Читать книгу Ноктюрн на крови (Виктория и Сергей Журавлевы) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Ноктюрн на крови
Ноктюрн на крови
Оценить:

4

Полная версия:

Ноктюрн на крови

– Ну что за гадости такие ты говоришь, Лёка! – надулась Лидия. – И как тебе не стыдно! Если и есть излишне ретивые почитатели таланта, то при чем же здесь сам талант?

Я обнял жену, увлекая ее от уже запертой мною калитки в сторону нашего дома.

– Хорошо-хорошо, любимая Лидинька, не сердись на меня! Я просто надеялся на тишину, но с моими надеждами мне, видать, придется повременить…

– Зачем же сразу думать о людях плохо? – на ходу возразила мне Лидия, впрочем меняя свой гнев на милость. – На вид они очень милая пара. А как же любому музыканту без репетиций? К тому же мы ведь еще не знаем характеры остальных здешних обитателей.

– И все же громкоголосый певец и капризная актриса – едва ли подходящая компания для спокойного летнего отдыха молодой четы.

– Ах, граф, оставьте этот снобизм! Ваш титул еще не позволяет вам смотреть на всех свысока…

Увы, Лидия была права.

Быть представителем известного байстрюкского рода – честь, поверьте, довольно сомнительная. И хотя меня вполне благосклонно принимают в дворянском обществе и деликатно опускают глаза, делясь очередным светским анекдотом о каком-нибудь представителе рода графов Шереметевых, я всегда остро переживал традиционную для подобных случаев усеченность своей собственной фамилии. Побочный отпрыск известного знатного рода, потомок байстрюка, незаконнорожденного…

Справедливости ради замечу, что в отношении моего предка породивший его граф Шереметев был весьма благорасположен. Правда, матери, даме высшего света, ее незаконнорожденный сын, мой дед, никогда не был представлен, и потому имя ее так и осталось для всех нас, потомков, неизвестным. Однако воспитание, титул и очень достойное содержание этой боковой ветви своего рода старый граф Шереметев все же обеспечил. Поэтому ни дед мой, ни мои родители каких-то затруднений в своей жизни не испытывали, но и богатств особых не нажили. Когда пришла моя пора вступать во взрослую жизнь, мне пришлось учиться сокращать излишние траты в довольно большом хозяйстве и упрямо сводить концы с концами.

Женитьба на Лидии стала вызовом сложившимся обстоятельствам. Мы с нею были друзьями детства, поэтому наше бракосочетание никого в обществе не удивило, но и достатка нам не принесло: род Вигуржинских тоже заметно обеднел в последние десятилетия. Отец Лидии, как и я, был занят поддержанием внешне благополучного образа своей фамилии, но достигал он этого, закладывая и перезакладывая имение, городскую усадьбу и прочее имущество, опутывая семейство клубком неисполнимых обязательств, грабительских процентов и за бесценок проданных векселей на кругленькие суммы.

И все же женитьба казалась нам с Лидией счастливейшим изменением нашей жизни. Моя жена отличалась веселым нравом, была непритязательной, всегда готовой поддержать меня, да и любого, кому понадобилась бы ее помощь. Она не требовала ни дорогостоящих приемов, ни роскошных подарков, ни ложи в театре, сама предложила поправить наши дела переездом в эту скромную усадьбу и была готова на тихую сельскую жизнь подмосковных дачников. За это я ее и ценил. Впрочем, нет. Я просто ее любил. Любил смотреть, как она сидит у окна и вышивает, любовался найденными засушенными цветами, которыми она закладывала страницы с понравившимися ей стихотворениями в томиках Алексея Николаевича Апухтина или Афанасия Афанасьевича Фета, любил смотреть, как она примеряет у модистки шляпки, прежде чем попросить меня купить ей одну из них. Она была чрезвычайно мила и добра, и мне не нужно было ничего более…

В передней с уже дымящимся самоваром в руках нас встретил седобородый, но еще статный и крепкий старик пятидесяти лет в длинной алой ливрее. Захар Афанасьевич был нашим единственным слугой и поваром, приехавшим с нами на дачу. Я знал его столько, сколько помнил самого себя: он воспитывал меня с самого младенчества. Его жена Марфа была моей кормилицей. Их сын умер сразу после рождения, отец принял Марфу и Захара в свой дом в качестве кормилицы и дядьки-камердинера, и они одарили меня лаской и вниманием, каких не всегда могут дать даже самые родные люди. Лет десять назад нянюшка Марфа отошла в мир иной, в один год с моим родителем, и Захар Афанасьевич, хотя сам несказанно скорбел о безутешной потере, приложил все силы на устройство моей еще толком не устоявшейся, молодой и нерадивой жизни. Именно его я должен был благодарить, что окончательно не растранжирил и без того скудное наследство в первый же год после его получения. Он крепко вел хозяйство, да и все мои дела в придачу.

