Гений. Адамы — 5

— Правда? — в голосе Елены прозвучало искреннее удивление. — Отлично! Тогда завтра в семь, в «Трех толстяках». Знаешь такое место?

— Найду, — кивнул я, хотя понятия не имел, где это. — Буду.

— Супер! Тогда до завтра!

Она отключилась, а я еще несколько секунд держал телефон в руке, глядя в окно. Меня не волновала мысль, где Самойлова, а ныне, как выяснилось, Мельникова взяла мой номер, я знал, я же Гений. Что ж, посмотрим, что приготовили мне старые знакомые.

Вечером рассказал Ларисе, предложил сходить вместе, но она, как ни странно, отказалась.

— Ну, что я там буду делать среди совершенно незнакомых людей? Нет уж, Виноградов, иди одни. А если изменишь мне там с какой-нибудь старой своей любовью, я тебя убью, понял? — Лаврентьева сильно изменилась, став адамой и Скульптором, и я понимал ее, новые знания и возможности сильно меняют твой взгляд на привычные, казалось, вещи.

— Понял, не дурак, — серьезно кивнул я, — был бы дураком, не понял бы.

Лѝса отвесила мне шутливого тумака, а я, ловко перехватив ее руку, притянул к себе.

***

«Три толстяка» оказалось заведением средней руки, коих много сейчас разбросано по городу, и которые я, разбогатев, давно уже не посещал. Кафе, которое днем, наверное, было довольно просторным и светлым, сейчас, вечером пятницы, напоминает улей — шумный, оживленный, полный движения. Каждый столик занят, стулья придвинуты вплотную, а у стойки толпятся те, кому не хватило места. Воздух густ от ароматов: терпкий кофе смешивается с запахом водки, плотным облаком парфюма и кухни.

У окна расположилась компания друзей — они громко смеются, перебивают друг друга, размахивают руками. Один из них, в яркой рубашке, жестикулирует так энергично, что чуть не задевает проходящую мимо официантку. Та ловко уклоняется, балансируя подносом с дымящимися чашками и тарелками с десертами.

Рядом, за маленьким круглым столиком, пара увлеченно беседует. Они сидят близко, почти соприкасаясь головами, и время от времени улыбаются друг другу — то заговорщицки, то нежно. Женщина периодически поправляет прядь волос, а мужчина кивает, внимательно слушая. Значит, любит ее или сильно увлечен, просто наслаждается звуком ее голоса, наверняка не вникая в смысл слов.

Чуть дальше, за отодвинутым к стене столиком, собралась молодежь. Кто-то листает ленту в телефоне, кто-то рисует каракули на бумажной салфетке, а один парень, откинувшись на стуле, мечтательно смотрит в потолок, пока друзья спорят о чем-то с горящими глазами.

У стойки несколько одиночек: мужчина в деловом костюме, который, кажется, только что вышел с работы, расслабленно крутит в руках стакан с виски и смотрит в окно, отрешившись от суеты. Рядом — девушка с ноутбуком: она делает глоток латте, хмурится на экран, потом улыбается и быстро что-то печатает.

Официантки снуют между столиками, как гонщики на трассе: ловко лавируют, извиняются за случайные касания, запоминают заказы на ходу. Повара за стойкой перекрикиваются, звенят посудой, а бариста, с сосредоточенным видом и легкой улыбкой, рисует латте-арт — сердце на пенке для кого-то из гостей.

Звуковой фон — какофония чуть удушливого хаоса: звон чашек, гул разговоров, смех, периодические возгласы, громкая музыка, кисловатый запах пива и шипение кофемашины, которое звучит, кажется, чаще, чем тиканье часов.

Люди здесь не просто пьют — они отдыхают, делятся новостями, влюбляются, мечтают, забывают о понедельниках. Пятница, вечер, кафе — место, где время замедляется, а усталость растворяется в ароматах, улыбках и, конечно, в алкоголе.

Легко лавируя между столиками и людьми, я подошел к компании одноклассников и встал, рассматривая каждого. Они пока меня не видели, я не использовал для этого никакие магические технологии, в моем статусе достаточно было просто захотеть. Этим преимуществом, кстати, приходилось привыкать пользоваться, постоянно контролируя свои желания. Обычно люди этого не делают — фантазируют в свое удовольствие, ведь их фантазии ни к чему не ведут. Прав был отец, говоря, что чем больше свобода, тем больше ответственность. Итак, кто тут у нас?

