
Полная версия:
Ноктюрн на крови
Лидия и Зорина разом ахнули.
– Какая жалость, Леон Давыдович, – обронил Клим, отвлекшись от бутылки. – Искусством жонглера вы нас сегодня явно не порадуете.
– Пусть я и не всегда ловок, – попытался улыбнуться дворянчик, густо покраснев, – но, к счастью, запаслив. Я знаю, дамы обожают сласти, поэтому у меня тут для всех хватит! Даже для вас…
– Благодарю покорно, я не ем сладкого. Но гостей своих и без посторонней помощи кормлю досыта и пою допьяна. Вам ли не знать? – хмыкнул Зорин и отвернулся.
Юноша вспыхнул, но промолчал и только всадил певцу в спину испепеляющий взгляд. Он подошел к нам с Гришановым, покручивая тонкий черный ус. И, стараясь, по-видимому, разрядить обстановку, сразу же поведал нам какую-то «чрезвычайно занимательную» историю, соль которой я, увы, так и не распробовал. Не смутившись тому и рассмеявшись собственному же анекдоту, Гугунава покинул нас и направился к купцу Курепову, принявшись острить и пересмеиваться уже с ним.
Вошли слуги с блюдами в руках. Сперва подали пылающие жаром щи и маленькие пирожки с мясной начинкой, затем индейку с лимоном и рябчиков в пармезане с каштанами; к этому великолепию добавили отличное красное вино, коньяк и несколько бутылок «Вдовы Клико»[8].
Это сразу всех приободрило. Мы резво расположились за длинным обеденным столом, покрытым белоснежной кружевной скатертью. Климент, до этого пребывавший в какой-то странной рассеянности, теперь принялся собственноручно разливать гостям шампанское, с детской наивностью радуясь бурно извергавшейся из бокалов пене.
Шампанское всегда вызывало у меня изжогу, и потому после восхитительного ужина я предпочел ему прекрасный грузинский коньяк, за который мы вместе с Куреповым и принялись, перейдя за ломберный столик, обтянутый изумрудным сукном. Дамы теперь со смехом о чем-то судачили у темневшего в углу залы лакированного рояля. Гугунава с бокалом в руке вышагивал по комнате, то с напускным безразличием разглядывая белоснежную лепнину на ее бежевых стенах и писанные маслом пейзажи в золоченых рамах, то бросая на дам жгучие взоры. Полковник же пересел в кресло у раскрытого окна и флегматично дымил сигарой.
Вскоре Гугунава присоединился к нам с Куреповым, а затем явился и Зорин. Подсев к столику, он некоторое время безучастно слушал нашу неторопливую беседу о хорошей выпивке, о яствах московских дорогих ресторанов, об охоте и достойном охотничьем снаряжении, о торговле пушниной и салом да о ценах на квартиры, дома и усадьбы. Затем, тряхнув небрежно растрепанными волосами, Климент вздохнул и поправил галстук-бабочку, которая съехала набок.
С гримасой недовольства на лице певец отставил прочь свой высокий тонкий фужер с шампанским и до краев наполнил чистый пузатый бокал темно-золотистым коньяком.
– Представьте, господа, – высадив за один прием сразу полбокала, Зорин вмешался в нашу беседу, – мне сегодня пришел в голову один необычный мотив. Я напевал его весь день, а потом сел за рояль и даже попытался набросать в нотной тетради несколько музыкальных фраз…
– И что же у вас получилось? – осведомился Гугунава.
