Завещание

— Рад, что вы пришли сами, — сказал он. — Не люблю, когда между деловым человеком и расследованием ставят ненужные преграды. Чем могу помочь?

— Начнём с двенадцатого сентября.

— Разумеется. Мне уже говорили, что бедный Иосиф допустил оплошность. Он молодой человек, не следовало оставлять его одного с такой ответственностью.

— Но он оставил одного вас, — заметил Коткевич.

Ратманов улыбнулся не сразу.

— Понимаю. Конечно, оставил. На короткое время. Я же не собирался уносить семейные бумаги под пальто.

— Вы приходили с портфелем?

— С обычным дорожным. Без него я редко выезжаю по делам. В нём, если пожелаете, найдете счета, письма поставщиков и непристойно большие суммы за перевозку соли. Вот всё, что я прячу.

Кузьмич, которому портфель не показали, спросил:

— А давно занимаетесь соляным делом?

— Достаточно давно, чтобы понимать: соль — дешёвая только на столе. Прежде чем попадёт туда, несколько человек должны испортить себе спину.

Ответ понравился Кузьмичу против воли. Управляющий явно знал не только счета, но и работу. Ратманов рассказал о нескольких новых навесах, о рабочих семьях, которым во время плохого сезона помогал средствами, о дороге, отремонтированной за счёт товарищества. Назвал суммы. Не хвастался — скорее перечислял хозяйственные обстоятельства, которые хороший управляющий обязан помнить.

— Что именно было в пакете? — спросил Коткевич.

— Старое распоряжение, по слухам, Бобовича, и несколько связанных с ним выписок. Сам я никогда не держал в руках подлинного завещания. Читал только бумаги, относящиеся к хозяйству, и то под надзором.

— Под надзором Ширина?

— Пока он не вышел за реестром.

— Вы уже успели всё прочитать к его возвращению?

— Я искал определённую дату. Для этого необязательно читать семейную сагу от рождения первого предка.

— Какую дату?

— Тысяча восемьсот пятьдесят четвёртый год.

Коткевич отметил это. Ратманов предоставил дату охотно, словно она не представляла для него никакой опасности.

— Вы предполагаете, что семейный документ влияет на нынешние права товарищества?

— Старый документ может помешать современной сделке, если кто-то ошибочно приписывает ему силу, которой он не имеет. Я хотел проверить именно это.

— У вас есть копии?

— У меня есть деловые бумаги. Надеюсь, вы не станете требовать все из-за одного несчастного старика.

— Я стану просить местного следователя истребовать то, что имеет значение для дела.

Ратманов кивнул.

— Вот видите. Порядок существует не зря.

Кузьмич посмотрел на отполированные сапоги управляющего. Их мыли тщательно. Белой соли на коже не было; впрочем, после трёх дней это ничего не значило. Он спросил, часто ли Ратманов ездит к промыслам сам.

— Каждый день, когда я там нужен.

— А вечером?

— И вечером случается.

— В девятнадцатый день?

— Вечером девятнадцатого я был по делам и вернулся домой поздно. За подробностями лучше обратиться к моему кучеру. Память о дорогах у кучеров превосходит память их хозяев.

Ответ был осторожен. Ратманов назвал кучера, но не сказал, где именно находился вечером.

Разговор прервался, когда в кабинет внесли письмо. Ратманов прочёл его и помрачнел. Коткевич заметил, как он быстро перевернул конверт печатью вниз, прежде чем положить на стол.

— Важные дела? — спросил сыщик.

— У одного из рабочих умерла жена. Оставила двоих. Придётся решить, как поступить с выплатами. Не всё ведь считают в балансе.

Он не стал рассказывать дальше. Кузьмич уловил в голосе неподдельное раздражение на обстоятельства, которые нельзя исправить одним распоряжением.

После прощания Ратманов сам проводил гостей до дверей.

— Мне бы хотелось, чтобы вы нашли убийцу, — произнёс он. — И чтобы при этом не погубили невиновного. Город любит поспешные выводы.

Коткевич посмотрел на него внимательно.

— С этим я вполне согласен.

Выйдя, Кузьмич сказал:

— Умеет говорить.

— Он управляющий. Иначе у него не было бы работы.

— Не только говорить. Он знал рабочего по имени и сразу понял, кому надо помочь.

— Откуда вы знаете, что поможет?