Ага, неизменна троица, всегда ходили вместе в школе — Лена Самойлова, Лена Ким и Наташа Измайлова. В школе они казались мне самыми красивыми в классе. Сейчас вижу, что это так на меня воздействовал пубертатный возраст. Нет, они не уродки, конечно, просто обычные девушки, в меру смазливые, но далекие от идеальных произведений Скульптора. Ленка Ким еще и неприлично располнела.

Другие девчонки: Наташа Петрова, Лариса Гилязова, Таня Шарабутдинова, Света, Галя… надо же, почти все здесь. И все такие взрослые.

А вот и парни: Андрюха Гринкевич, Саня Федоров, Мишка Петухов, Серега Калашников, Димка Кушнир. Нас всего шестеро ребят перешли в девятый, девчонок намного больше. Все в целом нормальные ребята, самые беспокойные ушли после девятого.

С Димкой мы даже немного дружили — всегда спокойный и молчаливый, круглый отличник, как и я любивший много читать. Вот и сейчас он, в отличие от всех остальных пил сок, девушки потягивали вино из бокалов, остальная мужская половина предпочитала водку.

Девушки, конечно, нарядились в самое лучшее, что у них есть. Думаю, кто-то специально для этой встречи прикупил обновку, стараясь выглядеть лучше, чем есть. Парни этим, конечно, так не заморачивались, но тоже одели чистое. Я смотрел на них и понимал, что я знаю все о каждом, вплоть до того, о чем они мечтают и что думают прямо сейчас. Тут же отсек это, способность мешала, да и зачем мне все знать о них? По большому счету, мои одноклассники — это просто люди, которых колесо судьбы свело вместе на несколько детских лет, а потом раскидало в разные стороны. И в этих встречах одноклассников нет никакого смысла, кроме того, чтобы наблюдать за тем, как вы с каждым годом стареете. Первые несколько лет еще ничего, а потом они превращаются во встречи неудачников, ничего значимого в своей жизни не достигших, поскольку те, кто поднялся, не тратят на эти пустые посиделки свое время.

— Всем привет! — помахал я рукой и нацепил свою самую лучшую, самую обаятельную улыбку.

— О-о-о, какие люди! — загудели уже подвыпившие ребята, а девушки сощурили глаза, рассматривая каждую деталь тела и одежды. Увы, дорогие одноклассницы, вам не повезло: выгляжу я на все сто, намного лучше каждой из вас.

Сел на свободный стул, мне тут же налили штрафную водки в большой фужер, который я, не колеблясь, выпил залпом. Мне что воду пить, что водку — разницы никакой, организм все очищает и фильтрует. Для приличия поковырялся немного в наложенном мне девушками салате. И, конечно, посыпались вопросы: где я, что я, женат ли, есть ли дети и все в том же духе.

Я, не торопясь, отвечал: я хирург, работаю в одной частной клинике, не женат, но есть девушка, есть квартира, есть машина.

— Олег, кажется, ты избавился от своей болезни? — наконец задала главный вопрос, наверняка интересовавший всех, Самойлова (по мужу теперь — Мельникова). Я специально зашел в футболке с короткими рукавами, чтобы сразу все увидели — кожа у меня чистенькая.

— Как видите, — я поднял руки и помахал ими. — Чист как младенец, с головы до ног.

— Слушай, да ты такой красавчик, оказывается! — облизнулась уже немного подпившая Лена Ким. А я знал, что проживет она достаточно долго, лет до семидесяти точно, но уже к сорока годам станет законченной алкоголичкой, всеми забытой и презираемой. Жаль, красивая девочка в школе была, и я решил ей помочь. Исправил аллели в генах дофаминовых рецепторов, дефекты в функционировании генов, связанных с серотониновой и ГАМК-ергической системами, мутации в генах, кодирующих ферменты, участвующие в метаболизме алкоголя, а также устранил факторы, влияющие на низкую самооценку, убрал неуверенность в себе, устранил коммуникативные сложности, повысил до максимума устойчивость к стрессам, снизил импульсивность, понизил склонность к риску и деструктивному поведению. Все это сильно влияет на то, станет человек алкоголиком или нет. Правда, остается еще свободный выбор, но его убирать не буду, не потому, что не могу, а из принципа — у человека должны быть свободная воля. Всё, дальше она сама хозяйка своей жизни, надеюсь, это поможет.

