Завещание

ЖОРА ХАРАКС

Завещание

ЖОРА ХАРАКС

КРЫМСКИЙ СЫСК. ДЕЛА КОТКЕВИЧА И КУЗЬМИЧА

ЗАВЕЩАНИЕ

Пролог, главы 1–24 и эпилог · Художественная редакция III · иллюстрированная версия

ПРОЛОГ

ТРИ УДАРА

Евпатория. 19 сентября 1912 года. Вечер.

В первый раз мёртвый постучал, когда Элиазар Берекет проверял узел.

Он не сразу поднял голову. За шестьдесят четыре года Элиазар Исаакович понял: если пугаться каждого ночного стука, бумаги так и останутся без описи. А нынешняя работа требовала особенного внимания. Ничего похожего за двадцать лет службы он ещё не встречал.

На столе лежала полотняная тесёмка. Она стягивала папку тугим узлом, какие вяжут люди, не вполне доверяющие замкам. Берекет когда-то перевязал пакет сам. Он помнил не движение пальцев — за жизнь пальцы сделали достаточно узлов, — а мелочь: свободный конец шёл вправо, к выцветшей букве «Б». Теперь он торчал слева.

Берекет отложил очки и прислушался.

Три удара донеслись из-за стены, разделявшей архивную комнату и хозяйственный проход. Не громко, словно кто-то осторожно пробовал, выдержит ли камень костяшки пальцев.

— Саул? — спросил хранитель.

Сторожа звали Саулом. Старик редко являлся после захода солнца без надобности, зато всегда с надобностью заводил продолжительный разговор о погоде. В Евпатории погода вела себя скучно, поэтому разговоры бывали особенно длинны.

Никто не ответил.

Берекет наклонил лампу ниже. Свет пролёг по столешнице, высветив тёмные царапины. На папке, кроме тесёмки, имелся плотный серый ярлык. Его прокалывали в двух местах, там, где шла нить. Прежде верхний прокол располагался близко к букве «р» в слове «раздельное». Теперь прокол приходился на промежуток между словами. Бумагу не могли передвинуть без следа: ярлык был пришит.

На странице от двенадцатого сентября он прочитал: «Узел старый, правый конец к Б.; две дырки: первая на р. Целость снаружи налицо». Тогда запись казалась лишней. Берекет заносил такие подробности для себя: служебная опись не предусматривала того, что ежедневно замечал глаз хранителя.

Из-за стены снова послышался звук. На этот раз один удар, потом два.

Элиазар Исаакович взял перо. На чистом листе он вывел: «Настоящим считаю необходимым известить о возможной подмене переданного на хранение частного пакета…»

Он остановился.

Слово «возможной» позволяло сохранить честь человеку, который совершил ошибку. Слово «подмене» уже не позволяло сделать вид, будто ничего не произошло.

Пахло ночной сыростью. Соль, въевшаяся в старые камни города, иногда проступала белой пылью в узких швах пола. Но сегодня запах был иной — острый, свежий, как от мокрых мешков, доставленных с промысла. Он ещё подумал об этом, не связывая запах с ударами.

В хозяйственном проходе раздалось шипение. Потом чужой голос произнёс негромко, отчётливо:

Он слышал эту интонацию лет тридцать назад, когда ещё служил младшим конторщиком и плохо различал просьбу и приказ. Человек, которому принадлежал голос, давно умер. Берекет стоял у дверей на его похоронах и почему-то запомнил белую трещину на глиняном кувшине с водой.

Старик выронил перо. Не из-за слов. Такие слова мог сказать каждый, кому был известен архив. Из-за голоса.

Память не имела права так хорошо сохранять интонацию.

Он сложил только что написанное письмо, но не запечатал. Маленький черновой листок с пометой о проколах убрал в нагрудный карман, а сообщение оставил возле лампы. До утра нужно было поговорить с человеком, последним получившим доступ к бумагам.

Снова тишина. Затем где-то снаружи скрипнула колёсная ступица.

Берекет сам назначил встречу. Не из доверия к посетителю — из нежелания начинать с публичного позора. Иногда он возвращал чужие документы владельцам, не доводя дело до обвинения. На сей раз надеялся поступить так же.