— Не знаю. Но письмо его задело. Он ещё не успел подумать, что мы смотрим, а уже рассердился.

— От этого подозрения не исчезают.

— И не появляются.

Они ещё не покинули хозяйственный двор Ратманова, когда у ворот задержалась женщина с двумя детьми. На старшем мальчике был мешковатый пиджак, младшая девочка держала за руку брата. Женщина назвала имя рабочего, погибшего зимой при разгрузке тяжёлой тары, и попросила поговорить об обещанной помощи.

Ратманов сперва раздражённо посмотрел на конторщика, который позволил ей войти без предварительной записи. Потом присел перед детьми, спросил их возраст и велел принести из кассы небольшую сумму, не оформляя её как ссуду. Женщина долго благодарила, а управляющий остановил её жестом.

— Не надо. Лучше добейтесь, чтобы старший ходил в школу, а не на склад.

Кузьмич видел эту сцену от начала до конца. Ему стало неприятно, что присутствие сыщиков могло сделать помощь более щедрой. Но и отказывать детям в полученных деньгах, чтобы очистить картину для следствия, было бы нелепо.

— Доброго человека всё-таки и по делу судить трудно, — произнёс он, когда они вышли на улицу.

— По делу и надо судить, — ответил Коткевич. — Судить человека целиком никто нас не приглашал.

— Но вы же понимаете: если Ратманов виноват, его помощь настоящая, не нарисованная.

— Понимаю.

— А если Ширин виноват, его долг тоже настоящий. Удобно всё у нас устроено. Каждому достаётся по правде, только правды между собой не согласуются.

Коткевич остановился. Он предпочитал дело, в котором благотворительность не вмешивалась в следственные предположения, но редко получал то, что предпочитал.

— Нас интересует, что люди сделали, Кузьмич. Для добрых и дурных я ещё не нашёл отдельной описи.

Кузьмич посмотрел на дорогу, где двое работников возвращались с пустыми тележками.

— Тогда не забудьте записать и этот.

Коткевич записал. Впоследствии он будет благодарен себе именно за эту запись: она помешает сделать из Ратманова картонную тень, когда улики начнут складываться против него.

Вторую половину дня Коткевич провёл с Берекетовыми записями. Там были суммы, даты, фамилии получателей бумаги и замечания, сделанные рукой самого хранителя. Тяжёлые слова о подлинности соседствовали с простыми: «переплёт ослаб», «пыль у корешка», «правый конец к букве». В одном месте не хватало обрывка листа. В другом старая карандашная отметка была затёрта до серого пятна.

Кузьмич раздобыл чистую тесёмку и попросил у старого переплётчика показать несколько распространённых способов перевязи документов. Он не хотел трогать архивный пакет; ему требовалось понять, какие следы возникают, когда человек развязывает старый узел и затем старается вернуть всё на место.

— Узел бывает прежний, если его не развязали, — сказал мастер. — А если развязали, можно связать такой же. Только волокна уже не лягут туда, где были.

— А если готовую папку заменить другой?

— Можно и папку заменить. Но тогда надо знать, как первая была сшита.

— Чтобы не заметили?

Переплётчик подумал.

— Чтобы не заметили сразу.

Кузьмич поблагодарил. Он не знал, пригодятся ли слова мастера, но запомнил вторую половину ответа.

В канцелярии Добрянский сообщил, что утром Ширина вызовут повторно. Ночью один из соседей слышал, как молодой служащий спорил с неизвестным из-за денег. Ещё нашлось свидетельство: перед последней проверкой пакета Ширин ездил на окраину города к человеку, известному ростовщическими делами.

— Значит, у него был мотив, — сказал Коткевич.

— Мотив для чего? — спросил Кузьмич.

— Для хищения, если нуждался в деньгах.

— Бумага не всегда деньги. Иногда бумага только обещает, что деньги когда-нибудь будут.

— Вы полагаете, это исключает подозрение?

— Нет. Я полагаю, оно пока не объясняет, зачем убили старика.

Коткевич не стал спорить. Он записал в блокнот имя Ширина и дважды подчеркнул его. Кузьмич увидел подчёркивание и ничего не сказал.

Вечером Ширин вернулся домой раньше обычного. Мать сидела у лампы с шитьём. Он сообщил, что завтра у него снова будут спрашивать о деньгах. Женщина не спросила зачем; положила иглу и вышла в соседнюю комнату.

