что звучит в душе даже тогда, когда затихает в реальности, как книга, которую хочется перечитывать снова и снова, находя в ней новые смыслы. И каждый раз, когда я смотрю на нее, я понимаю: это не просто взгляд — это признание, благодарность, обещание быть рядом. Потому что в ней — весь мой мир, как в капле воды отражается целая вселенная.

Уф, что это на меня накатило? Как ребенок, ей Богу.

Глава 8

Лариса никак не могла поверить, что Олег теперь только ее, принадлежит ей, что он выбрал ее из всего количества женщин мира. Она, конечно, была высокого мнения о себе, а после того как под руководством Олега поработала над телом, уверенность в собственной неотразимости взлетела до небес, но он… он был таким, такой… порой Ларисе очень трудно было выразить то, что зарождалось внутри при одной только мысли об Олеге.

Когда она смотрела на него, мир вокруг будто становился мягче — как будто кто-то накинул на все вокруг легкую вуаль из утреннего тумана. Или это были ее слезы радости, наполнявшие глаза? Звуки приглушались, краски становились глубже, а в груди разливалось тепло, словно она держала в руках чашку горячего шоколада в холодный зимний вечер. Он был для нее как остров спокойствия в бурном море повседневности, и взгляд ее невольно тянулся к нему, как цветок — к солнцу.

Они были вместе уже почти три месяца — и каждый день она открывала его заново. Они жили под одной крышей, делили не только пространство, но и тишину, привычки, утренние ритуалы. Она знала, как он просыпается: сначала чуть шевелит губами во сне, потом глубоко вздыхает и только потом открывает глаза — и в этот момент мир для нее становился ярче.

Его улыбка была как первый луч рассвета, пробивающийся сквозь тяжелые тучи. Она не всегда была широкой, не всегда явной — часто это был лишь тонкий изгиб губ, почти неуловимый, но от него внутри что-то таяло, как лед под весенним солнцем. В этой улыбке было столько тепла, что им можно было согреть целую зиму.

Она разглядывала его черты: твердую линию подбородка — как очертание горного хребта на горизонте; брови, слегка сведенные в задумчивости, — словно крылья большой птицы перед полетом. А волосы… Светлые, чуть вьющиеся, они напоминали ей пшеничное поле под летним ветром — то ложились мягкими волнами, то взъерошивались, будто их только что коснулся озорной порыв. Иногда в них вспыхивали золотистые искры, когда на них падал солнечный свет, — как будто сама природа решила украсить Олега ореолом.

Его глаза были голубыми, как небо в ясный день, когда оно казалось бесконечным и чистым. То они были глубокими и спокойными, как горное озеро в безветренную погоду, то искрились озорными бликами, словно море под полуденным солнцем. В них можно было утонуть — так они были притягательны, так много обещали. Но если что-то задевало его за живое, глаза мгновенно менялись: из безмятежных, как летнее небо, они становились жесткими, как сталь клинка, отлитого в горниле ярости. И тогда она не завидовала тем, кто оказался на его пути, — в этом взгляде читалась готовность действовать, быстрая и неотвратимая, как удар молнии.

А его тело… Оно было идеально, словно вылеплено древним скульптором — не мастером грубой силы, а тонким художником, знающим цену гармонии. В нем не было ничего чрезмерного: мускулы четко очерчены, но не выпирали, как у пошлого качка; линии плавные, но уверенные, словно контуры античной статуи. Это была сила, которая не кричала о себе, а говорила тихим, уверенным голосом — как могучее дерево, чьи корни уходили глубоко в землю, а ветви спокойно тянулись к небу. В каждом движении чувствовалась сдержанная мощь — как в пантере перед прыжком: она не была напряжена, не дрожала от усилия, но ты понимала: стоит ей сделать шаг — и мир изменится.

Его руки… О, эти руки! Большие, сильные, с заметными венами, проступающими на запястьях, — как корни старого дуба, мощные и надежные. Она знала их наизусть: как они держали чашку утреннего кофе, как поправляли одеяло, когда она засыпала, как уверенно прижимали к себе ее тело.

Она вкладывала ладонь в его руку — так, как делала это уже сотни раз, но каждый раз заново ощущала эту магию: тепло его пальцев, их тяжесть, надежность переплетения. И даже сейчас, после стольких ночей, проведенных вместе, по ее коже пробегала знакомая дрожь — как от легкого ветерка, промчавшегося по полю высокой травы, а где-то внизу живота разгорался жадный огонь.

