Хаски и его учитель Белый кот. Книга 3

Сейчас Мо Жань лежал рядом с дихунь Чу Ваньнина и пытался обнять ее, но, что бы он ни делал, не мог даже ее коснуться. Его душу внезапно заполнил безграничный панический ужас. А вдруг это и есть тот самый конец, которого он, Мо Жань, заслуживает?

Его руки по локоть в крови, и ничто не сбросит с души тяжесть его злодеяний. Разве он достоин вновь видеть своего учителя живым и здоровым, разве достоин вновь находиться рядом с ним и быть его учеником?

Мо Жань закрыл глаза. Его ресницы оставили на тонкой подушке влажный горячий след.

Прежде он часто думал о том, что Небо к нему несправедливо. Теперь же он сам себе казался смешным и нелепым болваном. С самого начала все было совсем не так, и Небо как раз таки обходилось с ним весьма великодушно, но собственное бессердечие мешало ему оценить всю благость небесных даров.

Он сам был во всем виноват. Мо Жань в ужасе осознал, что некогда ступил на путь, ведущий в никуда, и ему тотчас захотелось свернуть с него, прожить остаток жизни, пытаясь исправить свои ошибки, пытаясь вернуться назад, туда, откуда все началось. Но успеет ли он вернуться к началу, если сейчас повернет? Этого Мо Жань не знал.

Тасянь-цзюнь? Владыка мира смертных? Нет, быть им он не желал. Все, о чем он мечтал, – это вернуться обратно и стать таким, каким Чу Ваньнин всегда хотел его видеть, – честным и порядочным человеком.

Говорят, одна из прекраснейших вещей на свете – готовность человека признать, а затем и искупить свою вину. Однако вина Мо Жаня была чересчур велика.

Он понятия не имел, сколько бы времени ему потребовалось, чтобы искупить ее. Возможно, даже на смертном одре его все еще будут мучить бесконечные угрызения совести. Если ударить клинком по воде, волны вскоре стихнут, но удар по стволу дерева навечно оставляет на коре незаживающий след.

– Учитель, – спустя долгое время наконец произнес Мо Жань. Он по-прежнему лежал, слившись с силуэтом полупрозрачной души Чу Ваньнина, омываемый потоком серебристого света луны. Помолчав немного, он заговорил снова, таким тоном, будто уговаривал ребенка: – Идем, нам пора возвращаться.

Поднявшись с постели, Мо Жань взял в руку фонарь призыва души и прочел про себя заклинание. Дихунь тут же втянуло внутрь, и ее бледная тень быстро растворилась без следа.

Мо Жань долго-долго ждал, когда дихунь наконец сольется с жэньхунь, но время шло, а ничего не происходило.

Юноша внезапно побледнел.

В чем дело? Монах же сказал, что, как только две частицы соединятся, они с Чу Ваньнином тут же вернутся обратно в мир живых! Неужели заклятие мастера Хуайцзуя утратило свою силу?!

Глава 109. Вторая дихунь учителя

В мыслях у Мо Жаня все смешалось, а голова гудела, как пчелиный улей. Сжимая фонарь с частицами души Чу Ваньнина похолодевшими ладонями, растерянный юноша сбежал по лестнице вниз.

– Господин лекарь…

– Это опять вы? В чем дело?

– А вы уверены, что там, наверху… дихунь моего учителя? Это точно она?

– Ну разумеется, – с легким раздражением отозвался лекарь. – Разве я мог ошибиться?

Но Мо Жань не желал сдаваться:

– Может, это шихунь или…

– Или что? – Лекарь с досадой прищелкнул языком. – У души каждого человека всего три части: «земная душа», «телесная» и «сознание». Я исцеляю души в этом заведении уже сто пятьдесят лет. Да если бы я не умел различать эти три части, владыка Яньло давно бы вышвырнул меня обратно в круг перерождения!

Мо Жань уже расстроенно сжал губы, но тут ему в голову вдруг пришла неожиданная мысль.

– Господин, раз вы здесь уже сто пятьдесят лет, может, вы встречали кого-то… с двумя «земными душами»?

– Да вы с ума сошли! – в ярости вскричал лекарь. – Похоже, у вас с головой не все в порядке! Может, мне стоит осмотреть вас и послушать пульс?

Разумеется, Мо Жань не мог ему этого позволить. Пусть заклятие мастера Хуайцзуя и действовало, любая неосторожность – и его истинная личность будет раскрыта. Так что Мо Жань поспешно извинился и с фонарем в руках бегом покинул «Прибежище больных душ».