Иосиф достал свою записную книжку. На странице от двенадцатого сентября был адрес, записанный мелко и поспешно. Возле него — сумма долга и два имени. Одно из них он не желал показывать сыщикам, потому что знал: как только фамилия появится в официальной бумаге, к нему придут кредиторы.

Он вырвал страницу. Бумага поддалась неровно, оставив у корешка узкий хвостик, на котором сохранилось начало даты.

Иосиф поднёс лист к пламени, но не сжёг. Положил под донышко жестяной коробки с домашними квитанциями. Потом закрыл записную книжку и долго сидел неподвижно, глядя на пустое место.

На улице простучали колёса. За воротами тихо остановился человек. Ширин выглянул в окно и увидел знакомую фигуру в тёмном пальто.

Посетитель не постучал. Поднял два пальца, задержал руку перед стеклом и ушёл. Иосиф смотрел ему вслед, пока в тёмном проёме ворот не осталось ничего, кроме ветки лозы.

Наутро Ширина должны были вновь спросить о последнем осмотре.

Иосиф закрыл ставню. До следующего допроса оставалась ночь, а ответа, который не повредил бы никому, он так и не придумал.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

ТРИ РАЗОМКНУТЫХ КОЛЬЦА

23 сентября 1912 года

Круги нарисовали ночью на двери, которой днём пользовались только для того, чтобы выносить мусор.

Дверь была дубовая, почерневшая у нижнего края от дождевой воды и времени. Три окружности, похожие на печати, расположили одна над другой. Каждая была разорвана коротким пробелом, но разрывы находились не на одной прямой: верхний смотрел вправо, средний вниз, нижний влево. Нарисовано это было чёрным веществом, которое ещё пахло густой масляной краской.

Смотритель соседнего двора отказался прикасаться к дереву. Он вообще не желал находиться рядом с дверью и говорил, не глядя на неё.

— Такого знака здесь никогда не было.

— Откуда же вы знаете, что он опасный? — спросил Кузьмич.

— Разве безопасные знаки рисуют ночью?

— Некоторые вывески вывешивают утром. Бывает, опаснее.

Смотритель не понял шутки и лишь сильнее отступил.

Добрянский распорядился снять точные размеры изображения, описать состояние краски и опросить людей, ночевавших поблизости. Коткевич изучил дверь. Поверхность трёх окружностей имела одинаковую ширину, линия слегка прерывалась там, где кисть встречала выступ волокна. Нарисовать от руки три столь сходных круга было трудно.

— Трафарет, — сказал он.

— Или рука человека, который этим зарабатывает, — возразил Кузьмич.

— Каким ремеслом?

— Вот это и выясним. Но слишком рано выбирать между кистью и трафаретом.

Их разговор прервал пожилой сосед, принёсший новость, что на рыбном рынке уже объяснили значение символа. Верхний круг обозначал прошлое, средний — настоящее, нижний — будущую смерть. Сосед сообщил эту систему так убедительно, будто сам когда-то учился у основателя древнего культа.

— Кто вам сказал? — спросил Коткевич.

— Люди.

— Какие?

— Разные.

— Значит, ни одного назвать не можете.

— Зачем же им неприятности?

Сыщик впервые понял, что слух уже начал управлять поступками горожан. Люди были готовы сообщать подробности о проклятии, но не имена тех, от кого их слышали.

Саул, сторож архива, тем временем перестал выходить из дома. У его ворот ночью тоже оставили клочок бумаги со знаком. Кто-то велел ему молчать о голосе, потому что «мертвец знает, кто смотрел в окно». Старик отправил бумагу Добрянскому через соседского мальчика, но сам являться отказался.

— Вот теперь, — сказал Кузьмич, — у нас появился человек, которому знак нужен не для разговора о древностях.

Коткевич хотел отвести сторожа к следователю немедленно.

— И устроить ему ещё один повод бояться, — возразил Кузьмич. — Он услышал то, во что сам не верит, а теперь хочет, чтобы другие не заставляли его об этом вспоминать. Надо сначала прийти к нему домой.

Они так и сделали.

Саул встретил гостей без привычной шапки, в расстёгнутом жилете. За ним стояла дочь, женщина с твёрдым лицом, которое выдавало три бессонные ночи.