На столе у Берекета оставалась чашка, на дне которой осел густой чай. Он вдруг подумал о Рахили: по пятницам она приносила суп и непременно спрашивала, поел ли он накануне. Старик отвечал не всегда правдиво. В пятницу она опять рассердится, увидев нетронутую чашку. Ему захотелось, чтобы завтра наступило поскорее.

Снаружи тихо постучали уже в дверь.

— Открыто, — сказал хранитель, хотя дверь была заперта. Потом поднялся и повернул ключ.

На пороге стоял мужчина в тёмном дорожном пальто. Лампа освещала только рукав, мокрый от вечерней росы, и край большого портфеля. Мужчина вошёл, не снимая головного убора.

— Вы просили меня приехать.

— Я просил вас дать объяснение.

— Это иногда одно и то же.

Гость осмотрел комнату. Он не взглянул на железный шкаф; взгляд сразу упал на письмо под лампой.

— Ещё не отправили?

— Пока нет.

— Значит, мы можем договориться.

Берекет почувствовал, что его собственная осторожность вдруг стала опасна. Человек, который пришёл договариваться, не спросил, о чём речь.

— Это не торговля, — сказал он.

Гость приблизился к столу. От его обуви по камню потянулась едва заметная влажная полоса. В полосе поблёскивали крупинки соли.

— Вы знаете, что случится, если этот лист попадёт куда следует?

— Знаю лишь, что случится, если он не попадёт.

— Слишком поздно менять правила, Элиазар Исаакович.

Хранитель посмотрел на руки гостя. Правая была пуста. Левая придерживала портфель. Но у нижнего края пальто что-то тяжёлое стукнуло о деревянную ножку стула. Звук вышел необычный: короткий металлический щелчок и тихий глухой отзвук.

— Верните бумаги, — сказал Берекет. — Завтра мы сообщим, что произошла ошибка. Я даже не потребую объяснений письменно.

— А если я скажу, что никаких бумаг у меня нет?

— Тогда завтра будет не ошибка.

Гость протянул руку к листу. Берекет накрыл его ладонью.

Берекет шагнул к проходу. За дверью был небольшой двор, где по вечерам сидел Саул. Даже если сторож ушёл к воротам, крик могли услышать соседи.

— Отойдите, — сказал хранитель.

Мужчина не отошёл.

— Не надо, — сказал гость, почти с сожалением.

Берекет успел переступить порог. Его нога скользнула по мокрому камню, но он удержался за косяк. Сзади послышался тот самый щелчок металла. Он повернулся не целиком, только головой, словно рассчитывал увидеть вещь, которую можно будет потом точно описать.

Тяжёлый предмет ударил его чуть выше уха.

Пол прошёл навстречу медленно. Берекет увидел стык каменных плит, чёрную щель, несколько крупинок белой соли. Потом возникла удивительно ясная мысль: он не успел поправить в сообщении слово «возможной».

Мужчина нагнулся, вынул из комнаты письмо и что-то ещё, лежавшее возле него. Металл скребнул по каменному порогу. Далеко за стеной тихонько пропел чужой, мёртвый голос — уже без слов, на одной ноте.

Потом стихло всё.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

КРОВЬ НА МРАМОРЕ

20–21 сентября 1912 года

— Для привидения место неподходящее, — сказал Кузьмич. — Днём здесь каждый след виден.

Коткевич стоял у каменного порога. Солнце выхватило из белой стены розоватые пятна крови. У дальних ворот люди отводили глаза, но стоило кому-нибудь произнести «проклятие», как все смотрели в одну сторону.

Судебный следователь Евпаторийского участка Иван Евграфович Добрянский был человеком невысоким и внимательным. Утром он успел провести первичный осмотр, распорядиться о врачебном исследовании тела и удалить случайных зрителей. Теперь показывал двум прибывшим из других мест сыщикам записанное, ни разу не сказав, что рад их присутствию. При этом из подробности, с которой он объяснял устройство дверей, следовало обратное.

— Смерть, по предварительному мнению врача, последовала от тяжёлого удара по голове. Один удар мы можем предполагать уверенно, но утверждать, что второго не было, рано. Предмет не найден. Порог отмывать не разрешал. Тут, как видите, сухая кровь; а ближе к двери было влажно. Сторож утверждает, что здесь никто не ходил после вечернего закрытия.

— Кроме человека, который пришёл, — заметил Кузьмич.

— Именно его я и ищу.

— Значит, нас трое.

