Сказки братьев Бакуниных

Старшие рассказывали о старом Барнауле разные истории. Одни говорили, что там ничего интересного нет, кроме битого кирпича и одичавших яблонь. Другие уверяли, будто в некоторых домах по ночам до сих пор ездят лифты, хотя никто не нажимает кнопок. Третьи знали человека, который знал другого человека, который однажды видел, как на пустой улице сам собой остановился старый автобус и открыл перед ним двери.

Гензелю больше всего нравились именно такие рассказы.

— Сходим утром и к вечеру вернемся, — сказал он.

— Ты всегда так говоришь, — ответила Гретель.

Однако утром они все-таки отправились в путь.

Поначалу путешествие оказалось совсем не страшным. День был ясный, дорога сухая, а над Алтаем стояло высокое синее небо. Дети шли по старой дороге, местами почти исчезнувшей под травой. В полдень показались первые дома Барнаула.

Чем дальше они заходили, тем удивительнее становился город. Березы и тополя росли прямо из трещин в мостовой. В некоторых местах корни подняли целые куски асфальта. Балконы старых многоэтажных домов скрывались за ветвями, а на крышах поселились птицы. На одной площади паслось небольшое стадо косуль, и животные лишь ненадолго подняли головы, когда дети прошли мимо.

Гензель и Гретель заглядывали в пустые магазины, поднимались по широким лестницам и читали выцветшие надписи, смысл которых теперь не всегда был понятен. В одном доме они нашли целую комнату старых игрушек, в другом — стеклянный зал с высохшими деревьями в огромных кадках. Потом Гензель заметил высокую башню, которую непременно захотел рассмотреть поближе.

Башня оказалась дальше, чем казалось.

Когда дети наконец добрались до нее, солнце уже клонилось к западу. Гретель сказала, что пора домой, и Гензель на этот раз не спорил. Они повернули назад.

Но той улицы, по которой они пришли, найти не смогли.

Они попробовали другую, затем третью. Все они были похожи: серые стены, деревья, высокая трава и темные окна. Гензель несколько раз уверенно объявлял, что узнает дорогу, и каждый раз приводил их в новое незнакомое место.

Тогда Гретель достала телефон.

Он не работал.

Дети поднялись повыше, потом вышли на открытую площадь, но ничего не изменилось. Город словно не хотел выпускать наружу ни одного голоса.

А между тем с Алтая надвигались тяжелые облака.

Первые крупные капли упали, когда Гензель и Гретель еще спорили, в какую сторону идти. Потом дождь хлынул сразу, затопляя старые улицы и скрывая дальние дома за серой пеленой. Дети спрятались в подъезде ближайшего здания и решили переждать.

Но дождь не прекращался, а вечер быстро становился ночью.

Гензель впервые за весь день перестал изображать человека, который знает, что делает. Гретель села рядом с ним на старую ступеньку. Сквозь раскрытые двери они смотрели на пустую улицу, по которой текла вода.

Где-то далеко, среди заросших домов, один раз вспыхнул желтый свет.

Потом погас.

А еще через некоторое время оттуда донесся слабый звон, будто кто-то в глубине покинутого Барнаула позвонил маленьким серебряным колокольчиком.

Ночь в старом городе оказалась длиннее, чем думали дети. Дождь стучал по разбитому козырьку, ветер гонял по улице мокрые листья, а из глубины дома временами доносились шорохи. Гензель уверял, что это всего лишь вода течет по старым трубам. Гретель отвечала, что вода обычно не ходит по лестнице.

Серебряный звон больше не повторялся.

Под утро дождь утих. Дети выбрались наружу и решили идти туда, где, по их расчетам, находилась окраина города. Однако за ночь Барнаул нисколько не сделался понятнее. Солнце пряталось за облаками, знакомых ориентиров не было, а высокие дома мешали увидеть горы.

Они шли долго. Несколько раз им попадались следы прежней жизни: заросшая детская площадка, мост через небольшую речку, пустой павильон, внутри которого на стене все еще светились какие-то буквы. Однажды перед ними бесшумно открылись стеклянные двери старого здания. Гензель хотел войти, но Гретель потянула его дальше.