Небо загробного царства всегда темное, но, если поднять голову и приглядеться, все же можно отличить день от ночи. Если из-за пелены густых красноватых туч выглядывает диск почти не греющего солнца, значит, стоит день; если же в вышине висит холодная луна, это означает, что наступила ночь.

К тому времени, как Мо Жань вышел на улицу, уже окончательно стемнело, и на дороге почти не осталось прохожих.

Прижимая к груди фонарь, Мо Жань с опущенной головой одиноко брел по пустынной улице. С каждым шагом он ощущал себя все более растерянным, беспомощным и одиноким.

От этой беспомощности и растерянности, которые в детстве были его закадычными друзьями, Мо Жань чувствовал себя ужасно. В какой-то момент он даже вспомнил людей, с кем вместе влачил унылое существование под крышей публичного дома, где прошло его детство. В том пожаре терем Цзуйюй сгорел дотла, и выжил лишь он один…

Если подсчитать годы, выходило, что никто, кроме его матери, еще не должен был переродиться. Возможно, если он продолжит вот так шататься по царству мертвых, то наткнется на кого-нибудь из старых знакомых.

Вслед за этим Мо Жань подумал о Сюэ Мэне.

Он вдруг вспомнил, как тот осыпал его злобной бранью, пытаясь отобрать фонарь призыва души.

«Дух несчастий!» – кричал он.

«Да как у тебя хватает наглости заявлять такое? Считаешь, ты достоин?»

Мо Жань все замедлял и замедлял шаг, пока в конце концов не остановился, привалившись к стене. Его глаза невольно наполнились слезами. Опустив голову, Мо Жань взглянул на фонарь, сиявший мягким золотистым светом, и прошептал:

– Учитель, может, вы… Может, вы и правда не хотите со мной возвращаться?

Огонек, конечно, не ответил ему, лишь продолжил беззвучно гореть.

Мо Жань еще долго простоял у стены, прежде чем наконец смог немного успокоиться.

Он понятия не имел, где в этом бескрайнем призрачном царстве найти хоть одно знакомое лицо. Внезапно Мо Жань вспомнил о Чу Сюне и, ухватившись за эту мысль, как за спасительную соломинку, торопливо помчался обратно к терему Шуньфэн.

Когда он добежал до дверей, выяснилось, что терем уже закрылся и посетителей больше не принимали. Призрак в маске как раз собрался запереть двери, но Мо Жань остановил его, затараторив:

– Извините, подождите, пожалуйста!

– А, это вы!

Призраком оказался тот самый служащий, что ранее проводил Мо Жаня наверх к Чу Сюню.

– Зачем же вы снова пришли? – изумленно спросил он.

– У меня очень срочное дело, не могли бы вы… – Мо Жань так запыхался от быстрого бега, что не сразу смог продолжить, лишь стоял, тяжело дыша, и глядел на служащего отчаянными горящими глазами.

Отдышавшись, он сглотнул и хрипло продолжил:

– Я бы хотел снова увидеться с господином Чу Сюнем.

Чу Сюнь все еще был в своем кабинете. Он стоял у окна и в задумчивости разглядывал веточки красной яблони в вазе из тончайшего белоснежного фарфора. Вновь увидев перед собой Мо Жаня, он несказанно удивился.

– Почему вы вернулись? Не смогли найти его?

– Найти-то нашел, но я… Я…

Заметив растерянность юноши, который будто бы не решался прямо заговорить о том, что его волновало, Чу Сюнь пригласил его войти. Затем закрыл дверь кабинета и сказал:

– Присядьте и расскажите, что произошло.

Фонарь призыва души Мо Жань еще за порогом спрятал в свой мешочек цянькунь, опасаясь, что, если продолжит держать его в руках, Чу Сюнь им заинтересуется и заподозрит неладное.

Не то чтобы Мо Жань опасался этого господина, просто появление живого человека в загробном мире было событием исключительным, и лучше, если ни один из местных духов об этом не узнает.

– Итак, милый юноша, вы побывали на юго-востоке?

– Да.

Чу Сюнь ненадолго задумался, а потом предположил:

– И вы нашли его в «Прибежище больных душ», верно?

Мо Жань кивнул в ответ. Собравшись с мыслями, он сказал:

– Господин, я увидел его в «Прибежище больных душ», но его дихунь оказалась неполной. Она не могла ни двигаться, ни говорить и, в отличие от других душ, была почти прозрачной. Я мог лишь видеть ее, но не коснуться.