Климент вздохнул:
– Стихов у меня еще нет, поэтому пока выходит какой-то мечтательный ноктюрн[9]. Впрочем, сейчас это просто черновой набросок… Удивительны все-таки эти мгновения! Приходит к тебе в гости, будто свыше, нечто… Некая идея! Но чтобы ухватить ее за хвост, облечь в четкую форму, перенести на бумагу, отшлифовать и прописать все нюансы исполнения, все эти паузы, ферматы, мелизмы, трели, форшлаги и прочие художества, чтобы потом это исполнить, надо попотеть не хуже крестьянина во время пахоты, да и жатвы в придачу. Как я сочувствую композиторам – настоящим творцам прекрасного! Сочувствую и завидую. – Зорин устало откинулся в кресле и повернулся ко мне. – У вас, Алексей Петрович, бывает такое? Вы же литератор, вам это должно быть близко.
– Много раз я оказывался на вашем месте, – согласно кивнул я, – и могу сказать, что идеи не слишком-то любят бумагу. Прячутся, словно птицы от охотника, дразнятся, а в руки не идут!
Взгляд Зорина прояснился.
– О, брат мой! Я уверен, что главная тайна состоит не в том, чтобы воспроизвести для публики идею, а в том, чтобы заставить ее у вас появиться. – Певец выпрямился, и глаза его сверкнули. – Огранив и отшлифовав идею, автор делает ее доступной для всех, а до того она только наша. И пока мы ничего не написали, наши замыслы, проекты, мотивы принадлежат исключительно нам, причем, что немаловажно, в своем идеальном состоянии… Когда мы их запишем и опубликуем, они отразят истинный уровень нашего таланта, весьма ограниченного, вероятнее всего. А до этого они совершенны!
– Очень возможно, – снова кивнул я. – Вот только я не вполне уверен, что они полностью мои…
Климент усмехнулся и осушил бокал до дна, Гугунава щелчком пальцев приказал лакею налить нам еще коньяку.
– Я сразу распознал в вас творческого человека. – Подмигнув мне, Зорин опять принялся за выпивку.
– Для такого звания я еще ничего стоящего не написал, – возразил я.
Климент помотал головой. Он был уже изрядно пьян.
– Для этого вообще не нужно что-то п-писать. – Расправившись с бокалом, певец отставил его в сторону и не без труда поднялся на ноги. – Для этого нужно просто уметь с-слышать… И видеть. И мерить жизнь не суетными делами и расчетными книгами, а этими самыми идеями…
– Климент Васильевич, – подчеркнуто официально позвала его жена. – Можно вас побеспокоить? У меня появилось большое желание…
Гугунава вскочил с кресла.
– Я готов исполнить любое ваше желание, восхитительная Любовь Павловна! Только прикажите!
Зорина одарила молодого князя подобием улыбки.
– Послушать ваше пение… – договорила она. – Ценю, Леон Давыдович, вашу учтивость, но в этом деле мне потребна помощь именно нашего дорогого хозяина.
– Что вам угодно, с-сударыня? – Климент мотнул головой и ухватился за спинку кресла.
– Раз уж вы поднялись, мы просим вас что-нибудь исполнить для наших уважаемых гостей, – повторила Зорина.
– Я же без… Я без к-концертмейстера с-сегодня… – попробовал было возразить Клим.
– Ах, любезный мой, – нарочито захлопала в ладоши Любовь Павловна, – будто мы не знаем, что вы и сами очень достойно играете на рояле. Подыграйте себе. Только непременно что-нибудь новое… Вы мне обещали!
Остальные дамы – Лидия и купчиха Курепова – тоже зааплодировали. По лицу певца пробежала легкая судорога, но затем губы его расползлись в обаятельной улыбке:
– Если н-нашим дорогим соседям… еще не наскучил мой в-вокал…
Загремев стульями, гости принялись рассаживаться. Поймав восторженный взгляд Лидии, я расположился рядом с ней.
Зорин сел к роялю и тотчас же преобразился. Нет, он не принял некую театральную позу, что я замечал у других оперных певцов, он был совершено естественен и гармоничен. Будто стал частью музыкального инструмента, ну как подсвечник на рояле, с того самого момента, как, сев на круглый вращающийся стул, коснулся черно-белых клавиш своими длинными тонкими пальцами.