Коткевич присел возле порога. Камень под ногами был стёрт так, что выделявшаяся на нём царапина казалась моложе самого двора. Следователь указал на отметку мелом.

— Здесь лежала голова. Ноги — к архивной комнате. Нагрудный карман выворачивали. Бумаг при теле не оказалось; были ли они, пока не знаем.

— Были, — сказал Коткевич.

Добрянский поднял брови.

— Вы уже знаете?

— У человека, который хранит чужие бумаги, в кармане могли быть записи. Но это предположение.

— Тогда прошу не произносить его голосом приговора. У нас в городе этого голоса и без того хватает.

Кузьмич нагнулся. Он был коренаст, одет несколько проще Коткевича и умел перемещаться по незнакомому дому так, словно пришёл чинить здесь печь. Пошевелил носком сапога воздух над белёсой полоской, не касаясь её.

— А вот это наше или вчерашнее?

— Что именно?

— Соль. Мелкий песок, пыль от мешка. Тут и вчера было?

Добрянский сверился с записью.

— Да. Сторож говорил, что по ночам в этих местах соль проступает сама.

— Проступить могла. Только она не ходит от двери к порогу такими ровными дорожками.

— Дождя не было, — сказал следователь.

— Не было. Росы хватало. А если принесли мокрые мешки, так и вовсе мокро будет.

Коткевич спросил, кто первым нашёл тело.

— Саул Моисеевич, сторож. Я его задержал здесь по вашей просьбе. Старик напуган, но отвечает внятно. Вчера он слышал стук.

— Сколько раз?

— Говорит, три. Потом голос.

— Чей?

Добрянский выдержал паузу.

— Умершего человека.

Кузьмич тихо присвистнул.

— Нам повезло, Станислав Михайлович. В иных делах мы месяцами ищем свидетеля, а здесь уже покойники показания дают.

— Только вот записать их будет трудно, — ответил Коткевич. — Пусть сторож расскажет от начала до конца. Не спрашивайте сразу, чей был голос.

Добрянский отвёл Коткевича в сторону и показал в черновике протокола неровную строку: Саул сначала сказал «услышал из стены», затем попросил записать «из прохода». Следователь оба выражения оставил с оговоркой. — Его уверенность растёт каждый раз, когда рядом появляется слушатель, — пояснил он. — А вот направление звука он определяет всё хуже. Коткевич попросил не исправлять первое свидетельство задним числом.

Евпаторию Коткевич помнил по морскому ветру, белым стенам и неудобству, с каким здесь соседствовали новые улицы и старые дворы. От одного дома тянуло свежим хлебом, за другими воротами звенело ведро о каменный колодец. Город привык жить многими языками и не торопился объяснять себя приезжим.

У ворот уже обсуждали то, что якобы знали о покойном Берекете. Один человек уверял, что за семь дней до убийства старик перестал выходить к вечернему чаю. Другой утверждал, что видел его ещё вчера на рынке. Женщина в тёмном платке сказала, что завещание проклято, и тут же добавила, что лично никакого завещания не видела.

— До чего честный свидетель, — заметил Кузьмич. — Не видел, так и говорит.

Саул Моисеевич ждал их в небольшом помещении возле выхода. На коленях у него лежала снятая шапка, которую он то разглаживал, то сжимал. Кузьмич прежде всего спросил, не хочет ли он воды. Старик испугался вопроса сильнее, чем появления сыщиков.

— Я не болен.

— Я тоже. А пить всё-таки хочется.

Они выпили по глотку, и Саул рассказал.

Вчера вечером он обходил двор. В архиве горела лампа. Элиазар Исаакович попросил его не уходить далеко: ожидался посетитель. Кто именно — не сказал. Позднее со стороны хозяйственных комнат донеслись три удара. Саул решил, что где-то закрывают ставню. Потом зазвучал голос. Он был глубокий, как у старого учителя пения, который когда-то жил поблизости.

— Вы узнали его? — спросил Коткевич.

— Я подумал, что узнал.

— А спустя минуту?

— Спустя минуту уже знал, что подумал правильно.

— Это разные вещи, — сказал Коткевич.

— Вчера я и сам так думал, — ответил сторож. — Сегодня не знаю.