– Чаще всего подобное происходит именно в тех случаях, когда дихунь сильно повреждена. – Чу Сюнь заметно помрачнел. – Некоторые души, пережившие страшные потрясения, могут рассыпаться на части, которые довольно трудно снова собрать вместе.

Какое-то время Мо Жань молча кусал губы от переживаний, а потом нерешительно проговорил:

– Лекарь из «Прибежища больных душ» сказал, что неполнота души обязательно скажется на условиях жизни в следующем воплощении. Но человек, которого я ищу… При жизни с ним все было хорошо, поэтому я и подумал, может, это какая-то ошибка?

Помедлив, Мо Жань поднял голову и взглянул на Чу Сюня.

– Господин Чу, а может ли у человека быть две «земных души»?

– Две «земных души»? – переспросил ошеломленный Чу Сюнь.

– Ага.

В отличие от лекаря, Чу Сюнь не стал сразу отвергать эту мысль. Опустив взгляд в пол, он на какое-то время погрузился в размышления, а потом сказал:

– Я полагаю, что… такое возможно.

Мо Жань вздрогнул и резко вскинул голову. В его глазах отразились отблески свечей, и в полумраке комнаты могло показаться, будто его зрачки сами испускали яркий свет.

– Вы серьезно, господин?

Чу Сюнь кивнул и продолжил:

– Обычно у каждого человека есть семь «нечистых духов» по и только три «разумных души» хунь, но я знал одну женщину, у которой было две шихунь.

– Вы не могли бы рассказать поподробнее?

В ответ Чу Сюнь покачал головой. Опустив дрожащие ресницы, он немного помолчал и произнес:

– История произошла очень давно, и мне не хотелось бы ее рассказывать. Ныне эта женщина находится на седьмом уровне преисподней, где ей изо дня в день приходится терпеть ужасные муки. Как только владыка Яньло обнаруживает душу с отклонениями, он тотчас направляет ее на седьмой уровень, где лишняя часть медленно отделяется.

При этих словах Мо Жань занервничал еще больше. Не заметив в полумраке глухую боль, затаившуюся на дне глаз Чу Сюня, он спросил:

– А почему у той женщины было на одну шихунь больше? А если, к примеру, у кого-то сразу две дихунь, то выходит, что его душу можно собрать целиком, только если объединить все четыре части, да?

– Вероятно, так и есть.

– А та женщина, о которой вы упомянули…

– Она уже была мертва, когда Девятый Владыка, решив использовать несчастную в своих целях, отправил ее обратно в мир живых… – Чу Сюнь осекся. Его лежащая на колене узкая ладонь медленно сжалась в кулак. – И заставил съесть живьем собственного ребенка.

Перед глазами Мо Жаня пронеслись воспоминания о том испытании в Персиковом источнике, когда он оказался в иллюзорном Линьане. Только сейчас он наконец понял, что Чу Сюнь говорил о своей жене. Должно быть, то трагическое событие из его далекого прошлого до сих пор причиняло ему сильную боль.

Не потому ли Чу Сюнь остался в царстве Нанькэ, что ждал, пока от души его супруги отделится та самая лишняя часть, чтобы, когда она вернется с седьмого уровня, встретиться с ней и вместе вернуться в круг перерождений?

Мо Жань вдруг понял, что больше не станет его ни о чем спрашивать.

А Чу Сюнь и не стал продолжать. Одной фразы про поедание собственного ребенка хватило, чтобы вытащить из глубин памяти самые болезненные воспоминания двухсотлетней давности. Пусть он и был лишь духом, его горло все равно невольно задрожало от переживаний.

Чу Сюнь закрыл глаза и сказал:

– Потрясение было столь велико, что душу той женщины разорвало на части, которые затем слились с шихунь ее ребенка.

Он умолк. Прошло немало времени, прежде чем Чу Сюнь медленно продолжил:

– Вот в чем причина. Шихунь сына застряла между частями ее собственной души, а через время и вовсе надежно слилась с ними воедино, так крепко, что их было уже невозможно отделить друг от друга.

Что при жизни, что после смерти, этот человек всегда был готов спрятать поглубже собственную боль и прийти на помощь тому, кто в ней нуждался.

Видя, как ему тяжело, Мо Жань тоже ощутил в сердце щемящую тоску.

– Не продолжайте, господин, мне уже все ясно, – только и смог выговорить он.

