
Полная версия:
Ноктюрн на крови

Виктория Журавлева, Сергей Журавлев
Ноктюрн на крови
© Виктория и Сергей Журавлевы, 2026
© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2026
Пролог

Париж – прекрасное место для побега от самых тяжелых мыслей. Удивительно, но в этом шумном многолюдном городе можно жить вполне спокойной жизнью, что для меня теперь особенно важно, учитывая мои изрядно расшатанные нервы.
Кстати сказать, сейчас дело обстоит гораздо лучше, нежели еще год тому назад. Благодарить за это стоит доктора Анри Манье, довольно известного в кругах ценителей интроспекции[1]. Он очень заинтересовался моим случаем, и его лечение оказалось весьма эффективным, хотя и довольно простым: утром при пробуждении надлежало сесть за стол, взять бумагу, ручку, чернила – и писать. Писать о том, что тревожит, о чем мучительно и безостановочно размышляешь весь день. Измарав ежеутренние пять-шесть страниц, я спускаюсь к завтраку в ближайшую премилую ресторацию вымотанным и душевно опустошенным, но обычно уже к полудню чувствую себя вполне сносно, а порой так даже превосходно. Увы, к вечеру призраки прошлого вновь начинают кружить надо мной, и, забираясь под одеяло, я с нетерпением жду очередного утра, чтобы снова излить на бумагу то, что еще не написано, не высказано и не преодолено…
Исчерканные листы с каждым днем все плотнее заполняют собой неумолимо толстеющую синюю картонную папку с завязками. Я держу ее в запертом на ключ ящике старого дубового стола, в моей тесной комнате за дверью, затерянной в глубине полутемного коридора под самой крышей гостиницы, – подальше от чужих бесцеремонных глаз. Нет, время постороннего читателя еще не пришло… Грешен, иногда я с сомнением раздумываю, хватит ли у меня самого сил, чтобы перечитать все эти страницы с начала и до конца, всколыхнув в памяти те печальные события, которые в конечном итоге и привели меня сюда.
Париж, улица Сент-Оноре,
октябрь 1905 года
Часть первая
Глава I

Вечерний августовский воздух, наполненный ароматами хвои, полыни, тубероз и сигарного дыма, прорезал истошный женский крик.
Еще минуту назад на террасе белеющего в сумерках двухэтажного дома и в окружающем его старом саду слышался струнный квартет, звенели голоса гостей; услужливые официанты в накрахмаленных манишках, жилетах и черных сюртуках сновали с подносами среди дам в длинных пышных платьях и кавалеров в чинных фраках и мундирах; хлопали пробками пузатые бутылки, и шампанское с шипением наполняло высокие хрустальные бокалы; свистели и трещали шутихи, а бенгальские огни сверкали на тонких спицах, рассыпая вокруг снопы золотистых искр.
Теперь же все смешалось. Восторженная праздничная кутерьма разом оцепенела: после фальшивого глиссандо смолкла скрипка, прервали разговоры благодушные гости, замерли вальсирующие пары, остолбенели официанты, и только догорающие потешные свечи чуть поодаль еще фыркали огнем и серным дымом в обрушившейся на маленькую усадьбу вязкой тишине.
Крик повторился, но теперь он был немного тише.
– Клянусь Богом, это у Зориных! – среди сбившихся в кучу гостей раздался возглас седоусого осанистого полковника в изумрудном военном кителе.
Несколько человек, схватив кто свечу, кто керосиновую лампу, что было духу бросились через сад. Звук и вправду доносился из большого дома с колоннами по соседству, за деревьями и невысокой оградой. Распахнув калитку, устроенную в изгороди, мужчины ринулись в парк, окружавший усадьбу. Будто средневековые воины, пытающиеся взять штурмом нависающую над ними неприступную крепость с темными бойницами и зубчатыми парапетами, они взбежали по ступеням крыльца на террасу и замерли между колонн у входа в особняк.
В двери застучали кулаки, но пустой дом хранил молчание.
– Да тут не заперто! – воскликнул один из «наступающих», дернув на себя медную дверную ручку.
Передняя дома, а затем и вся усадьба наполнилась огнями. В тягучем янтарном пламени ламп и свечей показались комнаты с пухлыми приземистыми диванчиками и картинами в золоченых рамах на стенах, за ними – просторная зала с башенкой напольных часов в углу и лакированным черным роялем, исчезающая во тьме лестница, ведущая на второй этаж, узкий сумрачный коридор по пути в кабинет…
– Сюда, господа! Скорее сюда! – послышался голос одного из мужчин.