Клавиши дрогнули, и нас волной окутал мягкий, но страстный тенор:
– Не уходи, побудь со мною!Здесь так отрадно, так светло.Я поцелуями покроюУста, и очи, и чело.Я поцелуями покроюУста, и очи, и чело!Побудь со мной,Побудь со мной!Меня совсем не удивил выбор этого романса. Сейчас он звучал во всех гостиных Петербурга и Москвы. На исполнявшую его певицу Вяльцеву[10] народ валил толпами. Мне тоже довелось слышать, и ее исполнение было прекрасным. Особенную прелесть ему, похоже, придавали московские слухи, твердящие, будто и музыку, и слова этого романса автор, Николай Зубов[11], посвятил самой исполнительнице, которая, заметим, была помолвлена с другим…
– Не уходи, побудь со мною!Я так давно тебя люблю!Тебя я лаской огневоюИ обожгу, и утомлю.Побудь со мной,Побудь со мной!Зорин был прекрасен. Его тенор звучал проникновенно и искренне. От откровенности слов романса и количества выпитого мне, а может статься, и не только мне, показалось, что в зале возникла странная атмосфера, слишком интимная для простой встречи шапочно знакомых соседей. Пламя зажженных свечей нервно дрожало от сквозняка из распахнутого окна, и отблески света в хрустале бокалов наполняли гостиную каким-то мистическим мерцанием.
– Не уходи, побудь со мною!Пылает страсть в моей груди!Восторг любви нас ждет с тобою…Не уходи! Не уходи!Украдкой я взглянул на сидевшую рядом со мной Лидию.
Все сильнее сжимая мою руку своими прелестными миниатюрными пальцами в тонкой шелковой перчатке, она смотрела на Зорина. А тот играл и пел. Он звучал почти как лев, как глава прайда, что оглашает окрестности своим раскатистым рыком. Он пел, и всеобщие восторженные взгляды ласкали его, подтверждая его неподдельный успех.
– Побудь со мной,Побудь со мной!Романс кончился.
Все будто очнулись от каких-то своих глубоко интимных видений, и в зале на минуту повисла некоторая неловкость. Однако затем гости зашумели, заулыбались и зааплодировали. Снова захлопали бутылочные пробки, зазвенели бокалы, а потом мужчин позвали играть в вист, дамы же, шурша юбками, отправились пить чай, и это несуразное ощущение наконец улетучилось. Вот она, истинная сила таланта, не правда ли?
Мы с Лидией возвращались из дома Зориных по тропинке через садовую калитку. В траве стрекотали цикады, привлекая своих крылатых подруг, в кустах с упоением заливались ночные соловьи, где-то в лесу напоследок перед ночевкой куковала кукушка, и бледные пятна цветов шиповника светились в сумерках, сгущавшихся с каждой минутой все сильнее.
– Удивительное соседство, – негромко вздохнула рядом Лидия, – я даже предположить не могла, что все будет так интересно! А ты боялся, что я тут буду сходить с ума от скуки!
Я молча пожал плечами.
– А исполнение Вяльцевой, – продолжила Лидия, – нравится мне гораздо меньше.
– Да, я тоже люблю, когда мужские романсы исполняют мужчины, – согласился я с женой. – Такое нынче случается совсем нечасто.
Мы бесшумно открыли калитку и попали в наш сад.
– А какой голос! – снова вздохнула Лидия. – Он просто пронзает насквозь! С этим человеком, наверное, бесполезно спорить, особенно женщинам. И ты заметил? – Жена заговорила шепотом, будто делясь какой-то страшной тайной. – Он явно пел в чей-то адрес, но определенно не своей жене. Во время выступления он ни разу на нее не взглянул…
– Ох уж эти женщины, – с улыбкой покачал я головой, – все-то вы замечаете! Мне кажется, он попросту был поглощен романсом. Да и сценические привычки дают о себе знать! Окружающие люди для него лишь публика, он привык одновременно смотреть на каждого и ни на кого в отдельности. Едва ли, выступая в Большом театре, он искал бы глазами в зале свою благоверную…
– Взгляни, как тут красиво, – внезапно прервала меня Лидия.