– Я рассказал об этом, чтобы вы поняли: если у вашего господина Чу и впрямь две дихунь, одна из них точно не его.

Задумавшись на миг, Мо Жань спросил:

– А может быть, что его дихунь просто разделилась на две части?

– Подобное возможно, но не в вашем случае.

– Почему?

– Мне приходилось видеть души, разделившиеся надвое, но это совсем иная история, – пояснил Чу Сюнь. – Такое происходит, лишь если человек за свою жизнь совершил столько зла и убил стольких людей, что одна из трех «разумных душ» хунь, не в силах вынести тяжести злодеяний, разрывается на части. Однако это может случиться только с «телесной душой» жэньхунь, так как именно она отвечает за доброе начало в человеке. С дихунь или шихунь подобное никогда не случится.

– Вот как… – пробормотал Мо Жань.

Услышав слова про совершенное зло и многочисленные убийства, Мо Жань сразу понял, что к Чу Ваньнину это точно не имеет никакого отношения, зато тут же невольно задумался о собственной душе. «Интересно, – думал он, – а когда я умру по-настоящему и снова попаду сюда, моя жэньхунь в наказание окажется расколота надвое?»

Чу Сюнь тем временем продолжал:

– Но если его дихунь все-таки разделилась, то вторая, как и первая, также не должна была быть способной перемещаться, а значит, ее бы тоже отправили в «Прибежище больных душ». Однако если вы побывали там и видели лишь одну дихунь, я думаю, это значит, что другая цела и невредима.

Слова Чу Сюня принесли Мо Жаню огромное облегчение, и он затараторил:

– Большое спасибо вам, господин! Тогда я… Тогда я прямо сейчас отправлюсь на поиски!

– Прекрасно. Ранее компас указывал два направления: на юго-восток, где находится «Прибежище больных душ», и на северо-восток. Думаю, вам стоит двигаться к северо-востоку и по пути искать вторую дихунь господина Чу. Однако бескрайние просторы царства Нанькэ бороздят тысячи и тысячи душ, ожидающих перерождения…

Чу Сюнь тяжело вздохнул.

В его ласковом взгляде Мо Жань уловил жалость и сразу понял, что он имел в виду.

По бескрайним просторам царства Нанькэ скитаются тысячи душ. Даже зная, в какую именно сторону нужно идти, разве сможет он быстро найти душу своего учителя?

Если двоим не суждено встретиться, они не увидят друг друга даже посреди ярко освещенной улицы, разминутся и двинутся в противоположные стороны, не удостоив друг друга и взглядом.

А заметить друг друга в полной тишине и темноте будет и того сложнее.

Однако мягкий нравом Чу Сюнь ободряюще хлопнул Мо Жаня по плечу и произнес:

– Вы искренни в своем желании снова увидеть его, юный господин, а потому у вас непременно получится.

В миг, когда он это сказал, огонек свечи дрогнул, и черты лица Чу Сюня, так похожего на Чу Ваньнина, слегка размылись в неверном свете, утратили четкие очертания.

И тогда Мо Жаню показалось, будто сам Чу Ваньнин ласково смотрит на него и говорит, что они скоро увидятся.

Сердце юноши невольно сжалось, а на глазах выступили слезы. Он поспешно опустил голову, почтительно поклонился Чу Сюню и хрипло сказал:

– Господин, я очень вам благодарен.

Чу Сюнь молча глядел, как юноша поворачивается и уходит. Закрыв за ним дверь, он еще какое-то время растерянно стоял у порога. В его раскосых глазах застыло изумление.

Он только что видел в глазах того юноши… слезы? Но призраки не могут плакать. Или ему показалось? А может…

Чу Сюнь обернулся и бросил взгляд на вазу, в которой стояли цветущие ветви красной яблони. Растения из мира живых не выдерживали давления иньской ци демонического царства, сколько бы Чу Сюнь за ними ни ухаживал; вот и сейчас один лепесток уже отделился от цветка и, покружившись в воздухе, упал на старинный деревянный стол.

Чу Сюнь подошел ближе и поднял лепесток, однако тот почти сразу рассыпался у него в ладони белесой пылью и рассеялся в воздухе где-то над полом.

– Кто-нибудь, подойдите.

Дверь тут же отворилась, и в комнату вошел призрак в маске. Подойдя к Чу Сюню, он почтительно замер.

– Слушаю вас, господин Чу.

Продолжая смотреть на цветы яблони, Чу Сюнь тихо спросил:

– Тот человек в последние дни не появлялся в тереме Шуньфэн?