Он слышал шаги, затем скрежет. Потом к воротам подъехала повозка, но Саул не видел ни лица, ни лошади: выходил из другой части двора. Когда вернулся, лампа в архивной комнате уже не горела. Вход был заперт. Он решил, что Берекет ушёл через соседнюю дверь и велел не тревожить его до утра. Тело у порога он заметил только при первом обходе после рассвета. В полумраке оно напоминало оставленный большой свёрток.

— Почему вы решили, что он ушёл, если ему предстояло ждать посетителя? — спросил Коткевич.

— Я видел возле ворот колесо. Подумал, что посетитель приехал и уже уехал.

— Не видели человека, но решили, что встреча состоялась.

Саул кивнул и вдруг разозлился.

— Я виноват, что старик умер, потому что подумал так, а не иначе?

— Нет, — ответил Коткевич. — Но если мы не узнаем, что именно вы думали, мы не узнаем, почему вы не зашли в архив.

Кузьмич поспешил сменить разговор. Он попросил описать колесо: высота, обод, был ли фонарь. Оказалось, Саул видел только часть тёмного круга за воротами. Он не мог сказать даже, ехала ли двуколка на улицу или уже въезжала.

— Хорошо, — сказал Кузьмич. — Значит, не станем покупать колесо к повозке, которой пока нет.

После этого Саул принёс ключи и показал шкаф.

Он стоял в глубине маленькой комнаты, куда утренний свет попадал через решётку. Не было ни бронированных дверей, ни тайных створок. Обыкновенный тяжёлый железный шкаф с двумя полками, замком и выцветшим номером на боковой стенке. Держать в нём деньги было бы странно, но для бумаг он подходил.

Добрянский уже составил протокол первоначального осмотра; теперь при свидетелях и в предусмотренном порядке предстояло проверить содержимое папки, которую назвали завещанием.

Коткевич предупредил Кузьмича:

— Не трогайте перевязь.

— Успею испортить после вас.

Добрянский снял папку с полки и положил на чистый стол. Сургуч на краю ярлыка был неровный, с раковиной возле края оттиска. Тесёмка казалась старой, только середина узла была слишком светлой.

На вопрос, давно ли лежит свёрток, Саул ответить не сумел. Этим ведал Берекет.

Рядом находился реестр. Под датой двенадцатого сентября стояли фамилии присутствовавших при осмотре и короткая помета: «Пакет наличествует; печать без повреждения». Подпись хранителя, Ширина и ещё одна, размашистая, принадлежала Андрею Павловичу Ратманову.

Коткевич попросил показать запись, по которой семье разрешалось хранить здесь частные бумаги. Добрянский открыл нужную страницу.

— Сразу предупреждаю, — сказал следователь, — это не дело о государственном архиве. Семья передала документы на хранение по отдельной записи. Если в папке недостаёт листов, может возникнуть вопрос о частном владении, а если они похищены — другое дело.

— Если листов недостаёт, их должен был кто-то вынуть, — заметил Кузьмич.

— Именно к этому мы и приступаем, — сказал Добрянский.

Они развязали тесёмку.

Под серой обложкой лежали нарезанные по размеру листы старой обёрточной бумаги. Ни завещания, ни списка, ни договора. На одном листе виднелось масляное пятно. На другом — слабый след печатной строки, будто бумага прежде служила для упаковки книг.

Саул прикрыл рот ладонью. За окном кто-то коротко вскрикнул; у ворот уже ждали ответа, хотя ещё не знали, какой вопрос задавать.

— Никакого завещания нет, — прошептал сторож.

— Нет в этой папке, — поправил Коткевич.

Кузьмич разглядывал листы на столе. Он взял у Добрянского разрешение проверить обложку, повернул её к свету и показал нижнюю кромку.

— Хотели, чтобы папка весила столько же, сколько прежде. Не знали, сколько именно, так положили бумагу. А то пустой свёрток сразу почувствовали бы в руках.

— Кому-то был известен размер, — произнёс Коткевич.

— И хорошо известна привычка проверять снаружи, — добавил Кузьмич.

На обёртке уцелела ниточка синего переплётного шнура. Кузьмич показал её следователю, который велел отметить находку в протоколе. У двух листов край был обрезан ножом, у третьего — ножницами, четвёртый оказался неровно оторванным.

— Бумагу готовили не на месте, — заметил Кузьмич.

— Это ещё не установлено, — возразил Добрянский.

— Тогда запишите, что края неодинаковые. Потом найдётся человек, который скажет зачем.