Перед нами в призрачном свете вынырнувшей из-за облака луны белел наш дом. Внизу, на первом этаже, горело окно: это, верно, Захар Афанасьевич хозяйничал, завершая обустройство. А мы вдвоем стояли под сенью низкорослых и разлапистых, изогнутых яблонь, окруженные кустами шиповника, роз и жасмина.
– А ты сомневался, что я смогу выбрать достойную усадьбу… – игриво-обидчивым тоном сказала Лидия.
– Я? Ни на йоту, – прошептал я, обнял жену и прижал спиной к своей груди.
В нашем убежище было прохладно, но это позволяло мне лишь отчетливее чувствовать жар тела Лидии. Она повела плечами, и наброшенная на них лиловая шаль скользнула вниз. Я вдыхал пьянящий аромат ее духов и густых вьющихся волос, целовал ее нежную бархатистую щеку, тонкую мочку уха, изгиб нежной шеи и кожу словно из мрамора выточенных плеч…
Лидия не спешила поворачиваться. Ей нравилось, когда я закрывал собой ее спину. «Чувствую себя защищенной», – говорила она в такие моменты, и я ее понимал. Вероятно, это чувство, как инстинкт, сохранилось с первобытных времен и сопровождает людей до сих пор: если тебе не страшно, а, напротив, уютно, когда кто-то стоит позади, значит, ты всецело доверяешь этому человеку свою жизнь. Ведь, когда соратники защищаются, они прикрывают друг друга с тыла. Если тебя любят и доверяют, тоже позволяют обнять себя со спины…
Я целовал Лидинькину шею и плечи медленно и чувственно, в который раз следуя губами по прекрасным и манящим изгибам. Она чуть вздрагивала, и пальцы ее нежно гладили мои руки, обхватившие ее за талию. Наконец она повернулась, и мне удалось поцеловать ее губы. Голова моя кружилась, в ушах звенело, и как будто все еще раздавались откуда-то звуки этого восхитительно страстного романса…
Глава III

– Что же дальше? – вывел меня из полузабытья голос судебного следователя.
Я нехотя тряхнул головой, будто не желая расставаться с приятными воспоминаниями. Нет, никаких деликатных личных подробностей я, конечно же, дознавателям не сообщил: не их ума это дело! Я вообще постарался сделать свой рассказ как можно короче и лаконичнее, но самому мне отчаянно не хотелось возвращаться к печальной и пугающей действительности…
– А что вас еще интересует? – спросил я, опускаясь в кресло напротив следователя.
Тот шагнул ко мне и понизил голос:
– Вы рассказали о завсегдатаях дома Зорина. Но… как вы думаете, у него были враги?
Я покачал головой:
– Не имею ни малейшего понятия…
– А вот ружье, что лежит там, на полу в кабинете… – Разумовский кивнул в сторону дома Зориных. – Это ведь редкая и весьма дорогая вещь!
– Я знаю.
– Вы видели ранее ее в доме погибшего?
– Видел.
– Он был заядлым охотником?
– Вовсе нет. Он совсем не умел стрелять. Он ведь только недавно купил это ружье.
– Зачем? – Следователь наконец уселся за стол и отхлебнул из своей чашки уже наверняка остывший чай.
Его взгляд перестал быть сонным. Теперь Разумовский, прищурившись, вглядывался в мое лицо, будто именно в нем он и стремился найти ответы на все свои вопросы. Я задумался:
– Зачем? Так просто, в двух словах, и не объяснишь!
– Мы готовы слушать вас столько, сколько вам это будет угодно, – заверил меня следователь и посмотрел на секретаря.
