Хаски и его учитель Белый кот. Книга 3

А еще матушка не знала, что на самом деле каждое утро после ее ухода малыш выбирался из дровника и убегал просить милостыню всего в паре улиц от рынка, где она выступала.

Его матушка балансировала на бамбуковом шесте в целых десять чи высотой и мелодичным, переливчатым голосом пела какую-нибудь проникновенную песню. Ее худенькая фигурка проворно двигалась высоко над землей, усыпанной осколками фарфора и острыми камнями. Малейшая неосторожность – и они бы безжалостно впились в тело сорвавшейся танцовщицы. Опасный трюк будоражил публику, любившую острые ощущения. Отчаянная женщина была готова отдать все силы и рискнуть своей ничтожной жизнью ради одной лишь мимолетной улыбки какой-нибудь знатной дамы или молодого человека из богатой семьи.

А в это время всего в паре улиц от места, где она давала представление, ее собственный ребенок, чумазый донельзя, ходил от дома к дому и с широкой улыбкой повторял каждому встречному одно и то же пожелание счастья и благополучия в надежде выпросить какой-нибудь еды. Подавали ему, однако, совсем нечасто.

Как-то раз беременной молодой госпоже из зажиточной семьи наскучило сидеть дома. Прогуливаясь по улицам в дурном настроении, она вдруг заметила мать Мо Жаня, танцующую на шесте.

Представление показалось молодой госпоже весьма занимательным. Какое-то время она молча наблюдала за танцовщицей, а потом послала к ней одну из своих служанок, которая сказала:

– На земле под твоим шестом валяются лишь камушки да какие-то черепки. Разве это настоящее представление? Одно притворство. Моя госпожа велела передать, что, если вместо этих осколков ты воткнешь в землю лезвиями кверху настоящие ножи, а потом спляшешь, она даст тебе в награду десять лянов золотом.

Условие было очень жестоким: в обмен на подаяние богачка требовала у танцовщицы, по сути, ее собственную жизнь. Однако мать Мо Жаня ответила:

– Но у меня нет денег, чтобы купить ножи.

Молодая госпожа, громко хохоча, тотчас велела слугам сходить в скобяную лавку и купить сто ножей, а потом воткнуть их в землю вокруг бамбукового шеста.

– Пляши, – велела развеселившаяся девушка и погладила свой выпирающий живот, скрытый под складками роскошного наряда.

Вокруг очень быстро собралась большая толпа зевак. Разодетые в шелка, увешанные ослепительно сверкающими на солнце жемчугами и самоцветами, эти демоны в человеческом обличье напоминали страшных стервятников, что слетелись на запах свежей крови и уже приготовились терзать своими клювами мертвое тело. Они глядели на танцовщицу, жадно вытягивая шеи, и их глаза сверкали жестоким алчным блеском.

– Пляши, пляши давай!

– Хорошо станцуешь – получишь награду!

– Денег тебе дадим, денег!

На землях духовной школы Жуфэн не было недостатка в богачах, но всегда не хватало вот таких рискованных, будоражащих кровь развлечений.

Люди в шелках, золоте и серебре тесным кольцом обступили матушку Мо Жаня – одетую в лохмотья нищенку с бамбуковым шестом в руках.

И эта женщина, чья жизнь ни для кого не стоила ровным счетом ничего, с улыбкой поклонилась толпе стервятников и поблагодарила их за внимание к ее выступлению, после чего юрким воробушком вспорхнула на шест и начала танцевать.

Она балансировала на шесте, будто на острие ножа, и исполняла смертельный танец, ради развлечения толпы поставив на кон собственную жизнь.

Мастерство танцовщицы было велико, однако в миг, когда она спускалась с шеста, ее взгляд упал на ряды воткнутых в землю ножей, и она невольно испугалась. Шест отклонился на пару цуней в сторону, и женщина под испуганные крики толпы соскользнула вниз…

Ей удалось избежать падения на то место, где ножи торчали из земли особенно густо, но об один клинок она все же порезала ногу. Брызнула кровь, зрители в очередной раз испуганно вскрикнули.

Стараясь не обращать внимания на боль, танцовщица торопливо вскочила, склонила голову и с заискивающей улыбкой стала просить прощения за неловкость.

Зеваки же со смехом кричали ей:

– Не так уж ты искусна! Надо бы тебе еще потренироваться!

– Вот-вот! Раз уж решила зарабатывать этим на жизнь, должна стать настоящей мастерицей. При должном старании и из такой недоучки выйдет что-нибудь дельное!

