Век позитивизма. От Конта до Пуанкаре.

Рассуждение выглядело безупречным. Оно было образцом того, что Конт называл положительным мышлением: не гадать о том, что недоступно наблюдению, а честно признавать границы опыта. И оно было опровергнуто через двадцать четыре года.

Осенью 1859 года в Гейдельберге физик Густав Кирхгоф и химик Роберт Бунзен изучали, как светятся разные вещества, если внести их в пламя горелки. Каждый химический элемент давал свой набор ярких цветных линий, если пропустить его свет через призму: натрий — жёлтую пару, литий — красную, и так далее. Набор линий оказался таким же надёжным признаком элемента, как отпечаток пальца — признаком человека. Кирхгоф понял и другое: тёмные линии в спектре Солнца, которые давно заметил оптик Йозеф Фраунгофер, — это те же самые линии, только поглощённые холодными газами солнечной атмосферы. Значит, по спектру можно читать химический состав источника света, даже если он находится на расстоянии в сто пятьдесят миллионов километров.

Уже в 1860-х годах астрономы обнаружили в спектре Солнца и звёзд водород, натрий, железо, кальций и многие другие элементы. А в 1868 году во время солнечного затмения в спектре Солнца нашли жёлтую линию, которая не принадлежала ни одному известному элементу. Его назвали гелием, от греческого «гелиос» — «солнце». На Земле гелий обнаружили только через двадцать семь лет. Получилось, что химический элемент был сначала открыт на Солнце — на том самом небесном теле, химию которого, по Конту, нельзя было узнать никогда.

Сам Конт до этого не дожил: он умер в 1857 году, за два года до открытия Кирхгофа. Но история со звёздами стала любимым примером всех критиков позитивизма, и мы тоже не можем её обойти. Не потому, что Конт был глупее своих современников, — в 1835 году его рассуждение казалось вполне разумным. А потому, что в ней, как в капле воды, отразилась и сила, и слабость позитивной философии. Её сила — в требовании не утверждать того, что нельзя проверить. Её слабость — в уверенности, что можно заранее знать, что именно проверить нельзя.

Чтобы понять, откуда у Конта взялась эта уверенность и почему его философия при всех её запретах оказалась одной из самых влиятельных в XIX веке, нужно вернуться на сорок лет назад — во Францию, только что пережившую революцию.

Наука после революции

Конт родился в 1798 году, и вся его жизнь прошла в стране, которая никак не могла успокоиться. Революция 1789 года разрушила старый порядок — королевскую власть, привилегии дворянства, господство церкви. Но новый порядок не сложился. За шестьдесят с небольшим лет после революции Франция сменила республику, империю Наполеона, реставрацию Бурбонов, Июльскую монархию, снова республику и снова империю. Каждая смена власти сопровождалась баррикадами, расстрелами, эмиграцией. Образованные французы задавали себе вопрос: почему разрушить оказалось так легко, а построить так трудно?

Одновременно Франция переживала научный подъём, какого не знала ни одна страна. Париж в начале XIX века был мировой столицей науки. Здесь работали уже знакомый нам Лаплас, создатель небесной механики; Лагранж, Лежандр и Коши в математике; Кювье, основатель сравнительной анатомии и палеонтологии; Ламарк с его первой эволюционной теорией; Ампер и Френель в физике; Гей-Люссак в химии. В 1794 году, в разгар революции, открылась Политехническая школа — первое в мире высшее учебное заведение, где будущих инженеров учили не ремеслу, а математике, физике и химии на самом высоком уровне. Её выпускники строили мосты и дороги, командовали артиллерией и управляли министерствами.

Контраст был разительным. В науке — непрерывный прогресс, согласие учёных, точные предсказания, которые сбываются. В политике — хаос, вражда партий, пророчества, которые не сбываются никогда. Напрашивался вывод: может быть, беда общества в том, что оно управляется не наукой, а мнениями, страстями и устаревшими доктринами? Что если применить к обществу тот же метод, который так блестяще сработал в физике и химии?