— Ты тоже ничего, — ответил я, подмигивая, и все засмеялись.

В общем, вечер прошел так себе, я даже пожалел, что сюда приперся. С этими людьми меня ничего не связывало, да и вообще, если честно, с людьми меня связывало все меньше и меньше. Став Гением, похоже, я даже в некотором смысле перестал быть адамом, а то существо, в которое я превращался, смотрело на этот мир отстраненно. Да, я должен защищать Веер, сохранять его существование, но вот люди… их заботы, проблемы и радости все больше казались мне мелкими и плохо понятными.

Я подумал о Ларисе и понял: мне надо решить, что с этим делать. Если не хочу оставить ее без себя, мне надо отделить от себя адама, который жил бы с ней, в этом мире, наслаждался ее обществом и его все это устраивало. Так я и сделал: словно бы расщепился, человеческая, ну или — адамовая (я уже почти не видел между ними разницы) часть осталась здесь, в кафешке, болтая с ребятами, а другая растворилась, не оставив следа.

Глава 3

Великая София была младшим из тридцати эонов — эманаций Божества в Плероме — выраженной полноте абсолютного бытия. Возгоревшись пламенным желанием непосредственно созерцать Первоотца, и презревши всю иерархию двадцати семи эонов, София необузданно устремилась в бездну несказанной сущности. Невозможность ее проникнуть при страстном желании этого, повергла Софию в состояние недоумения, печали, страха и изумления, и в таком состоянии она произвела соответственную ему сущность — неопределенную Софию Ахамот.

София Ахамот или «Малая Мудрость», унаследовав от матери стремление подражать Первоотцу, стала Демиургом1 — творцом материального мира. Но из-за ее несовершенства сотворенный мир получился тоже несовершенным. Однако, создавая этот мир из Хаоса, Демиург неосознанно находилась под благотворным влиянием Христа — первого эона Первоотца, и вселенная, к удивлению даже ее Создательницы, стала почти совершенной. Но Демиург сожалела даже о малейших несовершенствах и, считая себя Верховным Божеством, периодически пыталась исправить ситуацию кардинально.

Так были созданы адамы, порожденные ею от сочетания с Параклетом2, в которых соединились три начала: материальное — взятое от материи вселенной, душевное — от мятущейся сути Софии Ахамот, и духовное — от Параклетоса.

Созданный Демиургом мир, будучи несовершенным в своей основе, постоянно стремился к самоуничтожению. Адамы, по задумке Демиурга, должны были сохранять равновесие в мире, поэтому она создала для тех из них, кто не смешал свою кровь с кровью животных, ступени восхождения. И, зная свою мятущуюся натуру с преобладанием женского непостоянства, сделала возможным для адамов добраться до высшей ступени Гения, где даже два существа будут способны противостоять ее периодическим устремлениям уничтожить свое несовершенное творение. Но, будучи женским началом, все же сделала такую возможность вариативной, причем в такой степени, что исход противостояния был скрыт не только от них, но даже от нее самой. Так ей показалось интереснее и правильнее. Конечно, она подозревала, что здесь не обошлось без влияния мужского начала Параклетоса, но когда гнев сходил, соглашалась, что он был прав, хотя и не признавалась в этом даже самой себе, вот еще!

Все было выстроено так, что рождение первого Гения служило Малой Мудрости лишь напоминанием о существовании созданного ею мира (она периодически забывала о нем, занятая множеством других дел), а вот появление второго Гения служило триггером, который и запускал ее гнев и желание раздавить этот несовершенный мир, чтобы больше даже воспоминания о нем не беспокоили Ахамот. А дальше начиналась интересная игра с непредсказуемым концом, что возбуждало в ней спортивный интерес. На этот раз, учуяв рождение второго Гения София решила столкнуть их с Архонтами — духами-мироправителями, отдав им соответствующих приказ.

Конечно, все это по земным меркам происходило далеко не сразу, порой, могли пройти века, ведь известно, что для Бога один день как тысяча лет, но иногда все могло случиться и гораздо быстрее. Отчего это зависело? — Да кто же его знает!

К тому же сама Демиург давно разделила свои сущности — от Высшего Божества, создавшего космос, до обычной женщины в Срединном мире через множество эманаций, которой было суждено стать женой и матерью двух Гениев. Последняя почти ничего не знала о собственной сущности. Но почти — это ведь не совсем ничего, правда?