Они проверили пустой шкаф, не пытаясь обнаружить в нём чудесный тайник. Задняя стенка прилегала к каменной кладке; следов свежей работы на поверхности не было. Решётка окна пропускала свет, но не позволяла вынуть даже тонкий свёрток. Кузьмич попросил показать, кто обычно заносил в архив большую конторскую книгу. Оказалось, её приносили через служебную дверь вдвоём, потому что с книгой неудобно было проходить узкий поворот у порога.

— Если бы кто-то тащил отсюда большой ящик, — сказал он, — след остался бы. А папку можно унести в руках и не заметить.

— Не уходите слишком далеко от того, что наблюдали, — предупредил Коткевич.

— Так я и стою на месте, — ответил Кузьмич. — Это вы всё время хотите идти через стену.

Добрянский напомнил: первоначальный протокол уже составлен, и все последующие наблюдения следует записывать отдельно. Коткевич согласился. Исправленная задним числом подробность бывает опаснее пропущенной.

Добрянский с осторожностью положил обратно каждый лист. Для человека его службы даже бесполезная обёртка уже стала возможным доказательством.

Во двор вошёл молодой служащий с известием: представитель семьи, распорядившейся хранить пакет, просит принять его немедленно. Слово «завещание» прозвучало так громко, что Саул снова побледнел.

Посетитель представился родственником лица, передавшего бумаги. Он называл документы наследственным достоянием, упоминал гахама Бобовича, соляные деньги и какие-то давние обязательства. Но когда Коткевич попросил объяснить, что находится внутри пакета, мужчина смущённо признался: собственноручно он его ни разу не читал.

— Вы не знаете, что исчезло, — сказал Коткевич.

— Я знаю, что это было бесценно.

— Между тем, что вы слышали о ценности бумаг, и тем, что лежало в папке, — разница существенная.

Кузьмич вышел вместе с ним во двор. Здесь белели стены, на лозах зашевелились листья. За воротами продавец фруктов спорил с покупательницей о цене винограда. Для города смерть хранителя ещё не стала причиной прекратить утреннюю жизнь.

Кузьмич спросил у Сауля, часто ли к архиву подъезжали промысловые повозки.

— Сюда? Нет. Да и зачем им?

— Вы говорили, что вчера везли мокрые мешки. Кто вёз?

Сторож посмотрел на него непонимающе.

— Я не говорил о мешках.

— Верно. Это я сказал. Хотел проверить, не согласитесь ли вы по доброте.

— Не согласился.

— И правильно сделали. Доброта вредная привычка, когда записывают показания.

Возле порога Кузьмич ещё раз осмотрел белёсые крупинки. Среди них было несколько тёмных, словно размолотая кора. Он не стал собирать их сам: позвал Добрянского, показал место, попросил отметить и изъять образец установленным порядком.

Когда уже собирались уходить, к воротам пришла женщина с корзинкой, прикрытой сложенным полотенцем. Ей сообщили о смерти Берекета, но она, похоже, решила, что произошла какая-то ошибка, которую можно исправить, если говорить достаточно тихо.

— Я ему каждую пятницу приносила суп, — объяснила она Добрянскому. — Сначала после болезни. Потом так и привыкли. Сегодня я принесла, потому что вчера не успела. Некому теперь есть.

Её звали Рахиль. С Элиазаром Исааковичем она не состояла в родстве и знала его дольше, чем некоторых собственных родственников. В городе жили люди, между которыми родство измерялось не кровью, а числом проведённых вместе зим.

Добрянский предложил ей присесть. Но она попросила посмотреть на каменный порог. Смотрела долго, молча. Затем поставила корзинку в тени стены и осторожно сняла с неё полотенце.

— Вчера вечером он сказал: «Не приноси сегодня, у меня неприятность». Я спросила, заболел ли он. Он ответил, что болезнь проходит от лекарства, а от неправильно поставленной печати лекарств пока не придумали.

— Что именно он обнаружил? — спросил Коткевич.

— Мне не сказал. Берекет Исаакович никогда не выдавал чужой тайны ради разговора. Даже если она уже давно переставала быть тайной.

— Он был встревожен?

Рахиль задумалась.

— Не больше, чем обычно, когда видел плохо переписанное слово. Но оставил чай нетронутым. Вот это меня и обеспокоило. Когда человек всю жизнь бережёт чай, а потом забывает выпить — дело дурное.