— Отец не пойдёт никуда, — объявила она.

— Мы пришли не вести его, — сказал Коткевич. — Мы хотим уточнить одно обстоятельство.

— После вашего уточнения на двери появился знак. Хотите, чтобы после следующего появилась могила?

Коткевич отвернулся. Он не любил, когда заботу о безопасности предлагали взамен показаний, но не мог оспорить связь событий. Старик на допросе рассказал о странном голосе; на следующую ночь кто-то напомнил ему об этом со стены собственного дома.

Кузьмич спросил разрешения посмотреть бумагу. Дочь принесла её щипцами из печной золы: сжечь не решилась, хранить открыто было страшно.

— Вы читали её кому-нибудь? — спросил он.

— Нет.

— А почему край обгорел?

— Я пыталась бросить в огонь. Отец закричал, что нельзя уничтожать проклятые вещи.

— Разумная осторожность, — сказал Кузьмич. — Следователю теперь будет легче доказать, что бумага действительно была у вас.

Он не шутил. Старик медленно опустил глаза, как человек, которому неожиданно позволили сохранить достоинство.

— Вы слышали голос, — сказал Кузьмич, — но не видели человека, который говорил. Это важно. И будет важно, даже если все в городе завтра решат, что к вам приходил сам покойник.

— Я никогда не говорил, что видел его, — тихо ответил Саул.

— Вот и держитесь этого. Мы можем сомневаться в голосе. В вашем слухе и вашей честности сомневаться без причин не станем.

Когда они вышли, Коткевич признал:

— Я мог бы задать эти вопросы менее грубо.

— Могли бы. Но тогда пришлось бы спрашивать их дважды.

Затем Кузьмич добавил уже серьёзно:

— Станислав Михайлович, если кому-то понадобилось молчание сторожа, значит, сторож рассказал нам не пустяк. Пусть сам не знает какой.

На обратном пути от дома сторожа Коткевич с Кузьмичом прошли через базарную часть старого города. Шум здесь был другой, чем в новых кварталах. Из мастерских выбегали подмастерья, с открытых лотков пахло виноградом, кожей и горячим тестом. За одной створкой ворот слышался звон молотка по меди, за другой женщина уговаривала ребёнка перестать спорить с дедушкой.

Один мастер, чинивший дверные петли, рассказал, что ночью видел человека с небольшим деревянным ящиком. Тот шёл быстро, прикрывая груз полой плаща. Мастер не утверждал, что ящик имел отношение к архиву, и настойчиво просил не записывать его имя как имя свидетеля преступления.

— Вы видели лицо? — спросил Кузьмич.

— Нет. Было темно.

— Откуда шёл человек?

— Со стороны двора, возле которого теперь рисуют круги.

— В какую сторону?

Мастер показал. Выходило, что незнакомец мог пройти мимо нескольких других ворот, не встретив ни души. Коткевич проверил путь сам. В двух местах стояли высокие стены; одно окно выходило на улицу так низко, что наблюдатель из комнаты заметил бы только плечи прохожего.

За третьими воротами их остановила женщина, державшая на руках младенца.

— Вы из полиции? — спросила она.

— Помогаем следствию, — сказал Коткевич.

— Тогда скажите вашим господам, чтобы не приходили сюда спрашивать о проклятии. После каждого разговора возле ворот всё новые люди. У меня старик лежит больной; ему уже трижды сказали, что на следующую ночь придут мертвецы. Сколько раз человеку нужно услышать глупость, чтобы заболеть от страха?

Кузьмич спросил, кто приносил эти вести. Женщина назвала соседского мальчишку, мальчишка — торговца, торговец — неизвестного прохожего. Следы слуха вели не к месту, а к очередной речи.

Коткевич попросил Добрянского установить наблюдение в ближайших проходах, но следователь резонно напомнил, что несколько городовых не могут охранять каждую дверь Евпатории. Пришлось выбирать: постоянный пост у уже известного свидетеля или наблюдение за местом, где неизвестный может снова нарисовать знак. Они выбрали защиту свидетеля. Так слух на время выиграл другую улицу.

— Вы сделали правильный выбор, — сказал Кузьмич.

— Это мы узнаем, если завтра кто-нибудь жив останется, — ответил Коткевич.