Все ринулись наверх, на зов, но на пороге кабинета, у растворенной двери, застыли на месте.
Тусклый колеблющийся свет озарил тяжелый резной стол, на нем – недопитую бутылку коньяка и исчерканные листы нотной бумаги. В углу – черное бархатное кресло с высокими подлокотниками и глубоким подголовником, на кушетке – небрежно брошенная изящная семиструнная гитара с голубым бантом. С полок этажерки из мореного дуба к непрошеным гостям тянулись медные руки индийских божков, свисали набитые соломой и паклей чучела змей со стеклянными немигающими глазами, мутно поблескивали боками широкие банки с заспиртованными в них диковинными ящерицами и лягушками. На стенах комнаты висели круглые восточные щиты, изогнутые сабли и тяжелые алебарды, а из темного угла бездонными глазницами покатого шлема на нарушителей тишины взирал рыцарь-меченосец в полном германском рифленом доспехе.
Однако всеобщее внимание сейчас привлекло отнюдь не убранство кабинета: у стены, обхватив голову руками и чуть раскачиваясь из стороны в сторону, в беспамятстве стояла молодая женщина лет двадцати в кремовом бальном платье и перчатках. Чуть поодаль от нее в луже крови распластался одетый в черное человек с обезображенным лицом. Под его рукой лежало начищенное до блеска ружье с вороненым стволом и бурым ореховым прикладом.
Перед застывшими на пороге мужчинами тут же выросла крепкая фигура седого полковника.
– Назад, господа! Ни шагу далее, – остановил он вошедших выставленной вперед ладонью. – Теперь до приезда полиции здесь ничего нельзя касаться! Граф, уведите даму вниз! Бог мой, какой чудовищный конец… Несчастный молодой человек!..
Судебный следователь вызвал меня первым.
Полицейские уже оцепили дом и, несмотря на ночную темень на дворе, детально изучали место происшествия. Моих гостей отпускать было не велено, да они и сами, даже не случись подобного распоряжения, едва ли покинули бы мою усадьбу в такой обстановке. Именитый сосед, кабинет в крови, крик в ночи, приказы полицейских – все это разом пугало и будоражило их воображение, поэтому гости оживленно перешептывались внизу. И только я, теребя пуговицу фрака из английского сукна, понимал, что началось что-то необъяснимое, разрушительное и очень страшное: меня будто подхватило волной и быстро уносит от берега в самое нутро темного безжалостного моря.
Я сам предложил свой кабинет для проведения опроса, но сейчас почувствовал себя в нем совершенно чужим. Грузный усатый помощник следователя в черном мундире с серебряными пуговицами и плоской круглой шапке с кокардой разложил на моем столе свои бумаги, бесцеремонно сдвинув мой письменный прибор на самый край. Захар Афанасьевич, наш пожилой слуга, поднес секретарю стакан с чаем. Тот кивнул, рассеянно помешал в стакане ложкой, расплескав чай, и сделал глоток, а я в каком-то оцепенении, без единой мысли в голове глядел на круглый влажный отпечаток на лакированном дереве.
Худощавый следователь, одетый в такой же мундир, как и его подчиненный, стоял у окна, обращенного в сторону дома Зориных, и смотрел в темноту. Немного помедлив, он стянул с головы фуражку с зеленым околышем, кашлянул и повернулся.
– Какое необычное окончание воскресного вечера, не правда ли, ваше сиятельство? – с желчью в голосе заметил следователь, взглянув на меня.
Я не ответил. Столбом стоя на месте, я чувствовал, как мигрень будто огромными тисками сдавливает мою голову.
– Вы, ваше сиятельство, Алексей Петрович Реметьев, родственник графов Шереметевых, не так ли? – снова заговорил следователь, покручивая тонкий ус и глядя, как секретарь записывает мое имя вверху листа.
Чай для дознавателя стоял здесь же, на подносе, на моем столе, но тот и не взглянул на угощение. Я кивнул. Он нахмурил густые брови и вздохнул.
– Да, такие дела легкими не бывают…
Я не успел понять, сказал ли он это мне или себе, как следователь продолжил:
– Моя фамилия Разумовский. А вы, я так понимаю, сосед погибшего?
Я снова кивнул.
– Давно ли вы его знаете? – уточнил следователь.