Захар Афанасьевич прекрасно управился со сбором наших московских пожитков и сейчас так же деловито занимался обустройством на новом месте. Жену мою он ни о чем не спрашивал: Лидия полностью доверяла ему и никогда не перечила, ибо мои вкусы и привычки он знал лучше меня самого. Поэтому за завершение переезда я был спокоен и, войдя в дом и оставив жену хлопотать над утренним чаем, поднялся наверх, где в мезонине теперь располагался мой кабинет.

Сев за большой дубовый стол, я с наслаждением ощутил под ладонями теплое дерево. Бьющий из окна свет заливал комнату, но темная мебель все равно придавала ей какую-то загадочную мрачность. Это вдохновляло. На столе уже красовался мой любимый письменный прибор – две серебряные чернильницы на малахитовом ложе, – увенчанный посередине изящным изваянием – головкой прелестной девушки. Протянув руку, я взял из ящичка сбоку от прибора белоснежный лист бумаги и положил его перед собой.

Готовый окунуться в сплетения слов, еще не зная ни сюжета, ни формы, ни жанра того, что хотел бы записать на этой бумаге, я откинул крышку чернильницы, ухватил поудобнее серебряную ручку пера и обмакнул его стальной кончик в чернила.

Глава II


Несмотря на некоторое любопытство, я не особенно стремился на вечер к Зориным. Здешняя публика мало интересовала меня: я приехал для уединения, и мне претило сразу же погружаться в водоворот знакомств, пустой болтовни и грубых дачных развлечений, к коим я относил неизменные в таких случаях карты и пьянство. Поэтому, поднявшись после вечернего чая в кабинет и снова устроившись в старом кресле, обтянутом потертым желтым бархатом, я сделал вид, что опять собираюсь писать: разложил листы бумаги, проверил перья и чернильницу, которую следовало бы основательно почистить, ибо мелкие мошки уже успели облюбовать ее, – к сожалению, я оставил серебряную крышечку небрежно открытою.

В эту минуту в кабинет заглянула жена.

– Ты так и не расстался с этим антиквариатом? – улыбнулась она, указывая на мой домашний сюртук. – А я-то думала, что это ты должен мучительно долго ждать, пока все детали моего туалета будут в идеальном порядке!

Я поморщился:

– Как-то я не тороплюсь к нашим новым знакомцам…

Закутанная в тонкую лиловую шаль Лидия, приблизившись, вспорхнула на подлокотник моего кресла и заглянула в лежавший передо мной чистый лист.

– Ну что же, по крайней мере приливом вдохновения ты свое отсутствие не оправдаешь. – Она обхватила меня за шею и поцеловала в щеку. – Лёка, у тебя есть четверть часа!

– Лидинька, зачем же мы приехали сюда из Москвы? Чтобы снова тратить время на бестолковые посиделки у совершенно незнакомых людей?

– А зачем же ты тогда принял их приглашение? – улыбнулась мне в ответ жена.

Сбросив шаль, она вскочила и принялась кружиться по комнате, показывая мне свой наряд и не забывая краем глаза любоваться на собственное отражение в зеркале, висевшем на стене у входа.

– Ну же, что скажешь?

– Ты прекрасна, как и всегда, – ответил я. – Только откуда эти странные сочетания цветов?

И вправду, Лидинькино платье было из какой-то тонкой, сиреневой, почти насквозь просвечивающей ткани, нижняя же юбка и лиф были из плотного бархата малахитового цвета. Воздушные воланы рукавов подчеркивали тонкую талию, перевязанную темно-лиловым поясом.

– Что ты, – возразила Лидия, – нынче в Москве это последний крик моды. Разве ты не помнишь актрису Надежду Забелу-Врубель в Мамонтовской опере? Ну вспомни, мы видели ее в «Царской невесте»[4] в прошлом году! Правда, очень мистические оттенки?

– Да, очень красиво, – с сомнением в голосе отозвался я, – хоть и непривычно, что нижние юбки просвечивают сквозь верхние…

– Зато как играют цвета! Нет, ты решительно ничего не понимаешь! Между прочим, эскизы платьев Забелы делает ее муж.