Шутка прозвучала мрачнее, чем он хотел. Кузьмич не улыбнулся. Он видел мальчика у хлебного лотка: тот рисовал пальцем на пыли три круга, а его товарищи с удовольствием шарахались в стороны. Страх уже становился детской игрой, и от этого казался только опаснее.

После полудня они встретились с Алиме Сейдалиевой в небольшой комнате, где она занималась с учениками. Девочки переписывали русские и татарские слова в тетради, два мальчика спорили о переводе торгового объявления. На подоконнике стоял кувшин воды. Бледная полоска соли отмечала место, где раньше лежала мокрая ткань.

Алиме попросила подождать, пока закончится урок. Кузьмич честно воспользовался ожиданием: сел на последнюю скамью и наблюдал, как один из учеников старательно переписывает слово, хотя ему явно неизвестно его значение.

— А вы ему скажете? — спросил он позднее.

— Спрошу, почему он выбрал именно это слово.

— Он ведь может сказать первое, что придёт в голову.

— Может. Тогда я пойму, чего он не знает.

Коткевич положил на стол зарисовку знака.

— Не встречали подобного в старых текстах?

— Круги встречаются повсюду, — ответила Алиме. — Камень, дерево, ткань, медь. Кольцо ещё не значит, что у него одно и то же происхождение. Где нашли?

— На деревянной двери.

— Вчера там ничего не было, — сказала она. — Я проходила.

— Уверены?

— Я смотрела на дверь. На ней висело объявление об аренде склада. Сегодня вместо объявления у вас древний культ. Быстро работают древние народы.

Кузьмич улыбнулся. Алиме тоже, но сразу стала серьёзной.

— Вы понимаете, что вслед за этим в городе начнут искать людей, которым можно приписать любой незнакомый знак? Вчера уже спрашивали у моих учеников, умеют ли их отцы «читать проклятые кольца».

— Мы никого не обвиняем, — сказал Коткевич.

— Вы не обвиняете. Но если позволите слуху стать названием дела, обвинять начнут без вас.

Алиме предложила искать не «перевод знака», а его первое применение — в хозяйственных планах, старых письмах, узорах на вещах. Коткевич убрал карандаш. Он явился за объяснением незнакомого рисунка; оказалось, сперва следовало доказать, что это вообще знак.

В это время появилась Ривка Левина с целой пачкой разных объявлений. Она собрала их у лавок и домов, записав, кто и когда видел каждый. Отдельно отметила, где буквы написаны от руки, а где оставлены следы воспроизведения с общей формы.

— Значит, у нас три изготовителя? — спросил Коткевич.

— Не обязательно. Один человек мог писать от руки и делать оттиски. Вот здесь одинаково повреждённая буква: верхний край словно срезан. На двух листках из разных кварталов повреждение повторяется.

— И что это доказывает?

— Либо кто-то использовал один набор, либо перенёс на разные листы копию одного образца. А если это розыгрыш, приготовили его заранее.

Алиме взяла два листка и сравнила их. В поддельном «древнем изречении» один и тот же оборот повторялся с разными окончаниями, будто составитель выбирал звучание, а не смысл.

— Это не перевод, — сказала она. — Это представление о переводе.

— Можно напечатать? — тут же спросила Ривка.

— Вы сначала покажите текст мне. А то сделаете из меня толковательницу проклятий, и ученики откажутся учить правописание.

Ривка недовольно сложила листки. Заголовок «Древний знак разоблачён!» придётся пока оставить в ящике с ненабранными объявлениями.

Когда Коткевич попросил Алиме назвать людей, знавших старые хозяйственные планы промыслов, та обещала узнать, но не раньше, чем убедится, что их не объявят пособниками смерти. За таким обещанием стоял личный риск. Коткевич не стал требовать имени немедленно.

Кузьмич поправил криво повешенную карту у двери. Ему нравились люди, которые умели не выдавать догадку за знание.

Когда Алиме вернулась с занятий, у её двери стояла соседка Фатме-апте. Она держала в руках миску с ещё тёплой лепёшкой и говорила так, будто боялась, что стены станут повторять услышанное.

— Зачем к тебе ходят сыщики?

— Спрашивают о словах.

— О каких?

— О чужих, которые кто-то называет нашими.

Фатме-апте вздохнула. Её племянник служил писцом у торговца и уже успел услышать, что за странными кольцами стоят «знающие тайну люди». Теперь соседи начали заглядывать во дворы и спрашивать, кто умеет читать непонятные знаки. Алиме не могла ответить на это ни одной точной справкой: подозрение не нуждалось в справках.