– Пару месяцев, – выговорил я наконец, не узнав собственного голоса. – Мы ведь… Мы ведь приехали сюда только в начале лета…
– Имели ли вы знакомство с другими соседями? – перебил меня Разумовский.
– Тут все обычно друг с другом накоротке, – пожал я плечами.
– Значит, вы были близки с погибшим?
– Не особенно.
– Он был на вашем сегодняшнем торжестве?
– Нет, не был.
– Почему же? – удивился он.
Помедлив, я проговорил:
– Потому что я его не приглашал. Ни его, ни его жену…
Следователь искоса взглянул на меня:
– Расскажите нам, пожалуйста, побольше о вашей жизни здесь и о вашем соседе…
* * *Мы с женой приехали из Москвы на Клязьму в самом начале лета 1902 года. Сезон еще только начался, но большая часть дач уже оказалась снятой: проведя осень, зиму и весну в духоте своих небольших городских особняков или арендованных апартаментов в доходных домах на Тверской, Пречистенке или в Замоскворечье, зажиточные семейства жаждали теперь вольготного загородного отдыха. И все же, несмотря на некоторые затруднения, нам удалось выбрать себе премилый, уютный и довольно просторный двухэтажный дом посреди старого, несколько запущенного сада.
Примечательно, что сад этот заинтересовал мою очаровательную жену даже более, чем сам дом. Едва успев спрыгнуть с подножки открытого экипажа, который привез нас в усадьбу, моя молодая супруга принялась порхать от кустов жасмина к еще не распустившимся розам и обратно, радуясь, как ребенок.
– Подумай только, Лёка, – приговаривала она, с наслаждением вдыхая аромат бело-золотистых цветов на только что сорванной ею тоненькой веточке жасмина, – мы сможем устроить роскошный праздник, и притом с самыми ничтожными затратами! Ах, здесь столько розовых кустов! Они отменно украсят дом! Сад в августе, я уверена, будет чрезвычайно живописен! Мы раскинем несколько шатров от солнца или непогоды – тут вполне достаточно места для этого – и сможем пригласить сюда всех, кого пожелаем…
– Лидинька, – улыбнулся я в ответ, расстегивая тугую пуговицу сюртука, – дорогая, я рассчитываю на твое благоразумие! Понимаю, первая годовщина со дня свадьбы – дело для тебя важное и очень романтичное, но зачем же такой размах?
– Ах, тебе бы все шутить, Лёка-лежебока! – Лидия ласково провела пальцами по моей гладко выбритой щеке и с озорством показала язык. – Разве ты еще не убедился в том, что я сама рассудительность? Заметь, ведь это была моя мысль – переехать сюда, а наш дом сдать внаймы! Так будет проще и с процентами по закладным расквитаться, и к торжеству подготовиться. Ведь нас едва ли кто-то поймет, если мы просто возьмем и откажемся от празднества! А здесь все будет мило и естественно, a la naturelle[2]. Да мы и сами преобразимся на лоне природы. Твои русые волосы выгорят под солнцем добела, как у настоящего крестьянина, а я стану распугивать светских модниц своим медным сельским загаром.
Если бы еще год назад кто-то сказал мне, что в этой тоненькой белокурой девятнадцатилетней девушке в бежевом кружевном платье и кокетливо сдвинутой набок шляпке скрывается великий эконом, счетовод и хозяйственник, я бы ни за что не поверил. Однако недолгое время нашей совместной жизни показало, что окончательный крах моих предпринимательских начинаний не может сломить дух этого юного и хрупкого, но, как обнаружилось, очень упрямого создания.
Увы, редакция созданного мною общественно-политического журнала просуществовала всего четыре месяца, расплатиться же с долгами я рассчитывал теперь лет эдак за пять-шесть. Между тем именно Лидия сумела привести наше расшатанное хозяйство, из которого после свадьбы принялись утекать немалые деньги, в относительный порядок: мой особняк в Зачатьевском переулке был заложен и сдан внаем некой состоятельной купеческой семье, а дача на реке Клязьме стала отличным решением для того, чтобы провести вступившее в свои законные права лето с удовольствием и пользой.
«Наконец-то ты сможешь отдохнуть и найти себе какое-то другое занятие! Написать, к примеру, свой роман», – приговаривала Лидинька, помогая мне готовить к переезду рабочие бумаги.