У некоторых добросердечных зрителей на глазах навернулись слезы, и они с жалостью говорили:

– Ох, да ладно вам, только взгляните: эта женщина истекает кровью! Бедная-несчастная, скорее беги в лавку травника и купи какое-нибудь снадобье, чтобы приложить к ране.

– Но у меня… У меня нет денег на снадобье… – пробормотала танцовщица.

«Советчики» растерянно замерли. Кто-то сочувственно вздохнул, кто-то поднял руку и невольно ощупал свои дорогие украшения, но ничего не сказал; а кто-то, шурша рукавом, в избытке чувств принялся тереть глаза.

– Какая жалость.

– Точно-точно.

– Я вижу, как тяжела твоя жизнь, а потому, пожалуй, дам тебе немного денег, – произнесла толстопузая старуха.

Нашарив на поясе пухлый кошель, она вытащила оттуда стопку тонких листков золота и зажала их в другой руке, после чего вновь порылась внутри и извлекла со дна три медяка. Взвесив монетки на ладони, старуха убрала две из них обратно в кошель, а третью с важным видом опустила на протянутую ладонь танцовщицы и не без сострадания в голосе сказала:

– Возьми, милая, ты это заслужила. Бери, бери скорее.

Пожертвовав целую монету, старуха весьма уместно проронила пару слезинок.

Женщина сжала в кулаке добытый с риском для жизни медяк и глухо пробормотала:

– Большое спасибо…

«Большое спасибо»… Но где же та богатая девица, что обещала ей десять золотых? А та, бранясь, уже давно ушла.

Прихрамывая на окровавленную ногу, танцовщица поковыляла следом за госпожой в надежде догнать ее и напомнить об обещанной награде. Однако один из слуг молодой госпожи толкнул женщину и принялся поливать ее, лежавшую на земле, такой громкой бранью, что было слышно даже на соседней улице:

– Какое невезение! Наша госпожа день и ночь думает о том, как бы не потерять дитя, а тут ты заливаешь все кругом своей кровью! Да если бы наш господин узнал об этом, он бы до смерти распереживался! И у тебя еще хватает наглости требовать награду? Ну и что, что ты сплясала? Благодари Небо, что твоя кровь не забрызгала одеяние молодой госпожи, а не то… не отделалась бы так легко! Проваливай!

Слуга наносил все новые удары ногами, но он служил одной из самых влиятельных семей в Линьи, поэтому никто не решался вступиться за танцовщицу. Она корчилась на земле от боли, пытаясь уползти, как жалкий недодавленный муравей.

Никто не желал ей помочь… Никто не хотел платить ей за представление ни гроша…

Она танцевала для них, рискуя жизнью, а взамен получила лишь потертый медяк.

А давшая монетку сердобольная старуха сказала, что большего она и не заслужила.

Танцовщице не было обидно за себя. Однако за сегодня она заработала всего один медяк, и много ли она сможет на него купить? Только лепешку без начинки, на миску каши уже не хватит. Кроме того, с раненой ногой завтра она не сможет выступать, и что тогда станет с ее сыном?.. Он совсем маленький и к тому же очень худенький, ему нельзя голодать…

Тут женщина не выдержала и, сжавшись в комок на грязной мостовой, горько зарыдала. Зеваки лишь повздыхали, слушая ее хриплые надсадные всхлипы, и стали потихоньку расходиться.

Из толпы внезапно вынырнул грязный и дурно пахнущий маленький мальчик.

Мо Жань мчался к своей матери и ревел, как загнанный зверек:

– Мама! Мама!!!

Подбежав, Мо Жань упал на нее с объятиями.

Безродный мальчишка обнимал свою мать-нищенку, будто муравьишка, что цепляется лапками за тонкую былинку, будто выброшенное в стремительную реку по окончании обряда соломенное чучело, что цепляется за ряску.

Когда танцовщица увидела его, в ее глазах промелькнуло изумление, смешанное со смятением. Стоило слабой женщине вспомнить о своей материнской роли, как она сразу собралась с силами и перестала плакать. Их жизнь и без того тяжела: каждый день приходится засыпать словно в преисподней, а просыпаться в чистилище. Ей не хотелось, чтобы собственный ребенок видел ее слабой и беспомощной.