К полудню они проголодались.

Еды с собой оставалось мало, потому что путешествие должно было закончиться еще вчера. Дети разделили последний кусок хлеба и пошли дальше. К вечеру они нашли несколько яблок на одичавшем дереве, но яблоки были маленькими и кислыми.

Вторую ночь Гензель и Гретель провели в старом доме, где крыша еще не протекала. Гензель долго возился со своим средством связи, разбирал его, собирал обратно и поднимал к окну, но оно по-прежнему не находило никакой сети.

На третий день город начал меняться. Высоких домов становилось меньше, зато деревья росли гуще. Некоторые улицы совсем исчезли под травой и кустарником. Дети уже не знали, идут ли они к окраине или, напротив, забираются еще глубже в старый Барнаул.

Тогда Гретель остановилась.

— Пахнет хлебом.

Гензель тоже почувствовал запах.

Он был настолько неожиданным, что сначала дети решили, будто им мерещится от голода. Но ветер снова донес теплый аромат свежего хлеба, а вместе с ним запах меда, корицы и чего-то сладкого.

Они пошли на запах.

За заросшим сквером показался небольшой дом. Он стоял между двумя полуразрушенными многоэтажными зданиями и выглядел так, словно попал сюда из совсем другой сказки. Крыша его была темно-коричневой и блестящей, оконные рамы казались покрытыми сахаром, а вдоль стен тянулись светлые полосы, похожие на засохшую глазурь.

Гензель подошел ближе и осторожно отломил маленький кусочек от края стены.

Попробовал.

Это был пряник.

Гретель ему не поверила и попробовала сама. Стена действительно оказалась сладкой. Под тонкой твердой корочкой было мягкое душистое тесто.

Дети забыли и о пустых улицах, и о двух ночах в развалинах. Гензель отломил кусок побольше, а Гретель обнаружила, что белые украшения вокруг окна сделаны из настоящего сахара. Потом где-то внутри дома тихо загудело, в стене открылось небольшое окошко, и оттуда выехал поднос с еще горячими булочками.

Такого они уже не ожидали.

Гензель взял одну. Гретель сказала, что брать неизвестно чью еду нехорошо, но через минуту сама ела вторую.

Тут дверь дома отворилась.

На пороге стояла очень старая женщина. Она была маленькая, согнутая, с белыми волосами и добрым морщинистым лицом. В одной руке старуха держала деревянную палку.

— Ах вы бедные дети, — сказала она. — Должно быть, давно заблудились.

Гензель и Гретель признались, что не могут найти дорогу домой уже третий день.

Старуха всплеснула руками и велела немедленно входить. В доме было тепло. На кухне сами собой работали старые машины: одна месила тесто, другая пекла хлеб, третья наливала в чашки горячий сладкий напиток. На полках лежали пироги, сухари, печенье и такие сладости, каких дети прежде никогда не видели.

Старуха накормила их досыта и даже не стала расспрашивать, зачем двое детей забрались так далеко в покинутый город. Она сказала только, что утром поможет найти дорогу, а сейчас им надо выспаться.

Для Гензеля и Гретель нашлась чистая маленькая комната с двумя кроватями.

Уже у двери старуха вдруг остановилась.

— Постойте-ка, — сказала она. — Красных шапочек у вас случайно нет?

Дети удивленно переглянулись.

— Нет.

Старуха внимательно посмотрела сначала на голову Гретель, потом на голову Гензеля и улыбнулась.

— Вот и славно.

Она пожелала им доброй ночи и закрыла дверь.

Гретель еще некоторое время думала, зачем старухе понадобилось спрашивать о красных шапочках. Но кровать была мягкая, в доме было тепло, а после трех дней дороги глаза сами закрывались.

А в соседней комнате старуха открыла шкаф и стала выбирать большой нож.

Утром Гретель проснулась от громкого стука. Она открыла глаза и некоторое время не могла понять, где находится. Потом вспомнила старый Барнаул, пряничные стены и добрую старушку.

Кровать Гензеля была пуста.

Гретель вскочила и выбежала в коридор. Дверь открылась сама, но остальные двери оказались заперты. Из кухни пахло свежими булочками, старые машины мерно гудели и месили тесто, словно ничего дурного в доме произойти не могло.