Тот с готовностью кивнул и постучал стальным пером по дну моей раскрытой серебряной чернильницы.
– Хорошо, – ответил я, хотя мне все менее нравилось то, какой оборот принимает наш разговор. – Я постараюсь вспомнить. Когда же Климент показал всем нам это ружье…
– Уж постарайтесь припомнить, ваше сиятельство, – попросил следователь, – и желательно, чтобы как можно точнее. Ваши воспоминания сейчас важны. Итак, он показал вам свое оружие. Вам – это кому?
Я собрался с мыслями:
– Соседям… Ведь поначалу мы все встречались довольно часто…
* * *Да, Зорины еще неоднократно приглашали нас к себе. Соседство и приятельство с известными людьми творческих профессий, несомненно, привносило разнообразие в нашу дачную жизнь. В гостиной у Зориных не находилось места ординарности, унынию и чопорности, зато всегда с лихвой хватало веселья, открытости, непосредственности, даже чудачества. Признаться, я такой душевной свободе сперва даже немного завидовал. Да, пусть круг наших компаньонов и был далек от утонченных представителей высшего света, но здесь, вдали от Петербурга, Москвы и любых наших знакомых, наверняка осудивших бы нас за подобное времяпрепровождение, мы могли оставаться самими собой.
В тот знойный безветренный вечер наше шумное дачное общество почти в полном составе, за исключением Куреповых, уехавших проведать кого-то из своих обожаемых сыновей, расположилось на поляне перед крыльцом особняка Зориных. Укрытый сенью сосны большой стол в окружении изящных белых плетеных кресел ломился под тяжестью разнообразных напитков и закусок. Разомлевший от уже выпитой наливки Климент, скинув фрак, потчевал сластями и холодным малиновым морсом Лидию, одетую в очаровательное белоснежное платье, которое мы купили как раз перед приездом. Его жена, блистая декольте своего эффектного багрового наряда, любезно предлагала мне и князю Гугунаве лучшие куски вяленой ветчины и пирога с клубникой. Полковник Гришанов устроился с удобством: ослабив верхнюю пуговицу изумрудного кителя и закинув ногу на ногу, он дымил толстой сигарой в перерывах между рассказами о прежней служилой жизни и полемикой о политике, предпринимательстве и искусстве.
Чуть позже к нашему мужскому кружку присоединился и Зорин, а дамы, усевшись в сторонке, принялись обсуждать свои женские интересы. Разговор их сразу завертелся вокруг нарядов, украшений и парфюмерии. Зорина старательно выпытывала у Лидии, где та заказывает себе головные уборы, а моя жена, гордившаяся своим безукоризненным вкусом, охотно делилась столь бесценными сведениями.
На коленях у Зориной лежала ослепительная новая сумочка. Она была сплетена из бесчисленного множества тонких серебряных колец и с одного бока украшена отлитой из серебра головой слона с большими ушами, длинным хоботом и позолоченными бивнями. По очереди извлекая из сумочки, горевшей на солнце тысячью искр, прелестные вещицы – серебряное зеркальце, золотую пудреницу, гребень, украшенный золотом и изумрудами, – хозяйка горделиво демонстрировала Лидии свое роскошное приобретение. Не мог я не заметить и плохо скрываемого восхищения, с которым моя жена поглядывала на это произведение искусства.
– Где же вы нашли такую красоту, Любовь Павловна? – спросила она.
– В Петербурге, – растянула губы в подобии улыбки Зорина. – Это из Америки. Компания «Уайтинг и Дэвис»! Согласитесь, фешенебельно?
– Да, очень элегантно!
– Последняя мода и лучший светский тон!
– А по-моему, пошлость, – подал голос Климент. – Безвкусная дорогущая сияющая чепуха! Сколько вы за нее изволили отвалить, любезная супруга?
– Лучше вам и не знать, любезный супруг, – едва повернув к мужу голову, ответила Любовь Павловна. – Поберегите сердце!