***

Лида ощущала смутное беспокойство уже довольно продолжительное время, но не понимала, с чем именно оно связано. Иногда ей казалось, что с мужем, иногда — что с сыном. Сын, конечно, беспокоил больше, но его судьба, она откуда-то знала это, накрепко связано с мужем и неотделима от его судьбы. Как женщина она понимала мир интуитивно, отдавая приоритет чувствам, эмоциям и знакам. Будучи адамой, знала, как это разделение на мужской и женский способ мышления зародилось. Просто изначально женщина и мужчина создавались функционально для разных целей. Женщина рождает новую жизнь и воспитывает детей. Но маленькие, еще не умеющие даже говорить дети общаются с тобой эмоциями, чувствами, а не словами. Мать всегда понимает, чего хочет ее ребенок по крохотным оттенкам плача, угуканья, по мимике и жестам. Понимает это не логически, а интуитивно и эмоционально. Поэтому женщине всегда наиболее важно не содержание сказанных слов, а то, каким тоном они были сказаны, она читает эмоции и откликается на эмоции. Точно так же она пытается строить отношения с мужчинами, предполагая, что они тоже это понимают и умеют. Отсюда все эти женские недоумения: неужели ему было неясно? Да как же он не понял? Любая женщина поняла бы, а он не понял? — Да, не понял и не мог понять изначально, потому что мужчины развивались иначе — логически, целесообразно, но не эмоционально и чувственно.

Вот и сейчас Лида не могла объяснить свои чувства, но понимала, что ее беспокойство не напрасно, надо бы что-то делать, но что? Тут она путалась, ведь ее сын уже взрослый и он мужчина, она уже не может читать его так, как читала в детстве, теперь он прячет свои эмоции, свои чувства. И от этого ей становилась страшно: ведь Лида чувствовала, сердцем материнским знала — что-то должно случиться, что-то очень плохое, но не понимала, как это объяснить сыну или хотя бы мужу.

С другой стороны, где-то очень глубоко внутри она понимала: они оба все знают и готовятся изо всех сил. Ее муж стал Гением очень быстро, так, как почти никогда не бывало, а сын подобрался к этой ступени вообще стремительно по меркам адамов. А это значит, что-то должно случиться, ведь для чего-то так было надо, правда? Женщины это поймут, мужчины лишь пожмут плечами: вечно женщины что-то выдумывают!

Об этом мало кто знал, кроме ее матери, отца (настоящего) и мужа, но, будучи чистейшей адамой, что доказывалось и рождением ею чистого адама, по наступлении возраста первой инициации — двадцати пяти лет, она не получила дара. Она очень долго переживала по этому вопросу, пока однажды не поняла: ей не нужна лестница благодати, ее дар и без нее самый высший из возможных. Если бы она захотела, могла творить чудеса не хуже Мага и даже больше, но сознательно отказалась от такой жизни, чувствуя — у нее другая цель, другое предназначение, неизвестное даже той, тенью которой она являлась, но лишь Параклетосу, от которого и родила сына после того, как он снизошел на Игоря, ее мужа, и остался с ним навсегда.

Она в чем-то была похожа на ту, что однажды родила сына, будучи девственной, вот только в ней самой зачатие произошло от семени мужа, но и не только мужа. Она это понимала, а Игорю знать ни к чему, хотя… возможно, он знает.

Иногда Лиде снились сны, очень странные сны, в которых она стояла на краю безвременья. Не на земле, не в небе — а где-то в пространстве, сотканном из мерцающих нитей света и тишины. Она чувствовала, как под ее босыми ногами пульсирует сама ткань мироздания, теплая и живая, словно дыхание спящего младенца, и одновременно кипучая, бурная, разрушительная, смертоносная. Таков был Хаос — ее материал для творения.

Она чувствовала — без слов, без сомнений, — это она создала все. Взмах руки — и вспыхнули звезды, рассыпались по бархату ночи, как серебряные монеты. Еще один жест — и в глубинах космоса зародились галактики, закружились в медленном танце, будто пары на деревенском гулянии. Она шепнула — и родились планеты, одна за другой, каждая со своей судьбой, со своим ветром, со своим рассветом.

Лида ощущала себя необъятной, вечной, всемогущей, а еще ее звали как-то иначе, но как именно она не могла вспомнить. Ее сознание охватывало все миры Веера — те, что уже были, и те, что только ждали своего часа. Она видела, как в одном мире льют теплые дожди над изумрудными лугами, в другом — мерцают огни неведомых городов, а в третьем — шепчутся древние деревья на языке, который еще никто не разобрал. Все это было ее творением, ее дыханием, ее любовью и почему-то… ее болью.