Самым ярким выразителем этой мысли был граф Анри де Сен-Симон (1760–1825) — личность настолько живописная, что о нём можно было бы написать отдельный роман. Аристократ, отказавшийся от титула, участник Войны за независимость Соединённых Штатов, спекулянт национальным имуществом в годы революции, разорившийся и живший на подаяния бывшего слуги, он к пятидесяти годам превратился в неутомимого проповедника нового общественного устройства. По Сен-Симону, власть в обществе должна перейти от дворян, священников и военных к тем, кто действительно производит богатство и знание, — к промышленникам и учёным.

Свою мысль он выразил в знаменитой «Притче», опубликованной в 1819 году. Предположим, писал он, что Франция внезапно потеряла пятьдесят своих лучших физиков, пятьдесят лучших химиков, пятьдесят лучших инженеров, банкиров, ремесленников — всего три тысячи человек, которые создают её науку и богатство. Это была бы катастрофа, от которой страна не оправилась бы целое поколение. А теперь предположим, что Франция потеряла всех членов королевской семьи, всех министров, придворных, маршалов, епископов и богатых бездельников. Это, конечно, огорчило бы французов по-человечески, но никакого вреда государству не принесло бы. Притча стоила Сен-Симону судебного преследования, но мысль запомнилась.

Сен-Симона принято относить к социалистам-утопистам вместе с Шарлем Фурье (не путать с математиком Жозефом Фурье, о котором речь пойдёт ниже) и англичанином Робертом Оуэном. Его последователи, сен-симонисты, после смерти учителя создали настоящую секту с проповедями и общинами, а потом многие из них стали крупными банкирами и инженерами — строили французские железные дороги и продвигали проект Суэцкого канала. Слово «социализм» вошло в употребление в 1830-х годах во многом благодаря полемике вокруг сен-симонистов.

Для нас важно, что именно из этой среды вышел Конт. С 1817 по 1824 год он был секретарём и ближайшим сотрудником Сен-Симона, и многие идеи, которые потом станут контовскими, сначала прозвучали в их совместных работах: что человеческое знание проходит стадии развития, что науки можно расположить по степени их «положительности», что общество нуждается в научной теории, а управлять им должны знающие. Конт впоследствии яростно отрицал, что чем-то обязан учителю, и называл его развращённым шарлатаном. Но историки до сих пор спорят, кому из них принадлежат ключевые идеи.

Так родилась задача, которая определила всю жизнь Конта, и она была двойной. Во-первых, понять, что такое достоверное знание, почему наука добивается согласия и успеха, а метафизика и богословие — нет. Во-вторых, распространить этот метод на общество, чтобы положить конец революционному хаосу. Философия науки и проект преобразования общества были для Конта двумя половинами одного замысла. Это обстоятельство важно помнить: позитивизм с самого рождения был не только учением о познании, но и программой общественной реформы. Именно поэтому, как мы увидим, к нему так охотно обращались люди, недовольные существующим порядком.

Жизнь, похожая на трактат

Исидор Огюст Мари Франсуа Ксавье Конт родился в Монпелье в семье скромного налогового чиновника, католика и роялиста. Уже в тринадцать лет, как он потом вспоминал, мальчик перестал верить в Бога и стал республиканцем — то есть разом отверг и религию, и политические убеждения родителей. В шестнадцать он с одним из лучших результатов поступил в Политехническую школу. Там он получил то, что считал единственно правильным образованием: математику, механику, физику, химию, преподанные лучшими учёными Франции.

Учёба продолжалась недолго. В 1816 году, после возвращения Бурбонов, правительство заподозрило Политехническую школу в бонапартистских и республиканских настроениях и под предлогом студенческих беспорядков на время её закрыло. Конт, которого считали одним из зачинщиков, был отправлен домой. Диплома он так и не получил. Вернувшись в Париж, он перебивался частными уроками математики, пока в 1817 году не стал секретарём Сен-Симона. Об этом сотрудничестве и его бурном конце мы уже рассказали.