— Ты им сказала, что это не наши дела?

— Сказала, что не знаю такого обряда и что надпись составлена плохо. Больше я доказать не могу.

— Они захотят доказательств. А когда не найдут, скажут, что мы их спрятали.

Фатме-апте погладила край миски большим пальцем. — Вчера возле нашего колодца перестали разговаривать, когда я подошла. Никто ничего не сказал, а мне весь день казалось, будто сказали. — Алиме смотрела на муку под ногтем соседки и понимала, что в городе, который привык различать людей по именам и семьям, для беды иногда довольно чужого молчания.

Алиме поставила миску на стол. Страшило её не привидение, а то, как легко чужое предположение становится разрешением подозревать соседа.

На столе лежали детские тетради. Один мальчик нарисовал на полях три окружности, а рядом приписал: «Не говорить имён». Алиме закрыла тетрадь и решила завтра начать урок не с грамматики, а с простого вопроса: что мы знаем сами и что лишь повторяем за другими?

Когда пришла мать ученика, Алиме ещё держала тетрадь раскрытой. Женщина просила не говорить в классе о проклятии: мальчик спал плохо, просыпался от любого стука.

Алиме пообещала не пугать детей. Но отказаться объяснять разницу между слухом и свидетельством не могла. Даже если родители потребуют убрать этот урок.

Вечером новые обстоятельства возникли совсем не там, где их ждали. Ривка принесла старый альбом с изображениями крымских надгробий и архитектурных деталей. Альбом принадлежал её отцу, покупавшему разрозненные листы у торговца бумагой. На одной странице — не подписанной и не датированной должным образом — имелся рисунок каменной плиты с несколькими окружностями.

— Вот, — объявила Ривка, — видите? Почти наш знак.

Коткевич положил рядом чертёж с двери. Сходство действительно бросалось в глаза. Три круговые линии, одна над другой. Но на старом изображении окружности были замкнуты, а их диаметры различались. Кроме того, верхняя имела внутри маленькую точку.

— Почти, — повторил Коткевич.

— Старые рисунки всегда неточны.

— Именно поэтому по ним нельзя доказывать точность.

Кузьмич наклонил альбом к лампе.

— А подпись где?

— Отрезана, когда переплетали.

— Где плита?

— Не знаю.

— Кто рисовал?

— Не знаю.

— Когда?

— Не знаю.

— Зато знак древний, — заключил Кузьмич. — Люблю прочные доказательства.

Ривка обиделась.

— Вы смеётесь, а ведь кто-то мог видеть этот альбом до нас.

— Вот это, — сказал Коткевич, — гораздо разумнее. Не будем решать, древний знак или нет. Сначала узнаем, кто имел возможность скопировать рисунок.

Он попросил оставить альбом в распоряжении следствия для описания и проверки происхождения. Ривка согласилась неохотно, потребовав расписку; Добрянский оформил её без малейшего удивления. В типографии, как и в суде, чужая бумага должна иметь след.

Когда сыщики покидали двор, Ривка задержала Кузьмича.

— Скажите, вы верите, что это мог быть настоящий знак?

— Верю, что круги кто-то нарисовал.

— Вы всё сводите к очевидному.

— Нет. Очевидное обычно и стараются быстрее всего спрятать.

Уже на улице Коткевич заметил на стене напротив дома небольшое свежее пятно чёрной краски. Оно казалось случайной отметкой, пока не подойти ближе. Тогда становилось ясно: это начало круга, незаконченного потому, что художника, вероятно, кто-то спугнул.

Но рядом, на старом камне, сохранялась другая линия — серый след почти исчезнувшей царапины. Кузьмич провёл взглядом по её изгибу и нахмурился.

— Что-нибудь заметили? — спросил Коткевич.

— Пока нет. Но кто-то здесь упражнялся до нынешней ночи. На дереве он уже работал уверенно.

— Значит, рисунок готовили заранее.

— Или давно умеют рисовать окружности. Сначала одно докажем, потом другое.

На улице Коткевич перечитал свои записи. По словам Алиме, у знака не было установленного смысла. Ривка принесла рисунок неясного происхождения. Саул же боялся людей, способных оставить метку у его двери.