Свой роман… Я давно уже хотел написать книгу. Книгу о любви, о чистой, искренней любви со счастливым концом – о том, чего мне так не хватало до женитьбы на Лидии и что сейчас переполняло мою душу. Нет-нет, у меня и в мыслях не было в свои двадцать три года от роду пытаться переплюнуть великих мастеров прозы прошлого и сегодняшнего дня – велеречивых, многословных и назидательных! И все же мне было приятно слышать от жены подобные слова: чувствовать себя натурой творческой, ищущей неподдельной красоты и истины куда приятнее, чем по глупости разорившимся издателем никому не нужного журнала…
По нашему саду, подсвеченному косыми теплыми лучами утреннего солнца, во все концы разбегались узкие дорожки, у ворот высилась старая раскидистая сосна, источая по всей округе смолистый аромат, а чуть поодаль, среди зарослей, в которых заливался трелью невидимый мне соловей, на небольшом, вероятно, вручную насыпанном холмике белела уютная беседка.
Я снял черный цилиндр, вдохнул медово-пряный воздух полной грудью и подумал: «Если только лето не выдастся слишком дождливым, надо будет непременно поставить в этой беседке столик и работать прямо здесь, в уюте и спокойствии! Впервые за долгие годы! Пусть тут не будет городской суеты, извечной спешки, срочности, совершенно лишних и навязчивых гостей, никому не нужных приемов, пустопорожних разговоров, двусмысленных шуточек, гнусных намеков, колкостей, завуалированных под любезность… Решено! Эта дача станет необитаемым островом – для меня и моей жены…»
Оставив Лидию в саду, я вернулся к дому. У крыльца все еще стояла коляска, запряженная гнедой парой. Извозчик в синем кафтане заканчивал разгрузку нашего багажа. Последняя пара корзинок и шляпная картонка звучно плюхнулись на запыленные белые ступени деревянного крыльца.
Я снова надел цилиндр и шагнул к коляске. Извозчик, заметив меня, деловито отряхнулся и потер руки.
– Три с полтиной, барин, извольте-с. – Он стянул с головы свою плоскую шляпу с квадратной пряжкой на тулье и с поклоном протянул руку за платой. – И накинуть бы, конечно, как водится, – за труды-с… Разгрузить-с, погрузить-с…
– Три с полтиной, – ответил я, опуская руку в карман сюртука, – и я сделаю вид, что не слыхал звона разбившегося стекла, когда ты, прохвост, швырнул оземь вон ту корзинку!
Извозчик, получив деньги, покраснел, смущенно крякнул и, пробубнив что-то вроде «Много довольны вашей милостью», поспешил к своим лошадям. Судя по спешке, с которой он вскочил на козлы и, свистнув кнутом, покинул усадьбу, звон разбившегося стекла при перевозке наших вещей сам он слышал отнюдь не единожды.
Я глубоко вздохнул, потом махнул рукой, огляделся и с улыбкой взбежал на крыльцо. Однако перешагнуть порог дома не успел.
– Я пришел к тебе с приветом,Рассказать, что солнце встало,Что оно горячим светомПо листам затрепетало…– разлился вдруг в воздухе легкий и звонкий мужской голос.
Пение доносилось откуда-то сбоку, из зарослей кустов; соловей в них сначала притих, будто от неожиданности и изумления, а затем, словно возмутившись присутствием постороннего сладкоголосого соперника и стремясь во что бы то ни стало заглушить его, принялся выводить свои рулады с утроенным усердием.
На дорожке, ведущей в сад, появилась Лидия. Она с лукавым удивлением на лице поднялась по ступеням крыльца, подошла ко мне и взяла под руку. Соперничество невидимого нам певца и соловья тем временем продолжалось:
– Рассказать, что лес проснулся,Весь проснулся, веткой каждой,Каждой птицей встрепенулсяИ весенней полон жаждой…Мы с Лидинькой переглянулись. В ответ на немой вопрос в моих глазах она только пожала плечами и прыснула. Затем мы, не сговариваясь, кивнули друг другу и пошли на голос, который, будто насмехаясь над напрасными соловьиными стараниями, все продолжал свою песню.
Нам пришлось обойти дом и снова выйти к беседке. Поднявшись к ней и шагнув внутрь, мы огляделись по сторонам. Отсюда был виден соседский особняк за небольшой оградой. Больше и изящнее нашего, он казался тем не менее таким же потертым, обветшалым и неприбранным. На его крыльце стоял стройный молодой человек в черном фраке с длинными фалдами, брюках и белой сорочке.