В 1826 году Конт решился на смелый шаг: объявил в своей квартире частный курс лекций, в котором собирался изложить всю систему положительной философии. Слушателей было немного, но какие! Среди них были Александр фон Гумбольдт, математик и физик Жозеф Фурье, зоолог Анри Бленвиль. Двадцативосьмилетний молодой человек без диплома и должности читал лекции первым умам Европы о том, как должно быть устроено всё человеческое знание. После третьей лекции курс оборвался: Конт пережил тяжёлый душевный кризис и несколько месяцев провёл в клинике. Его брак, заключённый незадолго до этого, был несчастливым, денег не было, напряжение работы было непомерным. Он выздоровел и в 1829 году возобновил курс.

Из этих лекций выросло главное сочинение Конта — шеститомный «Курс положительной философии», выходивший с 1830 по 1842 год. Это поразительный труд: последовательный обзор всех наук от математики до социологии, их методов, истории и взаимосвязей. Конт писал его по памяти, почти не заглядывая в книги, и стиль его соответствующий — тяжёлый, многословный, с бесконечными повторениями. Даже горячие поклонники признавали, что читать «Курс» трудно. Но содержание его на десятилетия определило представление образованной Европы о том, что такое наука.

Всё это время Конт жил в бедности. Ему удалось получить скромные должности в Политехнической школе — репетитора по математике, а затем экзаменатора поступающих, — но настоящей профессорской кафедры он так и не получил. Академия наук его не признала, а сам он со свойственной ему резкостью ссорился с теми, кто мог бы помочь. В предисловии к последнему тому «Курса» он обрушился на руководство Политехнической школы, и вскоре лишился места экзаменатора. Некоторое время его содержали английские почитатели, которых собрал Джон Стюарт Милль, а потом — французские последователи, платившие ему нечто вроде добровольного налога.

Одна из особенностей Конта могла бы сойти за анекдот, если бы она не была правдой. Примерно с конца 1830-х годов он ввёл для себя то, что называл «церебральной гигиеной»: перестал читать газеты, журналы и научные книги, чтобы не засорять ум чужими мыслями и сохранить его для собственной системы. Исключение он делал только для нескольких любимых поэтов. Философ, требовавший, чтобы всё знание опиралось на факты, отказался узнавать новые факты. Это не помешало ему писать о состоянии всех наук ещё двадцать лет — и, как мы увидим, не прошло для его системы бесследно.

Последние пятнадцать лет жизни Конта принесли неожиданный поворот, который многие его последователи сочли катастрофой: из философа науки он превратился в основателя религии. Об этом мы расскажем отдельно. Умер он в 1857 году в Париже, в квартире на улице Месье-ле-Пренс, которая и сегодня открыта для посетителей как музей. А пока вернёмся к 1830 году — к первому тому «Курса» и к закону, с которого начинается вся система.

Три стадии

«Курс» открывается законом, который Конт считал своим главным открытием и который сделал его знаменитым. Это закон трёх стадий. Каждая отрасль нашего знания, утверждал Конт, последовательно проходит три теоретических состояния: теологическое, или фиктивное; метафизическое, или абстрактное; и научное, или положительное.

Теологическая стадия. На первой стадии ум ищет внутреннюю природу вещей, их первые и конечные причины — откуда всё взялось и для чего существует. И находит ответ в действии сверхъестественных существ. Гром гремит, потому что гневается бог; урожай погиб, потому что разгневаны духи; болезнь пришла, потому что больного сглазили. Внутри этой стадии Конт различал три ступени. Сначала фетишизм — одушевление самих вещей: в камне, дереве, реке живёт своя воля. Затем политеизм — многобожие, где за каждой областью природы стоит своё божество. Наконец монотеизм — единый Бог как причина всего. Каждая ступень, по Конту, — шаг к большей общности и абстракции.

Метафизическая стадия. На второй стадии сверхъестественные существа заменяются отвлечёнными силами и сущностями, которые якобы скрыты в самих вещах. Природа «стремится» к чему-то, растения растут благодаря «жизненной силе», вещества соединяются благодаря «сродству», тела падают благодаря «тяжести», заложенной в них. Конт подчёркивал, что метафизика — это, по существу, видоизменённая теология. Вместо бога, вызывающего гром, появляется «сила», вызывающая гром, но объяснение от этого не становится лучше: мы просто дали явлению имя и сделали вид, что поняли его.