– Нет. Все по-старому: он приходит раз в десять дней и приносит яблоневую ветвь. Сам он не осмеливается переступать порог терема, поэтому всегда передает цветы через кого-нибудь другого.

Чу Сюнь промолчал.

– В чем дело, господин? Что-то не так с юношей, который только что был у вас? Если тот человек снова осмелился подослать кого-то докучать вам, вы можете обратиться к владыке Яньло, дабы…

– Нет, – перебил его отвлекшийся от своих мыслей Чу Сюнь. Обернувшись к призраку, он слабо улыбнулся и со вздохом сказал: – Все в порядке. Я уверен, юноша не имеет к тому человеку никакого отношения. А даже если и имеет, все, чего он хочет, – найти своего знакомого, а это также никак меня не касается.

– Но если его привел в загробный мир тот человек, почему же вы…

– Цзуй бы не стал впутывать чужого. – Пару мгновений Чу Сюнь в своем одеянии белее снега молча стоял возле вазы с цветущими ветвями. – Не трогайте его. Пускай идет куда идет.

Покинув терем Шуньфэн, Мо Жань двинулся по унылым пустынным улицам на северо-восток. Он ходил от дома к дому, метался от прохожего к прохожему с портретом Чу Ваньнина в руках и спрашивал, не видел ли кто-нибудь этого человека, но искать его таким образом было все равно что искать иголку в стоге сена. Сколько бы Мо Жань ни спрашивал, ему не удалось ничего узнать.

По большей части все, кому он показывал портрет, просто отмахивались и сразу отворачивались, а некоторые даже смотреть на него не желали – тут же отходили в сторону.

– Я этого человека никогда не встречал.

– Не видел я его, не видел. Все, не мешай моей торговле.

– Не стой на дороге! Вот же пристал! Не видишь, что поздно уже? Выметайся давай! Портрет? Какой еще портрет? Не хочу я ни на что смотреть! Убирай, убирай!

Пусть жители царства Нанькэ и были призраками, они не расставались со старыми земными привычками, и ничто человеческое пока не было им чуждо. Они старались избегать одиночества, и большинству удавалось постепенно наладить в загробном мире почти такой же быт, как и при жизни. За восемь-десять лет ожидания приговора души успевали найти здесь своих друзей или родственников; те же, кому не везло с поисками, заводили себе собак или кошек. В общем, каждый в призрачном царстве стремился жить так же, как и в мире живых, а потому, несмотря на то что призраки не нуждались во сне, в час, когда луна поднималась над верхушками деревьев, все возвращались домой и ложились на постели отдыхать.

Когда наступила ночь, никто не хотел даже разговаривать с Мо Жанем, не то что поведать ему хоть что-нибудь или указать путь.

Он продолжал одиноко брести вперед по тянущейся в северо-восточном направлении бесконечной улице, заглядывать в каждый дом и, опустив голову, с заискивающей улыбкой задавать все тот же вопрос.

– Сказал же, я сперва обознался! Потом подумал хорошенько и понял, что на портрете совсем другой человек! Все, хватит мне докучать!

Бородатый мужчина собрался закрыть дверь и уйти отдыхать вместе со своими призрачными женой и детьми.

Когда мужчина возвращался домой с окраин, Мо Жань уже столкнулся с ним на улице и спросил, не встречал ли тот господина с портрета. Мужчина ненадолго задумался, а потом сказал, что, кажется, несколько дней назад видел похожего призрака рядом с восточным рынком; но тут его жена начала подавать ему знаки глазами, и он тотчас захлопнул рот, а потом, будто испуганный какой-то мыслью, замахал руками и сказал, что ничего не знает.

Мо Жань сразу понял, что бородачу что-то известно, а потому шел за ним следом до самого дома, умоляя сказать ему правду.

Мужчина грубо отпихнул Мо Жаня за порог и уже потянул вбок деревянный засов.

– Пожалуйста, подумайте еще раз! – настойчиво просил взволнованный Мо Жань. – Где именно возле восточного рынка? И куда он потом пошел? Прошу вас…

– Да не знаю я!

Услышав шум, призраки из соседних домов устремили на них любопытные взгляды. Бородач взревел и, не обращая внимания на то, что пальцы Мо Жаня все еще лежали на дверном косяке, яростно захлопнул дверь.