Слезы на ее щеках еще не успели высохнуть, но она поспешно натянула на лицо улыбку и сказала:

– Ой-ой-ой, только погляди на себя! И откуда ты здесь взялся? С мамой все в порядке, просто немножечко поранилась… Вот, гляди…

Женщина сунула мальчику в ручку медяк, который крепко сжимала в своей вспотевшей ладони.

В ответ Мо Жань только замотал головой. По его маленькому грязному личику одна за другой бежали дорожки слез.

– Этого хватит на целую лепешку! Иди… Иди купи. Мама подождет тебя здесь, а потом вместе пойдем домой.

Домой? Куда? В тот полуобвалившийся дровяной сарай? А может, в тот загон для овец, откуда их выгнали, позволив переночевать там пару дней?..

Мо Жань задыхался. Его глаза сверкнули, когда он сказал:

– Матушка, посиди здесь, я сейчас.

– Ты куда собрался?.. Не безобразничай…

Но Мо Жань уже отбежал в сторону. Подобрав с земли один из ножей, он начал кричать своим тонким, звонким голоском, чтобы снова привлечь внимание расходящихся зрителей.

– Эй, дяденьки и тетеньки, молодые господа и барышни, пожалуйста, не уходите! Не уходите! Сейчас вы увидите еще одно представление! Прошу уважаемых господ почтить этот маленький трюк своим вниманием и поглядеть…

Мо Жань с младенчества обладал немалой духовной силой и был одареннее обычного человека без всяких способностей, хотя еще ни дня не занимался духовными практиками.

Мальчик схватил прочный и острый нож двумя руками, напрягся и с яростным выкриком сломал его пополам, после чего швырнул обломки на землю.

Люди кругом языки проглотили от изумления. Больше всех поразились несколько совершенствующихся, которые стояли в толпе зевак.

– А этот малыш неплох!

– А теперь еще кое-что! – выкрикнул Мо Жань, схватил сразу два ножа и тем же способом сломал оба разом.

– Здорово! – Кто-то в толпе захлопал.

– А теперь три сразу!

Мальчик один за другим подбирал с земли ножи и складывал их друг на друга. Чем больше становилась стопка, тем тяжелее было ее переломить и тем азартнее шумела толпа.

– Уважаемые господа и госпожи, братцы и сестрицы, киньте мне немножко монет, и я добавлю еще.

Люди жаждали зрелища, а потому один за другим доставали ненужные мелкие монетки и швыряли на землю к ногам мальчика.

Ради этих медяков Мо Жань увеличивал количество ножей в стопке, пока его израненные, кровоточащие руки еще были в силах их сломать. Когда же он больше не смог продолжать представление, стервятники разочарованно захлопали своими черными крыльями и разлетелись в разные стороны.

Мо Жань собрал с земли все медяки и, бережно зажав их в грязных окровавленных ладошках, подошел к матери, которая пораженно смотрела на него полными слез глазами.

– Матушка, – улыбнулся мальчик, – здесь хватит, чтобы купить для тебя снадобье.

Женщина больше не могла сдерживать кипучие слезы.

– Сынок… Славный мой, хороший сынок… Дай маме взглянуть на твои ручки…

– Со мной все хорошо… – Искренняя лучезарная улыбка мальчика обожгла болью материнское сердце.

Она сгребла маленького Мо Жаня в объятия и, всхлипывая, произнесла:

– Какая же у тебя бездарная мать, даже не может позаботиться о тебе как следует… И тебе, совсем еще малышу, приходится так страдать…

– Это пустяки, – спокойно ответил Мо Жань, прижимаясь к матери. – Матушка, когда ты со мной, я совсем не страдаю… Мы с тобой всегда будем вместе, а когда я вырасту, обязательно сделаю так, чтобы тебе хорошо жилось.

Женщина улыбнулась и вытерла глаза.

– Неважно, если наша жизнь не станет лучше. Главное, чтобы ты вырос здоровым и счастливым, мне большего и не надо… Мне этого будет достаточно.

Мо Жань с усилием кивнул, а потом вдруг вполголоса сказал:

– Мама, если у меня получится выбиться в люди, тебе больше не придется терпеть обиды и никто не посмеет над тобой измываться. А всех этих людей я заставлю подойти к тебе и извиниться. Если не захотят, я их тоже заставлю плясать на ножах, и…

– Глупыш, не говори так, – пробормотала эта добрая, кроткая женщина, гладя сына по волосам. – Даже думать об этом не смей! Не надо никого ненавидеть. Мама хочет, чтобы ты вырос славным и добрым мальчиком. Пообещай маме, что станешь хорошим человеком, ладно?