Классический образец такого объяснения подарил литературе Мольер задолго до Конта. В «Мнимом больном» кандидат в доктора на экзамене отвечает на вопрос, почему опиум усыпляет: потому что в нём содержится усыпляющая сила, природа которой — усыплять. Экзаменаторы в восторге. Это и есть метафизическое объяснение в чистом виде: слово, повторяющее вопрос в виде ответа.

Читатель без труда найдёт метафизическую стадию по Конту и в наши дни. Потомственный целитель объясняет исцеление «энергетическими полями», коуч — «вибрациями успеха», продавец чудо-воды — её «памятью». Всё это сущности, которые ничего не объясняют, но звучат солидно. Конт сказал бы, что их носители застряли на второй стадии — только надели лабораторный халат.

Положительная стадия. На третьей стадии ум отказывается от поиска абсолютного — от вопросов о происхождении вселенной, о конечной цели вещей, о внутренней природе явлений. Вместо этого он ищет законы: постоянные отношения последовательности и сходства между явлениями. И ищет их не умозрением, а сочетанием наблюдения и рассуждения. Как сформулировал сам Конт, все здравомыслящие люди со времён Бэкона повторяют, что истинны только те знания, которые опираются на наблюдаемые факты. Положительный учёный не спрашивает, что такое тяготение «само по себе». Он устанавливает, по какому закону тела притягиваются, и этого достаточно, чтобы рассчитать движение планет на века вперёд.

Конт подкреплял свой закон любопытной параллелью. Каждый из нас, говорил он, в детстве был теологом, в юности метафизиком, а в зрелости стал физиком. Ребёнок одушевляет игрушки и верит, что гроза — это гнев неба. Юноша рассуждает об отвлечённых сущностях и идеалах. Зрелый человек интересуется тем, как вещи устроены и как ими пользоваться. Развитие человечества повторяет развитие отдельного человека.

Важная особенность закона: разные области знания проходят три стадии не одновременно, а в разное время. Астрономия стала положительной раньше всех — ещё у греков она начала освобождаться от мифов, а Ньютон завершил этот процесс. Физика и химия стали положительными позже: ещё в XVIII веке химики говорили о «флогистоне» и «сродстве». Физиология, современная Конту, только выходила из метафизической стадии, споря о «жизненной силе». А знание об обществе ещё целиком оставалось в теологической и метафизической стадиях. Здесь до сих пор господствовали богословы и философы-доктринёры, рассуждающие о божественном праве королей или о естественных правах человека. Задача, которую Конт поставил перед собой, — довести до положительной стадии последнюю область знания, знание об обществе.

Конт считал свой закон не гипотезой, а установленным фактом, выведенным из истории человечества, как Кеплер вывел законы движения планет из наблюдений. Насколько это справедливо — вопрос, к которому мы вернёмся в конце главы. Пока же отметим главное. Закон трёх стадий сделал Конта философом прогресса: человечество, по его убеждению, неуклонно движется от мифа к науке, и этот путь нельзя ни остановить, ни повернуть вспять. Эта мысль, восходящая к Просвещению, в XIX веке стала почти общим местом, и Конт придал ей самую чёткую форму.

Три стадии одной болезни

Чтобы закон трёх стадий не остался абстракцией, проследим его на истории, которую Конт хорошо знал и которая ему была особенно дорога, — на истории медицины. Возьмём одну болезнь, известную с глубокой древности: эпилепсию, внезапные припадки с потерей сознания и судорогами.

Теологическое объяснение. Древние народы почти единодушно видели в эпилептическом припадке вмешательство сверхъестественных сил. Человек вдруг падает, бьётся, теряет сознание, а потом приходит в себя и ничего не помнит, — что это, как не вселение духа или кара божества? Греки называли эпилепсию «священной болезнью». Лечили её соответственно: молитвами, жертвоприношениями, очистительными обрядами, заклинаниями, амулетами. Если больной не выздоравливал, значит, божество не умилостивлено или жрец ошибся в обряде. Объяснение было неуязвимым: оно подходило к любому исходу.