– Врубель?[5] Неудивительно: он на хорошем счету у Мамонтова[6], почему бы ему не придумывать костюмы для его труппы?.. Или ты намекаешь, что согласишься носить то, что нарисую я? – Поднявшись, я подошел к Лидии и обнял ее за талию.

В зеркальном отражении мелькнул ее смешливый взгляд.

– Хороша бы я была, ничего не скажешь! Под стать твоей древней архитектуре. – И она принялась стягивать с меня мой домашний сюртук. – И накладной воротничок я тебе тоже подберу – тот, элегантный, из тонкого хлопка, в английском стиле, помнишь? Из тех, что я тебе заказывала весной.

– Оставь! Это смешно! Ты думаешь, гости там будут исключительно в бархатных фраках?

– Откуда ты знаешь местное общество? А Зорин – он же и вовсе почти легенда! Это тебе не какой-нибудь мещанин, что привычно спешит из конторы на дачу – к своему скучному семейству! Нам очень повезло со столь необычным соседством!

Я придерживался другого мнения, но спорить о Зорине больше не собирался. Расцеловав Лидию в нежную шею, я заставил себя выполнить ее просьбу и все-таки привел себя в надлежащий вид. Приближающийся вечер пугал меня скукой, неловкостью и пустопорожними разговорами. Но отказываться от первого приглашения не позволяло воспитание и трезвый расчет: с соседями следовало наладить отношения.

Через полчаса мы спустились с крыльца, миновали тенистую аллею, вышли за ворота и направились пешком по протертой в две колеи пыльной дороге в сторону дома Зориных.

Конечно, мы могли бы сократить наш путь втрое, пройдя по садовой дорожке через уже знакомую нам калитку, но в нынешних обстоятельствах сделать это было как-то неловко. Да и вечерняя прохлада располагала к неспешным прогулкам. Клонящееся к горизонту солнце освещало золотые облака, и ласточки, взвиваясь и ловя на лету мух и комаров, пронзали над нами небо своими тонкими стремительными телами.

В первые минуты крахмальный воротничок не давал мне до конца ощутить всю прелесть нашей прогулки, но запахи трав приятно щекотали ноздри, а выбившийся из прически локон Лидии так маняще развевался на ветру, что мне хотелось, забыв обо всем, любоваться на него бесконечно. В душе нарастало чувство благодарности Богу, судьбе, жене и вообще всему сущему. Кому-то для этого потребен храм, кто-то, верно, испытывает что-то подобное, поднимаясь на высокую гору и видя расстилающийся внизу бескрайний океан. Мне же было достаточно чувствовать кожей летнее тепло, видеть любимую женщину, голубые колокольчики в траве по краям пустой сельской дороги, освещенной косым солнечным светом, да внезапный нырок ласточки, которая не побоялась пролететь на расстоянии сажени от моего плеча в погоне за толстым обреченным шмелем…

Наконец мы подошли к воротам усадьбы Зориных и остановились. На одном из беленых воротных столбов была прикручена медная львиная голова с зажатым в пасти небольшим колоколом. Рдяная колокольная юбка, начищенная так, что в ней, как в зеркале, можно было рассматривать свое отражение, огнем горела на вечернем солнце.

Решетчатые створки ворот были распахнуты, но Лидия не удержалась и, состроив очаровательную озорную гримаску, дернула веревку, привязанную к колокольному языку. Колокол надтреснуто звякнул. Сделав несколько шагов по заросшей аллее в направлении господского дома, мы увидели спешившего к нам лакея. Он был в новенькой, с иголочки, ливрее, выделяясь на фоне окружавшего его пейзажа.

– Милости просим, господа! Сюда, прошу вас… – Слуга с поклоном приветствовал нас с Лидией. – Добро пожаловать в усадьбу!

Усадьбой лакей называл просторный белый каменный дворянский дом, который мы уже видели утром, но с другой стороны и издалека. Теперь же хорошо различимые вблизи ветхие серые наличники с облупившейся краской, позеленевшие металлические ручки дверей и вялые цветки герани в старых горшках за стеклами окон свидетельствовали о том, что усадьба в довольно запущенном состоянии, хотя едва ли этому строению было более трех десятков лет. Видимо, прежние хозяева продали все имение за ненадобностью или ради погашения долгов, а новый владелец, скорее всего из купцов, поделил его заборами на участки, наскоро выстроил на них двухэтажные особнячки, сдаваемые под дачи, в одном из которых и обосновались на лето мы с Лидией. Строили их по модным и, видимо, дорогим архитектурными проектам, но явно не для себя: не было в них той солидности, которая присуща родовым имениям, передающимся из поколения в поколение. Дорогие и красивые дачи напрокат, не более… Только в центре жалкого огрызка старого парка, напоминая о лучших временах старинной фамилии, еще высился кажущийся безнадзорным большой дворянский дом, который ради купеческой прибыли теперь был продан именитому покупателю.