Он пел. Это его голос мы слышали у своего дома. Я вздохнул: тишина и уединение, похоже, остались лишь в моих мечтах. Затем приобнял жену за талию, и мы продолжили слушать романс.
– Рассказать, что с той же страстью,Как вчера, пришел я снова,Что душа все так же счастьюИ тебе служить готова…– У него почему-то очень знакомое лицо, – озадаченно пробормотала себе под нос Лидия, премило прищуриваясь и пытаясь разглядеть певца получше.
– Быть может, он бывал на вечерах у Вигуржинских? – спросил я, переводя пасмурный взгляд с молодого человека на жену и обратно.
– Нет, – Лидинька покачала головой, – в доме у родителей я его не припоминаю… Но почему я его знаю? Вот чудно!
Торжественно, душевно и радостно лилась песня, и тенор со всей тщательностью довел ее до конца, даже заметив нас с женой, с удивлением и любопытством взиравших на него из беседки за оградой:
– Рассказать, что отовсюдуНа меня весельем веет,Что не знаю сам, что будуПеть – но только песня зреет[3].Наконец певец смолк. Лидинька захлопала в ладоши и шагнула на дорожку, ведущую к ограде. Опомнившись, я последовал за женой. Артист, делано изумившись нежданным слушателям, поклонился в нашу сторону, будто большому залу с театральных подмостков, а после легким шагом сбежал с крыльца и направился нам навстречу.
В ограде была устроена маленькая деревянная калитка, запертая на простую щеколду, которая крепилась с нашей стороны. Это не помешало незнакомцу: он просунул свою узкую руку с длинными пальцами между рейками и распахнул ее.
– Рад вас приветствовать, господа, – улыбнулся он. Его движения были чуть разболтанны, как обычно бывает у выпившего человека. – Вы, как я понимаю, наши новые соседи?
Перед нами стоял мужчина лет двадцати пяти – двадцати семи. Темные волосы незнакомца вились до самых плеч, спускаясь на тонкое сукно дорогого, но давно не чищенного фрака, а большие голубые глаза певца придавали его удлиненному тонкому лицу с короткой бородкой и аккуратно подстриженными усами какое-то комичное, щенячье выражение.
– Соседи, – ответил я, заметив, что Лидия украдкой изучает собеседника. – Нас привлек ваш голос… Прекрасный романс, позвольте заметить! И исполнен великолепно!
– Благодарю вас. – Незнакомец с улыбкой поклонился. – Небольшая утренняя репетиция… Надеюсь, я вас не потревожил?
– Ах, что вы! – воскликнула Лидия.
– Не беспокойтесь, – вымолвил я, покосившись на жену, и шагнул вперед, – совсем нет! Вы даже внесли дополнительную прелесть в это прекрасное утро.
– Что ж, я несказанно рад нашей встрече! – Сосед с восторгом хлопнул в ладоши, заглянув за мое плечо. – Тут, за городом, дышится свободнее, живется вольнее, тут меньше пустых условностей и оков жизни городского общества, и между людьми расстояние тоже становится короче. Поэтому позвольте не дожидаться официальных представлений и отрекомендоваться самолично: Климент Васильевич Зорин, певец. – И он снова церемонно поклонился нам.
Я услышал, как стоявшая за моей спиной Лидия едва слышно ойкнула.
– Очень приятно, – промолвил я, намереваясь представиться в ответ, но не успел: в это время на крыльце показалась стройная дама в темно-красном одеянии и в изящной соломенной шляпке с большими полями и перьями.
Опершись рукой на точеные каменные перила и оглядевшись, она несколько мгновений изучала нашу компанию через стекла приставленного к глазам лорнета на длинной тонкой ручке.
– А вот и моя жена, – протянул Зорин, увидев даму в красном. – Душа моя, мы здесь, – позвал он и махнул рукой.
Женщина сложила лорнет, отбросила со лба прядь темных вьющихся волос, подтянула черные кружевные перчатки, потом несколько нетвердой походкой спустилась по ступеням крыльца и подошла к нам.
– Любовь Павловна Зорина, моя супруга и блистательная актриса, – представил нам свою спутницу наш новый знакомый.
Вблизи актриса оказалась дамой лет тридцати с тонкими, но жесткими чертами лица; она была одета в бордовое платье с узкой талией и открытым лифом, очень дорогое, но все-таки, на мой взгляд, не слишком подходящее для утреннего выхода к гостям в загородном доме.