– Ох уж мне эта женская расточительность! – покачал головой Клим. Потом он подмигнул нам и с нарочитой обреченностью махнул рукой.
– Вам ли, Климент Васильевич, говорить о дорогих и бессмысленных покупках? – не осталась в долгу Зорина, все же обернувшись к мужу. – Напомнить вам хотя бы про ваш новый германский автомобиль?
– Вы и сами, ненаглядная моя, охотно катаетесь на нем по усадьбе да по окрестным дорогам, когда вам наскучивает ваш стальной костотряс «Рудж», – возразил Зорин. – Только вот двигатель завести вам не по силам: для такого дела мужчина надобен!
Зорина вспыхнула, но быстро нашлась:
– Вы, слава богу, не единственный мужчина в округе! И оставьте-ка мой бициклет в покое! А что же ваше новое ружье? Оно тоже стоит приличных денег…
Мужчины оживились.
– М-м-м, у вас и ружье имеется? – не поверил Гугунава.
– Да-с, – манерно поклонился князю Зорин, – представьте себе!
– Что за модель? – поинтересовался полковник Гришанов.
– Этот, из Бельгии… – Клим пощелкал пальцами. – Как его, черта, американца?
– «Браунинг», – обиженно обронила Зорина, откладывая сумочку в сторону. – Ну вот, начинается… Exposition universelle![12] Всемирная выставка распахивает свои двери, и в Париж ехать не надо!
– Правильно! – обрадовался Климент. – Браунинга система! «Дробометом» зовется. В торговом доме вдовы Зимина на Тверской взял. Сейчас…
Зорин встал из-за стола, шатаясь, поднялся по ступеням крыльца и скрылся в передней.
Не прошло и пяти минут, как он вернулся к нам с тяжелым ружьем в руках.
– Достойная вещица, – с одобрением крякнул Гришанов, любовно принимая от Климента вороненый дробовик с ореховым цевьем и прикладом.
Поднявшись со своего стула, Гугунава с любопытством склонился над новейшим порождением передовой оружейной мысли в руках полковника.
– Какой красавец! – Юноша даже порозовел от восхищения. – Непременно себе такой же добуду!
– Это едва ли… – с ехидством в голосе бросил князю Клим.
– Почему же? – Щеки Гугунавы запылали. – Думаете, мне это будет не по карману?
– Да. Точнее, нет. Скорее не по чину.
Гугунава подскочил на месте:
– Как прикажете вас понимать, сударь?!
Гришанов обернулся:
– Не волнуйтесь так, князь! Просто этот «Браунинг» нынче новинка и потому большая редкость.
Зорин ухмыльнулся:
– Да-с. Ни у кого тут пока нет.
Любовь Павловна с громким щелчком закрыла золотую пудреницу и спрятала ее в недра своей сумочки.
– Вы лучше спросите у Клима, сколько денег он выбросил на эту глупую игрушку!
– Полагаю, немало, – со знанием дела кивнул Гришанов, – такое оружие весьма недешево.
– Да? – переспросил Клим и махнул рукой. – Не знаю… Сотню целковых отдал. Это дорого?
Лидия вздохнула в изумлении.
– Очень! – Полковник с искрами восхищения в глазах осматривал оружие. – Но за новейшее автоматическое ружье – справедливая цена.
Зорин расплылся в улыбке:
– Ну да и бог с ним! Я как-то и не понял. Не разбираюсь! Не люблю, знаете ли, охоту, войну и оружие!
Зорина хмыкнула.
– Зачем же вы тогда его купили? – удивился я.
Зорин пожал плечами:
– А шут его знает… Просто захотел, взял да и купил. Чувство помню только занятное: хоть всю лавку скупи, а на кармане это никак не отразится.
Климент примерился взглядом к бутылке красного вина, стоявшей на столе и светившейся своим багровым нутром в лучах клонящегося к горизонту солнца.