Чуть в стороне от крыльца, рядом с цветущей калиной, стояли столы: темный деревянный, который, скорее всего, оставался тут, в тени куста, всегда, не покидая своего поста даже зимой, и два небольших плетеных столика немного поодаль, на солнце, в окружении таких же плетеных кресел. На одном располагались разновеликие бутылки: их было так много и содержимое их столь насыщенно светилось разными оттенками, что я невольно провел языком по пересохшему небу. Что ж, в сельской местности даже в напитках есть своя прелесть! Это не шипящее на языке, бьющее в нос и перехватывающее горло шампанское, способное поставить вас в неудобное положение перед сотрапезниками! Темные тягучие наливки или терпкие рябиновые и ежевичные настойки вполне могут возбудить аппетит даже у самых взыскательных натур! А какие квасы: мятный, сахарный, лимонный с изюмом! На втором же столике стояла ваза с фруктами и блюда с пирожными и миндальным печеньем, вокруг уже кружило несколько сонных тяжелых пчел.

– Добрый вечер, ваше сиятельство, – услышал я мягкий приветливый тенор. – Очень рад, очень рад!

Недалеко от нас в ветвях низкорослой крепкой яблони я увидел со скрипом покачивающийся гамак, из которого спешно выкарабкивался Климент Зорин. Я натужно улыбнулся. Одержав верх в противоборстве с гамаком, Зорин наконец подошел к нам и рукой, обтянутой белоснежной лайковой перчаткой, приподнял над головой свой цилиндр. Одет он был в концертный бархатный фрак с длинными фалдами и сильно завышенной талией.

Это несколько смутило нас с Лидией.

– Любовь Павловна попросила исполнить для гостей, – сказал Зорин, заметив наши удивленные взгляды, – что-нибудь приличное, и мне пришла в голову мысль поработать над сценическим костюмом. Незамысловато, но эффектно, не правда ли? – И Климент с поклоном поцеловал протянутую ему Лидией руку. – Графиня, позвольте мне выразить восхищение изысканностью вашего наряда!

Тонкие нервные губы Зорина подрагивали, и было неясно, усмехается он или просто смущенно улыбается. Да и глаза его напоминали моего спаниеля Джека, который жил в нашем доме, когда я был ребенком. Пес всегда так выразительно смотрел на любого, переступавшего наш порог, что нередко после маялся животом от той горы лакомств, которую ему удавалось выпросить…

«Обладателю таких глаз чрезвычайно везет, – почему-то подумал я, глядя на покрасневшую от удовольствия Лидию. – Им доверяют абсолютно и безоговорочно…»

Зорин указал рукой на стол с наливками:

– Не желаете выкушать чего-нибудь, ваше сиятельство? У нас все здесь по-простому…

– Если так, Климент Васильевич, – с усмешкой прервал я его, – это ваше обращение излишне. Предлагаю обходиться без титулов.

– Вот и замечательно, – отозвался Зорин, – тем более ни я, ни кто-либо в округе таковых не носит. Двадцатый век на дворе!

– Мы сегодня у вас первые гости? – улыбнулась Лидия.

– Четверть часа тому назад приехал купец первой гильдии Курепов с супругой, – ответил Климент, – и Любовь Павловна увела их смотреть наши оливы. Курепова захотела устроить у себя что-то подобное и теперь интересуется сортом. Ведь все-таки здесь не Италия!

Мы с Лидией взяли из рук Зорина по бокалу с малиновой настойкой.

– Да, я видел пару этих деревьев и на своей земле. Они прекрасно себя чувствуют, хотя явно давно заброшены. Интересно, как все тут выглядело лет двадцать-тридцать назад? – Я представил просторный ухоженный сад в английском стиле, с продуманным рельефом, дорожками, чистыми прудами, миниатюрными водопадами и гротами, еще не обезображенный разделяющими поместье оградами, калитками и домами, втиснутыми на освобожденные от старых благородных деревьев пятачки.