Мо Жань тогда был еще слишком мал и напоминал нежный зеленый росток, который было достаточно совсем чуточку согнуть, чтобы заставить расти в нужном направлении. Невежественная, но добросердечная мать была для мальчика первым путеводным огоньком в его жизни. В ответ на ее слова он сперва крепко задумался, безуспешно пытаясь вникнуть в суть сказанного, а потом серьезно произнес:

– Хорошо. – И добавил: – Мама, я обещаю тебе.

А потом еще вот так сказал своей матушке:

– Если… Если у меня получится выбиться в люди, я построю много-много домов и подарю их всем, кому негде жить. А еще посею много-много зерна и буду раздавать тем, кому нечего есть… И тогда, мама, никому больше не придется жить так, как мы сейчас.

Женщина какое-то время сидела, задумчиво глядя в пустоту, и в конце концов со вздохом произнесла:

– Вот и славно.

Мальчик кивнул и повторил за ней:

– Да, это будет славно.

В то время ни он, ни она даже представить не могли, что ребенок, который произнес эти слова, в будущем обагрит свои руки кровью и усеет всю землю трупами. Что он станет Тасянь-цзюнем, «Владыкой, попирающим бессмертных», настоящим бедствием, которое налетит на Поднебесную с пропахшим кровью ветром, в сопровождении стай стервятников и черных воронов, чьи крылья закроют собой все небо.

И этот самый Тасянь-цзюнь, бедствие Поднебесной, никогда больше не вспомнит об обещании, которое когда-то со всей искренностью дал матушке тонким детским голоском, обнимая ее и глядя ей в лицо чистыми, невинными глазами. Не вспомнит о нем и тем более никогда его не исполнит.

В детстве Мо Жань, хоть жизнь его и была полна тягот и лишений, благодаря воспитанию матери не испытывал к людям злобы или ненависти; однако какое-никакое недовольство все же копилось у него в душе.

Они с матушкой продолжали прозябать в бедности, зарабатывая на скудную еду уличными представлениями. Однако, как известно, любой трюк кажется занимательным, лишь когда смотришь его впервые; во второй раз уже становится неинтересно, а в третий зрелище и вовсе раздражает. В конце концов наступил момент, когда мать с сыном уже не могли заработать ни одного медяка, и им пришлось просить милостыню.

Мо Жань хорошо запомнил отпрыска одного богатого купца, мальчика примерно его возраста с крупной родинкой в уголке рта. Этот мальчик сидел у ворот с плошкой в руках и ел из нее жареные пельмени. Судя по всему, он еще плохо умел управляться с палочками, поэтому вместо них использовал заостренную ветку бамбука. Втыкал ее прямо в хрустящие золотистые бока поджаренных пельменей и подносил ко рту, после чего привередливо выгрызал изнутри мясную начинку, а тесто бросал лежащим рядом собакам.

Мо Жань несмело подошел поближе и замер поблизости, наблюдая, как он ест.

Заметив рядом грязного и вонючего незнакомого ребенка, мальчик вздрогнул от испуга и крикнул:

– Ты кто такой?!

– Молодой господин, – тихонько заговорил Мо Жань, – а вот это тесто от пельменей… Можете… Можете отдать его мне?

– Отдать тебе? С чего это?

– Ну, вы… Вы же не едите, вот я и решил спросить…

– Я не ем, зато наши собачки прекрасно едят, – сердито пропыхтел мальчик, указывая на двух откормленных псов с лоснящейся шерстью, что лежали рядом. – Если я тебе отдам тесто, чем я собак кормить буду?!

Мо Жань усилием воли заставил себя растянуть губы в заискивающей улыбке и сказал:

– А если собаки уже наелись?..

– Наелись? Да их каждый день кормят тушеным мясом, а им все мало. Это тесто им на один укус, так что тебе ничего не останется. Иди давай отсюда, иди-иди.

Услышав о тушеном мясе, Мо Жань невольно перевел взгляд на двух псов. У него в голове вдруг мелькнула мысль о том, что, если такого жирного пса взять и сварить, наверняка получится неплохое кушанье…

Не в силах совладать с собой, он неотрывно смотрел на собак и жадно сглатывал слюну.

Это не ускользнуло от взгляда купеческого сынка. Поначалу он попросту остолбенел, а потом изумленно воскликнул:

– Ты о чем это думаешь?