Мы с Лидией с улыбкой кивнули ей. Зорина в ответ смерила нас проницательным взглядом. Ее лицо исказило подобие усмешки.
– Очень рад знакомству. – Я застегнул на животе сюртук. – Граф Алексей Петрович Реметьев. И моя жена, Лидия Андреевна.
Зорина с долей недоверия взглянула на меня, но в ее глазах сверкнул интерес. Улыбка ее разом стала куда милее.
– Ого! – воскликнул ее муж. – Граф, кажется, я недавно что-то слышал о вашей работе… Вы ведь литератор, не так ли?
– Да, был грех. – Я поморщился. – После Рождества я взялся было выпускать журнал, но в прошлом месяце решил все же закрыть мое горемычное издание.
– Точно-точно! – Зорин снова хлопнул в ладоши. – Помнится, вам вынесли предупреждение, да еще и начислили немалый штраф лишь за то, что вы напечатали у себя поздравление с именинами в адрес особы, принадлежащей к императорскому дому, без загодя полученного на то разрешения!
– Было и еще несколько, скажем так, замечаний, – неожиданно вставила Лидия, стоявшая теперь сбоку от меня.
– Да уж… – Я замялся, ибо взаимоотношения с цензурой – и это при совершенно лояльном настроении моего издания – оказались столь сложными и запутанными, что я не мог вспоминать об этом без содрогания.
Зорина с пониманием улыбнулась мне.
– Оставим этот разговор до вечера! – проговорила она густым контральто. – Вы, граф, ведь только приехали и наверняка устали с дороги! Позвольте нам пригласить вас с супругой сегодня на тихий соседский ужин.
– Верно, дорогая, – поддержал жену Зорин. – Добро пожаловать вечером к нам на скромную, можно сказать, камерную, трапезу! Прочь лишние условности, вымученные оковы этикета и натянутые постные физиономии! У нас тут все просто…
– Как замечательно! – воскликнула Лидия прежде, чем я успел вставить хоть слово. – Мы ведь и приехали сюда за свободой, тишиной и покоем! В городе так суетно…
– Это в Первопрестольной-то суетно? – скривилась Зорина. – Боюсь, я с вами не могу согласиться: пара сезонов в Петербурге показали мне, что такое всамделишные суета, шум и толпа. Москва же хоть и большая, но такая же тихая, как здешние усадьбы, и почти такая же скучная. Пожалуй, зря мой ненаглядный супруг купил этот дом! Причем не спросив меня! Летом здесь еще терпимо, а вот зимой уж точно невыносимая тоска!
– Вы полагаете? – удивилась Лидия.
– Уверена! – отрезала Зорина. – Однако все это мы, конечно, еще успеем обсудить, не правда ли? Очень надеюсь на нашу сегодняшнюю вечернюю встречу! А сейчас я сделаю то, зачем и вышла из дома: любезно, – Любовь Павловна, пусть и шутливо, сделала акцент на этом слове, – позову Климента Васильевича к завтраку, ибо в противном случае ему придется довольствоваться обедом часа эдак в четыре пополудни.
Произнеся это, актриса без всяких прощаний развернулась и пошла к дому. Зорин с немного виноватым выражением лица пожал плечами, поклонился нам с Лидией и последовал за женой.
– Какие занятные люди, – прошептала Лидия, глядя ему вслед.
Я нахмурился:
– Зорин… Гм, не припоминаю. А кто это?
– Ты что же, ничего не слышал о Клименте Зорине? – изумилась Лидия.
Я только развел руками.
– Ну что ты, Лёка! – Лидия даже будто немного рассердилась. – Как можно жить таким затворником и совсем ничем не интересоваться!
– А что такое? – Не ожидая от жены такого напора, я невольно отступил от нее на полшага.
– Это же известнейший оперный тенор Климент Зорин! Он служит в Большом императорском театре в Москве. Настоящий талант! О нем даже говорят, что он золотой голос Российской империи. Так и в газетах писали.
– А-а-а! – Я хлопнул себя по лбу. – Вспомнил! Это же о его публике писали: там попадаются совершенно экзальтированные девицы! Настолько, что могут при его появлении натурально упасть в обморок или же готовы в зимнюю стужу несколько часов кряду стоять у его парадного, лишь бы только съесть кусочек снега с отпечатком его калоши! Вот он каков, значит!