– Вы не думали нанять садовника? – спросила Лидия, оглядывая сад.

– Садовника? – поморщился Климент. – У нас пара лакеев и кухарка, и то мы приглашаем их лишь по мере надобности. А то слишком суетно становится в доме!

– Мы можем порекомендовать вам своего садовника, – продолжила назидательным тоном Лидия. – Он довольно быстро привел все в порядок еще до нашего приезда. Теперь можно наслаждаться запахом жасминовых цветов, не боясь свалиться в крапиву…

– А мне, знаете ли, нравится наслаждаться не только жасмином, – обезоруживающе рассмеялся в ответ Зорин. – Вот тут, на углу дома, как раз отличные заросли крапивы, и когда солнце припекает, запах не менее отчетлив: этакая смесь железа и запекшейся крови. И листья, кажущиеся бархатными… Этим темным изумрудным оттенком тоже вполне можно любоваться!

– Вы мастерски умеете находить удовольствие во всем, что есть вокруг вас, – восхитилась Лидия.

– Только в том, в чем хочу, – отчеканил Климент. – Мне неинтересны вкусы других: слишком много навязчивости. – Он потянул носом воздух. – Тот же жасмин приторно-сладок! Занесите его в комнату, и через четверть часа у вас голова будет раскалываться от боли. А сад… Я не привык ни к туберозам, ни к этим, прости господи, северным оливам. В моем детстве пруд с высокими зарослями камышей и рогоза – вот самое уютное и живописное место! И ивы… Здесь невдалеке есть похожий! С маленькой прелестной купальней на берегу… Мой отец никогда бы не полез в крапиву вытаскивать меня, сорванца, из такого убежища! Нет, садовник наведет здесь только уныние. Даже если это уныние будет изящным.

Лидия поджала губы и посмотрела за ограду, где светились пушистыми тонкими лепестками белые туберозы. Теперь, кажется, и ей уже не казалась достойной работа нашего садовника.

– И вправду, милые дамы, оливы здесь восхитительные, – послышался у нас за спинами густой низкий голос.

Мы втроем обернулись. Голос принадлежал бородатому купцу – плотному и широкоплечему. Он поддерживал под руки двух своих спутниц: уже знакомую нам Любовь Павловну Зорину и высокую дородную женщину в кремовом платье и кружевной шали. Купцу на вид было лет сорок пять. Накрахмаленная рубашка с трудом застегивалась на его груди, а из кармана жилета, надетого под лиловый сюртук, свисали тяжелые звенья золотой цепочки карманных часов.

Зорина поспешила познакомить нас:

– Граф, позвольте представить вам Порфирия Антоновича Курепова и его супругу, Алевтину Пахомовну! Лучшие люди нашего уезда!

– Ну уж, матушка, не переусердствуйте, – шутя осадил ее Курепов и кивнул нам с Лидией. – Я только что узнал о вашем приезде, граф. Этим летом у нас тут не дачи, а просто какие-то Карловы Вары! Целый сонм именитых гостей! Как вам наши места?

– После города – очень тихо и спокойно, – проговорил я.

– А вот по этому поводу не стоит особо обольщаться, – несколько бесцеремонно рассмеялся купец. – В этом году здесь бурлит жизнь и иногда бывает весьма шумно. Вот давеча…

– Ну что вы, Порфирий Антонович, почтенному графу нелицеприятности всякие начинаете сразу рассказывать, – обронила его жена; отстранив мужа, она потянулась к столику с фруктами и принялась наполнять тонкое фарфоровое блюдечко крупными ягодами клубники. – Здесь, ваше сиятельство, в прошлые годы было чрезвычайно скучно: карты, заезжие офицерики, несколько скандальных адюльтеров… Все это навевало лишь уныние. Нынче же все изменилось: появление Климента Васильевича и Любови Павловны сделало это место раем для людей достойных, утонченных. А когда пошли слухи, что вы приедете в этот чудеснейший дом по соседству… Думаю, в следующем году цены на дома тут взлетят неимоверно. – Купчиха откусила ровными белыми зубами половину крупной ягоды, и воздух наполнился сладким клубничным ароматом.

Зорин поднес бокал Курепову, тот с удовольствием пригубил темную рубиновую жидкость.

– Да, – причмокнул купец, – я не прогадал, когда приобрел за сущие гроши усадебку и несколько десятин по соседству. Хотя вот это поместье, – он кивнул на дом Зорина, – мне и не досталось. Наш любезный хозяин наповал перебил мою ставку на торгах.