Когда он двигался, это напоминало ей танец — не вычурный, а естественный, органичный, как движение волн или полет птицы. Он не старался произвести впечатление силой — она просто была, как есть воздух или свет. И от этого еще больше хотелось быть рядом, чувствовать эту надежность, знать, что за этой внешней спокойностью скрывалась способность защитить, поддержать, удержать — не напоказ, а по-настоящему.

По вечерам, когда не было гостей, он ходил по дому по пояс голым, и она не могла оторвать жадного взгляда от линий его тела: от перекатывающихся мышц, от легкого блеска кожи, будто она хранила в себе солнечный свет. От него действительно исходило тепло — не просто физическое, а какое-то живое, пульсирующее. Когда она касалась его плеча, ей казалось, что она чувствует этот внутренний огонь, бьющийся в такт его сердцу. Лариса пристраивалась рядом, положив голову ему на плечо, и он машинально проводил рукой по ее волосам — это стало их ритуалом, таким же привычным, как утренний кофе.

Когда он говорил, она слушала не только слова. Она ловила интонации: как голос становился ниже, когда он был серьезен, — как глубокий ручей, текущий между камнями; как звучал мягче, когда он рассказывал что-то личное, — словно шепот листьев в тихом лесу; как чуть дрожал, когда он волновался, — будто струна гитары, натянутая до предела. Его речь была музыкой, к которой она прислушивалась всем существом, каждой клеточкой тела, запоминая каждую ноту.

Иногда, когда его что-то тревожило, взгляд менялся. Он становился жестким, холодным, как сталь, отлитая в зимнем морозе. В эти мгновения в нем просыпалось что-то древнее, первобытное — словно пробуждался дух воина, веками охранявшего свой род. Линии лица заострялись, губы сжимались в тонкую линию, а глаза — те самые голубые, бездонные — превращались в два осколка льда, в которых больше не было ни тепла, ни улыбки.

И тогда ей становилось жалко тех, кто посмел выступить против него. Или против нее. Потому что в эти секунды она особенно остро чувствовала то, что, наверное, нельзя объяснить словами — только ощутить всем существом. Это было что-то глубоко женское, инстинктивное: уверенность, что рядом тот, кто примет удар на себя. Не потому, что так надо, а потому, что это его природа — защищать, а ее — доверять. И в этой гармонии рождалось простое, даже банальное, но такое важное: она была за ним — как за каменной стеной.

За стеной, которую не пробить ни словам, ни действиям. За стеной, которая выстоит перед любым штормом. И в этом осознании — странное, почти первобытное чувство защищенности: она знала, что он не даст ее в обиду. Что он встанет между ней и любой бедой, не задумываясь, не колеблясь.

Но даже в эти мгновения, когда он был собран и суров, она видела за жесткостью что-то еще — ту же самую заботу, только спрятанную глубже. Он злился не из-за себя — из-за того, что кто-то посмел нарушить их мир, их гармонию. И это делало его еще дороже для нее: он был готов стать грозным, чтобы она могла оставаться безмятежной.

Иногда он замолкал на полуслове, задумавшись, и тогда она ловила себя на мысли о том, что хочет протянуть руку и осторожно коснуться его лба, разгладить легкую складку между бровей — как будто можно было стереть все тревоги одним прикосновением. Хотела сказать: «Все хорошо, милый мой, я здесь», — но сдерживалась, потому что боялась спугнуть этот момент, нарушить хрупкую тишину, полную невысказанных слов и дрожащих на пределе желаний.

Ох, желания, которые он в ней пробуждал, были похожи на волны широкой и быстрой реки, накатывающие на берег ее едва сдерживаемой жажды — не спеша, но неотвратимо, как сама природа следует своим древним ритмам. Они охватывали ее целиком — не только разум, но и тело, зажигая костер страсти, пробуждая что-то глубоко древнее, почти животное, что женщины хранят в тайне, а мужчины редко понимают до конца. Это было не просто влечение — это древнее, инстинктивное стремление соединиться, стать частью чего-то большего, чем она сама.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Демиург, др.-греч. — мастер, творец.