– Ни о чем… Я просто…

– Ты что, хочешь съесть Ванцая и Ванфу?[12]

– Н-нет, в-вовсе нет, – запинаясь, промямлил Мо Жань, – я просто так голоден, что у меня невольно промелькнула такая мысль, простите…

Но купеческому сынку было уже все равно, что он скажет дальше. Стоило ему услышать, что у этого маленького оборванца «промелькнула такая мысль», как мальчик немедленно переменился в лице от ужаса.

Разве мог он, ребенок из богатой и знатной семьи, понять, что некоторые вполне способны увидеть в лежащих у ворот собачках не миленьких домашних животных, а еду? Побледнев от испуга, он вытаращился на страшного, ненормального мальчишку перед собой и истошно завопил:

– Эй, кто-нибудь! Скорее сюда! Прогоните, прогоните его!

Откуда-то тотчас налетели слуги, окружили Мо Жаня и, не желая слушать никаких оправданий, принялись колотить его руками и ногами. Под градом безжалостных ударов Мо Жань все-таки ухитрился сцапать с земли несколько кусочков жареного теста и крепко сжать их в руке. Как бы его ни били, как бы сильно ни пинали, он бы ни за что на свете не разжал пальцы.

Тем временем купеческий сынок, судя по всему, совершенно обезумевший от страха, выронил из рук плошку с оставшимися пельменями, нанизанными на бамбуковую веточку, и бросился бежать.

Мо Жань тут же пополз к плошке. Его худенькое тело было в ссадинах и кровоподтеках, глаз заплыл от меткого удара ногой и больше не открывался, но стоило ему доползти до плошки и схватить пальцами кончик веточки, как его лицо тотчас осветилось радостной улыбкой.

Целых два осталось! Да еще и с фаршем внутри…

Один он съест сам, а другой отнесет матушке… Или нет, лучше отдаст ей оба, а сам съест только обгрызенное тесто, ему и этого вполне достаточно…

Однако прежде чем Мо Жань успел спрятать их за пазуху и удрать, один из слуг в суматохе раздавил ногой нанизанные на палочку пельмени. Поджаристое тесто лопнуло, и мясная начинка смешалась с землей.

Мальчик в оцепенении глядел на грязную сломанную бамбуковую веточку у себя в руке. Удары и тычки по-прежнему дождем барабанили по его спине, но он не чувствовал боли. Зато как только он осознал, что теперь не сможет поесть пельменей, из-под опухших век нескончаемым потоком полились слезы. Утирая их, он размазал грязь на своем чумазом личике, так что уже было сложно разобрать, где рот, где нос, а где брови.

Все, чего он хотел, – это доесть то, что не стал доедать другой ребенок, то, что уже никому не было нужно!

Почему даже выброшенное, испорченное, втоптанное в грязь, оно все равно не может принадлежать ему?

Впоследствии, когда Мо Жань стал молодым господином духовной школы пика Сышэн, многие лезли из кожи вон, чтобы угодить ему, и расхваливали его на все лады. Доходило до того, что в день рождения Мо Жаня даже те, кто за все время и словом с ним не перекинулся, могли прийти с поздравлениями и вручить подарок.

Мальчика, которому когда-то приходилось ползать на коленях в грязи и подбирать кусочки пельменного теста, теперь угощали и превозносили все кругом. Однако, когда он стоял и смотрел на груду подарков, каждый из которых был тщательно отобран и куплен именно для него, его душу невольно охватывал смутный страх.

Мо Жань боялся, что все эти подарки вдруг возьмут и куда-нибудь пропадут, что кто-нибудь придет и испортит их, или случится еще какая беда, и все, что он только что держал в руках, вновь окажется раздавлено, уничтожено, как те самые пельмени из его детства, которые он не успел даже поднести ко рту. Из-за этого страха он старался как можно быстрее использовать или съесть все, что ему дарили; а вещи, которыми Мо Жань не мог воспользоваться сразу, он тщательно прятал в тайнике у себя в ученической спальне и каждый день по несколько раз проверял, всё ли на месте.

Помнится, Сюэ Мэн тогда громко хохотал, тыча в него пальцем:

– Это же просто коробка сладостей из линьаньского павильона Цинфэн! Испортятся – и ладно, ничего страшного. Ты посмотри на себя – взял и в один присест затолкал все себе в брюхо, будто изголодавшийся призрак! У тебя разве кто-то отнимает?

Мо Жань тогда только-только оказался на пике Сышэн и в глубине души все еще испытывал сильную тревогу.