Защемленные пальцы пронзила нестерпимая боль, но Мо Жань даже не подумал вытащить их из зазора между рамой и дверью – напротив, он попытался протолкнуть руку дальше и схватиться покрепче, чтобы потянуть створку на себя…

– Пожалуйста, очень вас прошу, подумайте еще! Я лишь хочу знать, куда он потом пошел…

Мужчина внезапно вновь распахнул дверь. Не замечая окровавленных пальцев Мо Жаня, он несколько раз с силой толкнул его в грудь, а затем проревел:

– Сказал же, никого я не видел! Проваливай!

Глава 110. Прошлое щенка, о котором учитель ничего не знает

Мо Жань одиноко брел по улице. Время от времени мимо него проплывали запоздавшие недовольные души. Ноги постоянно скользили на мокрому мху, покрывавшему камень мостовой…

Лишь когда Мо Жань немного успокоился после жаркой стычки с бородачом, он наконец заметил, в каком состоянии была его рука. Дверной косяк сбили из грубых необработанных досок, и теперь все его пальцы были утыканы занозами. К счастью, в темноте никто из призраков ничего не заметил.

Какое-то время Мо Жань молча разглядывал руку из-под полуопущенных ресниц. Да, его пальцы все изранены, но на душе у него сейчас было так тяжело, что он совсем не чувствовал боли.

Обернувшись, он бросил короткий взгляд на закрытую дверь, прекрасно понимая, что человек за ней больше не скажет ему ни слова.

Непреклонные отказы не были для Мо Жаня в новинку. Он уже давно привык к тому, какими злыми порой бывают люди; у него выработалась способность по одному взгляду и паре фраз определять, имеет ли вообще смысл обращаться к тому или иному человеку с мольбами.

На самом деле Мо Жань понял, что не добьется от бородатого правды, еще в тот миг, когда тот отказался от своих предыдущих слов и поспешно выпалил: «Нет, не видел».

Вот только дело касалось дихунь Чу Ваньнина, поэтому Мо Жань не сдавался и продолжал взывать к памяти призрака до тех пор, пока тот не вытолкал его взашей и не запер наглухо дверь.

Ему уже очень давно никто не отказывал столь грубо. Однако бывают вещи, над которыми время не властно, и, даже если в будущем жизнь улучшается, внутренней сути человека это не меняет: глубоко въевшееся под кожу, то или иное свойство остается с ним навсегда.

Когда-то Сюэ Мэн обозвал Мо Жаня чернью. Забавно, но Мо Жаню, которому «любимец Небес» выплюнул это полное яда слово прямо в лицо, совсем не было обидно.

Ага, все верно. Он и правда был из тех, кого обычно зовут чернью. Кроме того, Мо Жаня частенько оскорбляли словами похуже, чем это, и к ругани он давно привык. Так что тут может быть обидного?

Обернувшись вновь, юноша в последний раз взглянул в сторону запертой двери, а затем медленно побрел дальше под тихие смешки глазеющих призраков-соседей.

Насмешки. Брань. Одиночество.

Мо Жань уже давно не оказывался в таком унылом, беспомощном положении. Происходящее так напоминало события из детства, что в памяти шагающего по улице юноши невольно начали всплывать размытые сцены из тех далеких дней, когда они с матушкой жили вдвоем и были друг для друга единственной опорой…

Тогда они еще не поселились в веселом доме, а бродяжничали на улицах Линьи, в землях, находящихся под покровительством духовной школы Жуфэн.

Тогда у Мо Жаня, по крайней мере, была мама.

Матушка очень любила его и не желала, чтобы ее малыш просил милостыню. Каждый день она запирала сына в заброшенном дровнике, а сама уходила давать уличные представления.

У его матушки были неплохие артистические способности, она умела танцевать, балансируя на бамбуковом шесте. Этим ей удавалось зарабатывать по крайней мере несколько медяков в день. На них она покупала пару мисок каши и лепешку, которую они с сыном делили на двоих. Каждой матери хочется, чтобы ее ребенку доставалось побольше; но, куснув пару раз, Мо Жань принимался жаловаться на то, какая лепешка жесткая, а каша невкусная, и говорил, что уже наелся и больше не хочет.

Матушка не знала, что, когда она со вздохом принималась доедать за Мо Жанем половинку лепешки и остатки каши, свернувшийся клубком рядышком с ней малыш лишь притворялся спящим. На самом деле он тайком глядел на свою маму, на то, как она ест и наедается. От осознания того, что мама сыта, маленькому Мо Жаню становилось спокойно, пусть у него самого от голода бурчало в животе.