– У меня, господа, идея. – Певец потянулся за ружьем. – Давайте разопьем вот эту посудину и устроим из нее мишень!
– Одна бутылка – это скучно, – возразил полковник, не выпуская приклад из рук.
– Вам мало выпивки?
– Мне мало мишеней. У вас какие патроны есть? С дробью?
– С дробью, – неуверенно ответил Клим.
– Двенадцатый номер?
– Кажется, двенадцатый…
– Ну а коль такой дробью палить, – Гришанов кивнул на бутылку, – то эта стекляшка – на один выстрел!
Зорин осоловело поводил взглядом по сторонам.
– Так у нас еще найдется. – Он щелкнул пальцами, призывая к себе лакея. – Милейший, поищи-ка нам всю пустую посуду, ну что за последние дни я… Ну ту, что не успели расколотить или пустить в дело на кухне! И неси, неси все это вон туда, в парк, на лужайку за старой оранжереей, где солнечные часы…
– Сию минуту-с. – Слуга поклонился и ринулся было исполнять приказание, но Клим ухватил его за рукав.
– Постой-постой! – Певец с лукавым видом огляделся и склонился к уху лакея. – Сделай-ка, брат, вот еще что…
Отдав поручение слугам захватить для нас патроны, чемоданчик с принадлежностями для стрельбы и корзинки с выпивкой и закусками, мы хмельной голосистой гурьбой отправились к оранжерее и уже через пять минут были на зеленой лужайке, освещенной золотистым вечерним солнцем. Там, среди зарослей некошеной травы, возвышался круглый замшелый каменный столб шириной с пару локтей и высотой примерно по пояс взрослому человеку. На его плоской серой вершине проглядывали высеченные резцом римские цифры и расходящиеся из центра часовые линии, а из самой середины, опираясь на изогнутую витиеватую подпорку, в лазоревое небо вонзался наклонный поржавевший стальной стержень, похожий на штык.
Климент, несший на плече все-таки отобранное у хмурившегося Гришанова ружье, а в руке – уже опустошенную зеленую винную бутылку, подошел к столбу и взглянул на циферблат.
– У нас по меньшей мере еще час до ужина, – произнес он, заметив, что острие тени, отбрасываемой стержнем-гномоном, тянется к цифре VI. – Мы успеем изрядно повеселиться.
С этими словами певец поставил бутылку на край циферблата.
– Климент Васильевич, не станете же вы портить дробью такие старинные часы! – воскликнул я.
– А почему нет? – обернувшись, пожал плечами Зорин. – Невелика ценность!
Я не нашелся, что ответить.
– А стрелять-то из этого ружья вы умеете? – покручивая тонкий ус, спросил Климента Гугунава.
Зорин не удостоил юношу ответом. Ступая по поляне негнущимися ногами, будто бы ставшими в мгновение ока деревянными, он отсчитал от часов три десятка шагов и остановился. Мы последовали за ним.
– Патроны сюда! – бросил Климент подоспевшему к нему запыхавшемуся лакею, навьюченному поклажей.
Повинуясь приказу, слуга опустил на траву одну из больших плетеных корзин, накрытых белыми салфетками.
– Ни разу, признаться, не стрелял, но в лавке мне сказали, что тут и делать нечего. – Зорин повертел ружье и рассеянно щелкнул на нем каким-то рычажком. Затем, не выпуская дробовика из рук, он наклонился над корзиной и из лежавшей под салфеткой картонной коробки принялся набирать в горсть короткие тупоголовые бурые патроны с блестящими латунными донцами гильз.
– Климент Васильевич, пожалуйста, аккуратнее, – шагнул к Зорину Гришанов. – Оружие не терпит суеты.
Певец ссыпал патроны обратно в коробку и выпрямился. Еще раз окинув ружье взглядом, Климент протянул дробовик полковнику:
– Не желаете ли сами опробовать его в деле?