Уже здесь видно, что стадии не сменяют друг друга так аккуратно, как хотелось бы Конту. Ещё в V веке до нашей эры автор трактата «О священной болезни», входящего в Гиппократов сборник, решительно возражал против божественного объяснения. Эта болезнь, писал он, ничуть не священнее других, у неё есть природная причина, а священной её объявили шарлатаны и заклинатели, чтобы прикрыть собственное невежество. Положительный дух, как видим, проявлялся задолго до девятнадцатого века.

Метафизическое объяснение. Но сам Гиппократов сборник объяснял эпилепсию по-своему: избытком слизи, одной из четырёх «жидкостей» организма, которая закупоривает пути воздуха в мозг. Учение о четырёх жидкостях — крови, слизи, жёлтой и чёрной желчи — господствовало в медицине почти две тысячи лет. Позже к нему добавились другие отвлечённые сущности: «жизненный дух», «нервный флюид», «раздражимость», «жизненная сила». Это уже не боги, но и не наблюдаемые вещи. Это сущности, которые придумываются для объяснения явления и ничего не добавляют к нему, кроме названия. Болезнь — это «нарушение равновесия жидкостей». Откуда известно, что равновесие нарушено? Оттуда, что человек болен. Круг замыкается, как в мольеровской «усыпляющей силе». Лечение тоже было метафизическим: кровопускания, слабительные и рвотные должны были восстановить равновесие, которое никто не мог ни измерить, ни увидеть.

Положительное объяснение. Положительная медицина начинается тогда, когда врачи перестают спрашивать, какая сущность нарушена, и начинают искать наблюдаемые связи между симптомами, изменениями в органах и обстоятельствами болезни. Для Конта ключевой фигурой здесь был французский врач Ксавье Биша, умерший в 1802 году в тридцать лет. Биша показал, что органы состоят из тканей разных типов и что болезни поражают не органы целиком, а определённые ткани. Он вскрывал сотни трупов и сопоставлял найденные изменения с тем, что наблюдал у больных при жизни. Конт так ценил Биша, что посвятил ему последний месяц своего позитивистского календаря.

Для эпилепсии положительная стадия наступила уже после смерти Конта. Во второй половине XIX века английский невролог Джон Хьюлингс Джексон, наблюдая, как судороги у некоторых больных начинаются с одной руки и затем распространяются на всё тело, предположил, что припадок вызывается внезапным избыточным разрядом нервных клеток в определённом участке коры мозга. Через несколько десятилетий изобретение электроэнцефалографии позволило увидеть эти разряды на бумаге. Эпилепсия стала заболеванием, которое объясняется законами работы мозга и лечится лекарствами, действие которых можно проверить в испытаниях.

Конт был бы доволен этой историей, хотя в ней есть и деталь, которая бы его смутила. Объяснение Джексона ссылается на «разряды» в нервных клетках, которые никто в его время не видел. Это гипотеза о невидимом механизме, а не просто закон связи наблюдаемых явлений. Положительная наука, как мы увидим и дальше, редко довольствуется вопросом «как», если появляется возможность ответить и на вопрос «почему». И ещё одна деталь. Объяснения из всех трёх стадий существуют в нашем мире до сих пор: в любом большом городе найдутся и врачи-неврологи, и «целители», выравнивающие «энергетический баланс», и бабки, снимающие порчу. Закон трёх стадий описывает не столько историю человечества, сколько историю лучших его умов.

«Как» вместо «почему»

Чем же именно положительное знание отличается от метафизического? Ответ Конта стал формулой, которую повторяли все позитивисты после него. Истинный положительный дух, писал он, состоит в замене изучения первых или конечных причин изучением неизменных законов явлений — иначе говоря, в замене слова «почему» словом «как».

Чтобы понять, что это значит, посмотрим на образец, который Конт ставил выше всех. Первый том «Курса» он посвятил двум учёным, у которых учился, — зоологу Бленвилю и математику Жозефу Фурье. В 1822 году Фурье выпустил «Аналитическую теорию тепла» — книгу, которую Конт считал совершенным воплощением положительного метода.