Старуха стояла у печи.

Только теперь Гретель заметила, какие у нее длинные руки, какие острые ногти и как странно блестят маленькие глаза под седыми бровями.

— Где мой брат?

— На месте, — ответила старуха. — И ты будешь на месте, если станешь делать то, что тебе велят.

Она ударила палкой об пол, и одна из дверей открылась.

За ней находилось помещение, похожее на кладовую. Вдоль стен стояли мешки с мукой, банки, корзины и старые машины. В дальнем углу была железная клетка, а в клетке сидел Гензель.

Гретель бросилась к нему, но старуха схватила ее за плечо.

— Не трогай. Пусть сидит и толстеет.

Тут дети поняли, к кому попали.

Старуха была ведьмой. Никто не знал, откуда она взялась в покинутом Барнауле и сколько лет прожила среди его пустых домов. Может быть, она поселилась здесь после того, как ушли последние жители, а может быть, жила здесь еще прежде. Старые машины слушались ее, двери открывались по ее слову, а пищевой комплекс без конца молол муку, пек хлеб и делал сладости.

Но больше всего ведьма любила не сладости.

Она любила детей.

— Его я откормлю, — сказала ведьма, показывая на Гензеля. — А ты будешь мне помогать.

С этого дня Гретель пришлось работать. Она носила муку, подавала продукты старым машинам, мыла посуду и убирала комнаты. Ведьма знала пищевой комплекс очень хорошо, но сама работать не любила и была рада, что теперь у нее появилась помощница.

Гензелю жилось иначе. Каждое утро ведьма приносила ему хлеб, пироги, орехи и сладкую кашу, а вечером требовала показать палец.

Зрение у нее было плохое. Гензель быстро это заметил.

На полу клетки он нашел тонкую белую косточку, неизвестно когда туда попавшую. Когда ведьма в первый раз велела просунуть палец между прутьями, Гензель вместо него протянул косточку.

Ведьма ощупала ее и нахмурилась.

— Какой худой! Ешь больше.

На следующий день она принесла вдвое больше еды.

Прошла неделя. Ведьма снова потрогала косточку.

— Все такой же.

Прошла еще неделя.

— Ничего не понимаю, — ворчала она. — Другой ребенок давно бы растолстел.

Гензель молчал и продолжал протягивать косточку.

Гретель тем временем старалась запомнить все, что видела. Она заметила, какие двери ведьма всегда держит запертыми, где лежат ключи и какими словами старуха заставляет работать машины. Особенно внимательно девочка наблюдала за большой печью в глубине кухни. Печь была гораздо старше остальных устройств и открывалась тяжелой железной дверцей.

Однажды, когда ведьма ушла в дальние комнаты, Гретель попыталась открыть клетку брата. Замок не поддался.

— Беги одна, если сможешь, — тихо сказал Гензель.

Гретель рассердилась.

— Еще чего.

Она вернулась к работе прежде, чем появилась ведьма.

Так прошло еще несколько дней. Старуха становилась все нетерпеливее. Каждое утро она щупала косточку, ругалась и приносила Гензелю новую еду. Наконец терпение ее кончилось.

— Толстый он или худой, а ждать я больше не стану.

На следующее утро ведьма разбудила Гретель еще до рассвета и приказала наполнить большую печь топливом.

— Сегодня будет хороший обед.

Гретель посмотрела на клетку. Гензель тоже услышал эти слова.

Девочка ничего не ответила и принялась разжигать печь.

Вскоре железные стенки раскалились, а из щелей потянуло жаром. Ведьма ходила по кухне, точила большой нож и напевала старую песенку, слов которой Гретель не понимала.

Наконец она подошла к печи и открыла тяжелую дверцу.

— Полезай внутрь и посмотри, достаточно ли жарко.

Гретель сразу поняла, что ведьма задумала.

Гретель стояла перед открытой печью и чувствовала жар на лице. За спиной ведьма нетерпеливо постукивала палкой по полу.

— Ну же! — сказала она. — Полезай.

Гретель заглянула внутрь, потом отступила.