Но одновременно она ощущала себя простой русской деревенской женщиной, хотя точно знала — она дитя мегаполиса. Но во снах она ощущала на плечах тяжесть старого шерстяного платка, который когда-то связала бабушка. В кармане ее платья лежало несколько сушеных ягод рябины — на удачу. Где-то далеко, в глубине души, звучала знакомая мелодия: песня, которую пели у костра в деревне, когда она была еще совсем девчонкой.

В какой-то момент сна ее всегда охватывало беспокойство — острое, колючее, как зимний ветер. «Слишком ветрено, — думала она, глядя на миры Веера. — Слишком чувственно. Слишком переменчиво».

Она замечала изъяны своего творения: планеты, где бури бушевали без причины; цивилизации, что рушились из-за каприза правителя; леса, что выгорали от случайной искры. Все это отражало ее саму: порывистую, эмоциональную, слишком переменчивую — то полную нежности, то охваченную гневом. Мир получился таким же несовершенным, как и она.

В груди закипала горечь. Лида сжимала кулаки, и где-то в дальнем уголке Веера трескалась кора древнего дерева, а над пустыней проносился вихрь.

«Надо все уничтожить и начать заново! — думала она. — Сделать другой мир — строгий, правильный, безупречный!»

Она поднимала руку — на этот раз не для созидания, а для разрушения. Пальцы дрожали. Пространство вокруг начинало трещать, нити мироздания натягивались, готовые лопнуть, хаос врывался в космос, миры Веера замирали в страхе и ужасе…

И на этом месте Лида всегда просыпалась, резко открывая глаза. Дыхание было сбивчивым, сердце колотилось, как после долгого бега. Простынь и ночная рубашка были мокрыми от пота, волосы прилипали ко лбу. За окном брезжил смазанный городской рассвет, а в груди все еще жила отголоском та невероятная сила — и та же самая боль.

Лида в такие утра садилась на кровати, проводила рукой по лицу и вздыхала. Опять это странный, навязчивый сон, что же он значит? Эти сны преследовали ее всю жизнь, сколько она себя помнила. Эти два чувства или состояния — всемогущества и несовершенства, всегда были с ней, в ней — не только во сне, но и в реальной жизни. Хотя, — часто думала она, — что есть реальность? Может быть, реальность — это наши сны, а сны — это реальность, которую мы забываем?

Лида посмотрела на увеличенную фотографию в рамке на стене, где ее сын Олег стоял, глупо улыбаясь, и держал в руках ее внуков. Лида улыбнулась, как бы ей сейчас хотелось взять в руки этих малышей! И в этот момент что-то изменилось.

Она оглянулась и сразу поняла — это мир лилит, дворец императрицы Светланы II. Она в детской комнате, больше напоминавшей небольшую залу. В большом манеже возятся мальчишки, увлеченно ползая на коленях и перекрикиваясь по-своему — по-малышовски. Рядом спали две молодые нянечки, прямо на ковре возле манежа. Лида нахмурилась, а потом сообразила, что это ее появление навело на них сон, и вновь обернулась к внукам. Боже, какие же они хорошенькие, словно ангелочки!

Дети тоже заметили ее, они смело поползли в стенке манежа и, цепляясь сетку, подтянулись навстречу к ней.

— Ах, вы мои сладкие! — Лида склонилась к ним, а потом взяла сначала одного, а потом и второго в другую руку.

Малыши не возражали, не устраивали скандал, они внимательно рассматривали ее, а она их. Вдруг один посмотрел на второго и спросил у него:

— Баба?

— Баба, — согласился тот.

И оба заулыбались беззубыми ртами. А Лида прижимала их к груди, захлебываясь от слез.

А потом голова немного закружилась, и через мгновение она очнулась в своей квартире, сидя в старом кресле. Так это был сон? — подумала она. — Или все же нет?