В то время физики спорили о природе тепла. Одни считали, что тепло — это особая невесомая жидкость, теплород, которая перетекает от горячих тел к холодным. Другие полагали, что тепло — это движение мельчайших частиц вещества. Спор казался неразрешимым: ни теплород, ни движение частиц никто не наблюдал. Фурье поступил так, как с точки зрения Конта и должен поступать учёный. Он вообще не стал решать, что такое тепло. Он вывел математическое уравнение, которое описывает, как тепло распространяется в телах: как остывает раскалённый шар, как нагревается стержень, если держать один его конец в огне, как колеблется температура почвы на разной глубине при смене дня и ночи и времён года. Уравнение Фурье точно предсказывало результаты опытов, и для этого не требовалось знать, что такое тепло «на самом деле». Природа тепла оказалась ненужной для науки о тепле.

Таким же образцом Конт считал и Ньютона. Ньютон тоже не знал, что такое тяготение, и честно в этом признавался. Но закон всемирного тяготения позволяет рассчитать движение планет, комет и Луны, предсказать затмения и приливы. Слово «тяготение», по Конту, не обозначает никакой таинственной силы. Это просто имя для факта: тела движутся так, как если бы притягивали друг друга пропорционально массам и обратно пропорционально квадрату расстояния. Спрашивать, почему они так движутся, — значит возвращаться к метафизике.

Что же тогда значит «объяснить» явление? Для Конта объяснить — значит показать, что частный факт есть случай общего закона, а частный закон — следствие более общего. Падение яблока объясняется законом тяготения, приливы — тем же законом, применённым к Луне и океану. Объяснение — это не проникновение в тайную сущность вещей, а установление связи между фактами. Через сто лет американский философ Карл Гемпель придаст этой мысли строгую логическую форму, и она станет одной из самых обсуждаемых моделей научного объяснения в XX веке. Мы встретимся с ней в третьем томе.

Зачем же нужны законы, если они не открывают нам сущности вещей? Ответ Конта прагматичен: чтобы предвидеть. Знание законов позволяет из того, что есть, вывести то, что будет, не дожидаясь, пока оно случится. А предвидение даёт власть над природой и над обстоятельствами. Конт выразил это в формуле, которую потом без конца цитировали: знать, чтобы предвидеть, предвидеть, чтобы мочь. Наука оказывается не созерцанием истины, а инструментом действия. Обратите внимание: здесь снова проступает связь теории познания с преобразованием общества, от которой Конт никогда не отказывался.

Наконец, как Конт относился к гипотезам? Не так враждебно, как британские последователи Ньютона. Он признавал, что без гипотез наука не может обойтись: учёный не находит законы готовыми в фактах, ему приходится предполагать. Но Конт поставил гипотезам жёсткое условие. Гипотеза допустима, только если её можно проверить наблюдением, и только если она касается законов явлений, а не их скрытых причин или агентов. Можно предположить, что планета движется по эллипсу, и проверить это. Нельзя предполагать невидимые сущности, которые якобы стоят за явлениями. Под этот запрет попадали, например, гипотезы о невесомых жидкостях, которыми физики того времени объясняли тепло, электричество и свет: теплород, электрические флюиды, светоносный эфир. Конт считал их пережитком метафизики и требовал изгнать из науки.

Здесь легко увидеть сходство с позицией, о которой мы говорили в первом томе, — с инструментализмом Осиандера и кардинала Беллармино, советовавших Копернику и Галилею считать свои теории удобными способами расчёта, а не описанием реальности. Но есть и разница. Для Осиандера ограничение науки «спасением явлений» оставляло место для богословской истины о мире. Для Конта никакой другой истины, кроме законов явлений, нет вовсе. Вопрос о сущности вещей не трудный и не запретный, а бессмысленный.

Эта мысль — что вопросы, на которые нельзя ответить наблюдением, не ложны, а пусты, — проживёт долгую жизнь. Её подхватит Мах, а в XX веке она ляжет в основу «принципа верификации» Венского кружка, о котором пойдёт речь в третьем томе. Философ Александр Никифоров не без иронии заметил, что молодые венские философы, яростно громившие всю прежнюю философию, если бы лучше её знали, удивились бы, насколько их идеи близки к идеям Конта.