Поэтому в ответ на насмешки двоюродного брата он лишь растянул в улыбке губы с прилипшими сладкими крошками, а затем повернулся к подаркам, схватил другую коробку, рывком вскрыл ее и принялся за новые пирожные.

– Ай да аппетит! – изумленно отметил Сюэ Мэн. – Не лопнешь?

Мо Жань продолжал жадно поедать сладкое, не обращая на него никакого внимания.

– Если не лезет, то не надо в себя запихивать… Мне каждый год на день рождения дарят кучу сладостей. Зачем их все сразу есть?..

Мо Жань, чьи щеки уже округлились от съеденного, как у хомяка, ел так поспешно, что и правда уже глотал с трудом. Вскинув влажно блестевшие иссиня-черные глаза, он бросил на юношу напротив испытующий взгляд.

В тот миг он вдруг вновь вспомнил купеческого сынка, который мог себе позволить нагло привередничать: выедать из жареных пельменей фарш, а тесто бросать собакам.

Сюэ Мэн вырос в похожих условиях, поэтому и говорил с насмешкой фразочки вроде «Испортятся – и ладно», «У тебя разве кто-то отнимает?»

Мо Жань с детства очень, очень, очень, просто жутко завидовал таким людям.

А теперь и он стал знатным молодым господином, мог носить богатую одежду и есть дорогие блюда. И ему тоже следовало научиться по крайней мере непринужденному обращению с вещами, а лучше и расточительности.

Однако Мо Жань был не в силах изменить отношение к еде и прочим радостям жизни, поэтому все, что он сделал тогда, – это схватил чашку с водой и с шумом сделал несколько больших глотков. А когда вода протолкнула застрявшую в горле еду, продолжил заглатывать пирожные.

А потом, когда Мо Жань стал Тасянь-цзюнем, ему стала принадлежать вся Поднебесная.

Со всех уголков страны ему беспрерывно присылали красавиц, лучшие блюда, самые дорогие вина, золото, серебро, жемчуг и прочие ценности.

Однажды во дворец прибыл богатый купец из Линьи, владевший медным рудником. Он сообщил, что рабочие нашли в руднике кусок редчайшего огненного черного нефрита и он привез его, чтобы почтительно преподнести в дар Тасянь-цзюню.

К Мо Жаню так часто приходили с ценными дарами, чтобы выпросить назначение на какую-нибудь должность или попросить покровительства, что поначалу это известие его совсем не заинтересовало.

Однако именно в тот день Чу Ваньнин, как назло, простудился и слег. Озабоченно наморщив лоб, Мо Жань вспомнил о полезном свойстве огненного черного нефрита, который лучше любого снадобья изгонял холод из тела. «Надо бы поскорее вылечить этого дохляка, – подумал Мо Жань, – а то будет целыми днями валяться в постели и мозолить глаза своим болезненным видом…» Решив так, Мо Жань удостоил купца аудиенции.

Хозяин рудных залежей оказался толстячком примерно одного с ним возраста. Возле уголка его рта чернела огромная родинка с торчащими волосками.

Мо Жань, который восседал на троне в павильоне Ушань со скрещенными на груди длинными руками, вдруг подпер рукой подбородок и заинтересованно уставился на купца немигающим взглядом. Он разглядывал своего гостя до тех пор, пока у того от беспокойства не подкосились ноги, а спина не взмокла от холодного пота. В конце концов купец, дрожа всем телом, бухнулся на колени и принялся один за другим отбивать земные поклоны, бормоча трясущимися губами:

– Ваше величество, ваш покорный слуга… Ваш покорный слуга…

Он долго повторял это, не зная, что еще сказать. Его тучное тело тряслось от ужаса под покровом златотканого халата, который поэтому громко шуршал на весь павильон.

Мо Жань внезапно улыбнулся.

Он видел этого человека всего раз, но ту встречу не забыл бы никогда.

Он бы никогда не забыл того мальчика с родинкой у рта, который сидел у ворот великолепного, богато украшенного дома и ел золотистые жареные пельмени, лениво накалывая их на бамбуковую веточку и один за другим отправляя в измазанный жиром рот. Тогда Мо Жань был уверен, что ему никогда в жизни не стать таким же беспечным и расточительным, что он точно не сможет вот так запросто, за ненадобностью отшвыривать куски масляного теста…

Мо Жань с улыбкой произнес:

– А знаешь, у тебя дома отлично готовят жареные пельмени.

Он запомнил те пельмени на всю жизнь, хотя так и не смог их попробовать.