— Я не умею.

Ведьма даже перестала стучать палкой.

— Чего тут уметь?

— Я не понимаю, как туда залезть.

— Глупая девчонка! Даже я помещусь.

— Не поместишься.

Ведьма рассердилась. Она оттолкнула Гретель, наклонилась к печи и просунула голову внутрь.

— Вот так!

Гретель толкнула ее изо всех сил.

Старуха вскрикнула и исчезла в печи. Гретель захлопнула тяжелую железную дверцу и задвинула засов. Ведьма забилась внутри, закричала и стала выкрикивать слова, которыми прежде повелевала домом. На кухне сразу пришли в движение все машины. Захлопали двери, по трубам побежала вода, мельница принялась молоть зерно так быстро, что задрожали стены.

Но печь была очень старая и ведьминых приказов не слушалась.

Вскоре крики стихли.

Гретель долго стояла перед печью, не двигаясь. Потом услышала голос брата:

— Гретель!

Она опомнилась и побежала к клетке.

Ведьма всегда носила ключи на поясе, и теперь достать их было невозможно. Тогда Гретель стала пробовать команды, которые запомнила за время работы. Одну дверь дом открыл, другую отказался. На третью команду где-то щелкнул замок.

Дверца клетки распахнулась.

Гензель выскочил наружу. Брат и сестра обнялись, а потом решили немедленно уйти из страшного дома.

Но сначала надо было найти их вещи.

Они обыскали комнату ведьмы и обнаружили в старом сундуке свои средства связи. Рядом лежали часы, ножи, игрушки, браслеты и множество других вещей, принадлежавших неизвестным людям. Дети поняли, что были здесь далеко не первыми гостями.

Связь по-прежнему не работала.

Гензель хотел поскорее выйти наружу, но Гретель заметила за сундуком маленькую железную дверь. Прежде она всегда была заперта. Теперь на ней горел зеленый огонек.

За дверью начиналась лестница.

Дети спустились вниз и оказались в огромном подземном помещении. Там было холодно, гораздо холоднее, чем наверху. Вдоль стен тянулись ряды шкафов и ящиков. На некоторых еще можно было прочитать старые надписи.

Гензель открыл один ящик.

Внутри не было ни золота, ни драгоценных камней. Там лежали маленькие запечатанные пакетики.

— Семена, — сказала Гретель.

Семена были повсюду.

Пшеница и рожь, яблони и груши, вишня и слива, горох, капуста, травы, ягоды и сотни растений, названий которых дети не знали. На старых табличках значились сорта, давно исчезнувшие с алтайских полей и садов.

Теперь стало понятно, почему дом мог столько лет печь хлеб и пряники. Под ним находилось не простое хранилище, а огромный старый запас растений.

Гретель взяла несколько пакетиков, но Гензель остановил ее.

— Мы не знаем, что с ними делать. Лучше потом привести взрослых.

Это было первое разумное предложение Гензеля с тех пор, как он предложил сходить в Барнаул.

Они поднялись наверх.

Дом изменился. Машины одна за другой останавливались. Перестала вращаться мельница, замолчали трубы, погас свет в коридоре. Снаружи послышался треск.

Дети выбежали на улицу.

Сладкая корка на стенах начала осыпаться. Под пряником показались старые серые плиты. Сахар вокруг окон растаял и потек по стенам. Через несколько минут перед Гензелем и Гретель стоял уже не сказочный домик, а обыкновенное низкое здание Старого мира, темное и потрескавшееся.

А потом в кармане Гретель что-то пискнуло.

Она достала телефон.

На нем появился сигнал.

Гензель посмотрел на сестру.

— Значит, это она не давала нам связаться?

Гретель оглянулась на почерневшие окна дома.

— Может быть.

Они сообщили домой, что живы, назвали свое местоположение и услышали столько голосов одновременно, что разобрать ничего не смогли.

Помощь уже шла к ним.

Гензель сел прямо на траву. Гретель опустилась рядом. Оба смотрели на старый дом, который еще утром был сделан из пряников.

Вдруг на одном из верхних окон показалось маленькое красное пламя.

Потом другое.

Из-под крыши потянулся дым.