– И поделом вам, – хихикнул Зорин и подмигнул нам с Лидией.

– Вы, Климент Васильевич, уже успели здесь пожить, освоиться, – прищурился Курепов, – оценить, что тут да как. Может, теперь все же передумаете?

– Исключено! – мотнул головой певец.

– Отсюда же и до города далеко добираться…

– Вовсе нет! На автомобиле всего часа полтора.

– А-а-а, я и забыл про эту вашу адскую машину!

– Ваше степенство! – Климент поднял палец. – За такими механизмами, как мой Benz Phaeton, само будущее! Ведь почти двадцать верст в час!

– Ай, смрадная таратайка, одно слово! Но все же, – продолжил уговоры купец, – тут скучновато, наверное, вам с супругой, и удобств немного. Не хотите уступить мне поместьице?

– Мне и самому здесь очень нравится! Я умышленно забрался подальше от Петербурга, Москвы и тамошней полусумасшедшей публики! Да и зачем вам мое секретное гнездышко? Тут я хоть ненадолго могу спрятаться от этого ненормального мира!

– Репутация, Климент Васильевич, весомость. О человеке судят по платью и дому. А уважение укрепляет положение. Уж я бы отстроился тут!

– Только через мой труп. – Зорин с ухмылкой поводил пальцем перед носом купца. – Довольно будет ваших усадеб в Москве, Коломне, Ярославле и Костроме. У вас к тому же и тут дом имеется!

– Ну, голубчик, через труп так через труп, тут уж как изволите. – Курепов расплылся в улыбке, показав всем присутствующим крепкие крупные зубы. – Впрочем, верно! Ваше сиятельство, – он повернулся ко мне, – мы с супругой живем в двух верстах отсюда, за селом. Наш дом там всякий знает – мимо не проедете! Так заезжайте в любое время потрапезничать да в картишки перекинуться!

– Благодарю… – протянул я.

– Вы ведь играете в вист или в фараон[7]?

– Увы, я немного понимаю в картах.

Курепов недовольно поджал губы:

– Ай, как скверно!.. Ну да ладно! Вот из Климента Васильевича тоже игрок так себе, но порой и он нам компанию составляет. Что ж, тогда, как и обычно, надежда только на уважаемого Ивана Семеновича!

– На кого? – переспросил я.

– На полковника Гришанова, – пояснил купец. – Вы еще не знакомы с ним?

– Не имел чести, – снова расстроил я Курепова.

– О, это интереснейший человек, – вмешалась в нашу беседу Зорина. – Ему немало лет, но он разом отважен, решителен, рассудителен и почти по-юношески страстен, когда дело касается того, что ему дорого! Он должен быть у нас сегодня и, видимо, появится, как всегда, по-военному точно, ровно в семь вечера…

Действительно, ровно в семь в просторной зале большого дома четы Зориных, куда перешла вся наша компания, появился невысокий пожилой мужчина в зеленом мундире – полковник в отставке Иван Семенович Гришанов. Несмотря на рост и возраст – ему на вид было около шестидесяти пяти лет, – он был крепок и осанист; особую примечательность его лицу добавляли пышные и пушистые седые усы.

Почти сразу за ним в залу вошел грузинский дворянчик в черном щегольском костюме-тройке. Он был молод – вряд ли более восемнадцати лет, невысок, худощав, темноволос и усат, с большими карими глазами и характерным профилем, присущим уроженцам Кавказских гор. В руках он нес кучу перевязанных атласными лентами свертков со сластями.

Увидев нас с Лидией, молодой человек приблизился и щелкнул каблуком.

– Князь Гугунава, – представил его нам полковник Гришанов.

– Гостинцы для ваших восхитительных спутниц, – пояснил князь густым голосом с хорошо различимым грузинским акцентом.

Он принялся было собственноручно одарять заулыбавшихся и зардевшихся дам, но вдруг, сделав неверный шаг, задел плечом Зорина, в эту секунду увлеченно разглядывавшего через узкое горлышко бутылки ее дно. От столкновения пирамида свертков в руках князя закачалась. Полковник Гришанов, держа в правой руке бокал коньяка, попытался левой спасти положение, но замешкался, и гора подарков посыпалась на пол. От удара о натертый воском паркет один из свертков лопнул, и из него во все стороны, как крупные водяные капли, брызнули округлые голубые драже монпансье.

bannerbanner