Глава 4

Быть Гением оказалось… как бы это выразить? Пожалуй, лучше всего подойдет слово «сложно». Одно дело, когда я уходил на другие планы бытия: там я был бесстрастным стражем, безэмоциональным свидетелем, даже не человеком и не адамом, а сверхсуществом, далеким от человеческих страстей и проблем. Но в этом теле у меня открылись самые разные сверхспособности. К примеру, будучи Магом, я мог читать эмоциональный фон человека и по этому фону догадываться о многом, но сейчас я просто вижу каждого человека буквально насквозь. Не в смысле как рентген, хотя и это тоже могу, но хуже другое: я «читаю» человека, понимая все его мысли, настоящие желания, настоящие цели, которые он преследует, и даже то, в чем он сам себе порой боится признаться, но чего он хочет на самом деле в глубине своего «я».

Иногда это удобно, скажем, если бы я был бизнесменом и вел переговоры с партнерами. Или когда был врачом, сразу бы, без путаных объяснений больного, понимал, что с ним не так, что он чувствует, но не может подобрать слов. Для политика такое умение стало бы просто даром небесным, или просто для покупки фруктов на рынке у хитрого продавца, расхваливающего товар. Не говоря уже, если ты полицейский, шпион или контрразведчик.

Но вот, к примеру, если ты приходишь к своей маме, то лучше бы такого дара не иметь вообще. Кстати, еще одна загадка моей родительницы — похоже, ее я «читать» не могу вообще, словно глухая ватная стена отделяет ее внутренний мир, — стена, в которой вязнет мой дар Гения. Что интересно, я подспудно ожидал чего-то такого, даже не особо удивился, потому что моя мама — аватар Демиурга, представляете? Я пока не очень представляю, но знание об этом во мне появилось при первом же взгляде на мать. Попытки расспросить, что-то узнать, не достигли успеха, мама или хорошо играла, или действительно не совсем понимала, кто она. Надеюсь, отец объяснит, вот только я с ним почему-то не могу увидеться пока. Есть какое-то смутное представление, что я могу связаться, если захочу в любое время, но все зачем-то откладываю, а он сам не проявляется.

А вот с Ларисой было трудно поначалу, столько всего открылось в ее внутреннем мире, что кое-что мне очень захотелось забыть и не знать никогда. Я и раньше понимал, что любящим друг друга людям, а тем более мужу и жене лучше не знать всего о своей второй половинке, но теперь прочувствовал правоту этой истины на практике. Никогда, слышите, никогда не рассказывайте своим любимым, своим мужьям и женам, какие бы близкие отношения между вами ни сложились, что-то такое, что потом вам обязательно припомнят. Не рассказывайте о своих бывших, поменьше делитесь какими-то своими интимными заботами и проблемами, в общем — не говорите ничего, что может быть потом использовано против вас, если только хотите быть вместе дальше и жить счастливо. У каждого человека есть много всего такого, о чем другим людям лучше не знать никогда.

Много чего узнал я, непроизвольно забравшись в мозги своей любимой — о ней и, в том числе, о себе самом. И мне нахрен не нужны были эти знания — ни о ее двух абортах, ни о честолюбивых мечтах, ни о сомнениях в отношении меня, да и многом-многом другом, что нахлынуло нежеланной волной. Слава Богу, любила она меня по-настоящему, поэтому эмоциональный план пока еще перевешивал над логическим. Говоря по-простому: она, как и все влюбленные во все времена, видела объект своих чувств в «розовом цвете», преувеличивая мои достоинства и не замечая или оправдывая недостатки. Но и второй план за всеми этими розовыми соплями мною прослеживался прекрасно. Впрочем, то, что женщины гораздо практичнее мужской половины человечества, я понял давно, для этого не надо быть адамом. Вообще, расхожее мнение о «слабом поле» в корне неверно, в физиологическом и психологическом плане женщины гораздо «сильнее» мужчин, а грубая мышечная масса здесь никак не поможет. Например, мужская сердечно-сосудистая система восстанавливается после конфликта медленнее, чем женская. Вообще, мужчины умирают от инфаркта в пять раз чаще, чем женщины, да и сам инфаркт у женщин случается, примерно на десять — пятнадцать лет позже. Мужчины быстрее входят в состояние «физиологического затопления», когда рациональное мышление отключается. Или, скажем, мужчины чаще испытывают трудности с вербализацией эмоций, склонны соматизировать переживания (то есть чувствовать их телом: давление, напряжение). А женщины, как правило, имеют более развитый доступ к эмоциональному лексикону, женщина в эмоциональных отношениях чувствует себя как рыба в воде. И никто не знает главной тайны хороших отношений: вы не сможете изменить партнера, вы можете изменить только свою реакцию, только свое отношение. Свое, а не партнера.