Кузьмич спросил о поздних посетителях. Рахиль рассказала, что Берекет не терпел вечерних визитов, но сам звал людей, если ещё надеялся уладить дело. Однажды он уговорил книготорговца вернуть чужую книгу без полиции. После этого пять лет здоровался с ним как ни в чём не бывало.

— Хороший был человек, — сказал Кузьмич.

— Не хороший, — возразила Рахиль. — Упрямый. Но только упрямому человеку чужие бумаги можно оставить на двадцать лет.

Рахиль крепче взялась за ручку корзины, когда Кузьмич протянул руку помочь. Она держала её так, словно ещё могла найти того, кому предназначался суп. Кузьмич не стал настаивать.

Она накрыла корзину полотенцем. Подняв её, остановилась и посмотрела на Коткевича.

— Вы будете искать, кому достанется завещание. А найдите, кто решил, что у старика можно отнять последнее слово.

Коткевич хотел ответить, что следствие не ведётся по указаниям соседей. Но перед ним стояла женщина, которая пришла кормить мёртвого человека, и даже правильная реплика показалась бы жестокостью.

— Постараемся, — сказал он.

Рахиль ушла по дорожке, не оборачиваясь. Кузьмич смотрел вслед, пока за воротами не исчезло светлое полотенце.

— У него, Станислав Михайлович, и без завещания было кому оставить горе, — сказал Кузьмич.

Коткевич не согласился бы с формулировкой. Но запись о последнем вечере Берекета сделал особенно тщательно.

Тем временем Коткевич листал журнал. На последней странице Берекет обычно записывал не содержание бумаг, а движение вещей: кто брал ключ, сколько времени занимал осмотр, в каком состоянии возвращали папку. В строке от двенадцатого сентября отсутствовало время окончания.

— Почему он не поставил час? — спросил Коткевич у Ширина, уже находившегося поблизости.

Молодой служащий был смугл, гладко выбрит и одет аккуратнее, чем требовала его небольшая должность. На воротнике рубашки заметили свежую нитку: пуговицу пришивали наспех.

— Берекет Исаакович сказал, что запишет сам.

— Но не записал.

— У него в тот день болела голова.

— Кто это подтвердит?

— Я. Я видел.

— Вы подтверждаете своё собственное объяснение. Попробуем найти другое.

Ширин покраснел. Было видно, что он привык подчиняться старому хранителю, но не привык отвечать за его привычки после смерти.

После полудня сыщики вышли к воротам. Добрянский сообщил: горожане уже рассказывают о знаке проклятия у мёртвого хранителя, хотя при осмотре никакого знака не обнаружили.

— Слух успел опередить протокол, — заметил Коткевич.

— Только не записывайте это в протокол, — посоветовал следователь. — Слишком красиво для служебной бумаги.

У дверей собралась небольшая толпа. Разговоры оборвались, когда сыщики появились. Кто-то назвал имя Бобовича с почтением, другой — с опаской. Старая женщина спросила, видели ли они внутри шкафа чёрное кольцо.

— Нет, — ответил Коткевич.

— Значит, его унесли, — уверенно заключила она.

Кузьмич взглянул на неё с уважением.

— Вам, матушка, стоило бы вести сыск. При любом ответе вы оказываетесь правы.

Они отправились в контору временного размещения следственной группы. Добрянский обещал обеспечить доступ к описям и допустить Коткевича к очередным проверкам. Официальное ведение уголовного дела оставалось за ним; это избавляло всех от соблазна путать охоту за истиной с личным правом распоряжаться чужими документами.

Под вечер Коткевич вновь открыл выписку из реестра.

— Ширин смотрел за бумагами, — сказал он. — Берекет отвечал за хранение. Представитель семьи распоряжался доступом. А кто этот Ратманов?

Добрянский ответил не сразу. Он, видимо, успел составить собственное мнение о человеке.

— Управляющий товарищества «Приозёрье». За ним часть соляных дел. В городе его уважают: исправно платит за работу, помогал ремонту дороги, несколько раз жертвовал деньги на городские нужды.

— И бывал в архиве.

— Да. По письменному разрешению.

Кузьмич положил на стол кусочек бумаги, на котором нарисовал дверной порог и две тонкие полосы возле него.