Дети вскочили, но возвращаться внутрь было поздно. Огонь быстро переходил из комнаты в комнату, добрался до запасов муки, и вскоре весь ведьмин дом запылал среди заросшего Барнаула.

Под землей, за толстыми стенами старого хранилища, оставались тысячи семян.

За Гензелем и Гретель пришли еще до вечера. Несколько человек из немецкого синдиката добрались до старого Барнаула на небольшой машине, способной идти и по дороге, и по заросшей земле. Вместе с ними приехали родители детей, которые за три дня успели обойти все окрестные поселения и поднять на поиски едва ли не половину Алтая.

Мать сначала обняла обоих, потом спросила, как им пришло в голову уйти в покинутый город, никому ничего не сказав. Гензель приготовился объяснить, что путь казался совершенно безопасным, но Гретель наступила ему на ногу, и он решил промолчать.

Когда дети рассказали о пряничном доме и ведьме, взрослые переглянулись. История была слишком невероятной даже для тех времен, когда по Сибири ходили говорящие звери, над тайгой летали люди, а в старых городах порой просыпались машины, молчавшие сто лет.

Однако склад семян оказался настоящим.

Через несколько дней в Барнаул отправилась большая экспедиция. От ведьминого дома к тому времени остались обгоревшие стены. Никто уже не мог определить, были ли они прежде покрыты настоящим пряником. Печь нашли разрушенной, а никаких следов старухи в ней не осталось.

Зато подземные помещения почти не пострадали.

Специалисты работали там много недель. В хранилище лежали семена тысяч растений, собранные еще людьми Старого мира. Некоторые сорта давно исчезли, другие сохранились только в нескольких местах, а о третьих никто из приехавших прежде не слышал.

Все это перевезли из покинутого города и разделили между алтайскими синдикатами. Семена проверяли, проращивали и понемногу высевали. Не все они ожили после стольких лет, но многие дали ростки.

Следующей весной на полях немецкого синдиката появилась пшеница, которую там не выращивали уже больше столетия. Потом зацвели старые сорта яблонь и вишен. Из одного невзрачного пакетика выросла земляника с такими крупными и сладкими ягодами, что дети со всего поселения приходили посмотреть на нее.

Ее стали называть гретелевой ягодой.

Гензель некоторое время возмущался, что никакой гензелевой ягоды не существует. Ему отвечали, что в следующий раз он может сам столкнуть ведьму в печь и тогда получит право назвать ягоду своим именем.

Прошло несколько лет.

Однажды в немецкий синдикат пришли двое путешественников из Томска. Они были одеты одинаково, оба назвались братьями Бакуниными и попросились переночевать. За ужином им подали хлеб из найденной в Барнауле пшеницы и варенье из гретелевой ягоды.

Братья спросили, откуда взялись такие растения.

Тогда им и рассказали историю Гензеля и Гретель.

Один брат Бакунин слушал внимательно и записывал. Другой несколько раз переспрашивал про съедобные стены, сахарные окна и старуху, которая откармливала детей.

—Склад мы нашли сами, — сказал один из взрослых. — Дом тоже существовал. А вот был ли он действительно пряничным, этого подтвердить не можем.

— И ведьму никто больше не видел, — добавил другой.

Брат Бакунин задумался.

— Пряничный дом все-таки кажется мне неправдоподобным.

Его товарищ закрыл книгу.

— После говорящего волка поздно становиться такими требовательными.

На том они и решили записать историю такой, какой ее рассказывали Гензель и Гретель.

Сами дети с тех пор еще не раз бывали в старом Барнауле. Когда они выросли, то даже помогали исследовать его покинутые кварталы. Но перед каждой поездкой обязательно сообщали соседям, куда идут и когда собираются вернуться.

А если кто-нибудь спрашивал их, действительно ли среди развалин стоял дом из пряников и жила в нем ведьма, Гензель и Гретель отвечали одно и то же:

— Хотите — сходите и проверьте.

Только идти туда в одиночку они никому не советовали.

Глава 3. Белоснежка и семь гномов

В тот вечер над Томью долго не гасло солнце. Оно уже опустилось за дальние леса, но небо всё ещё оставалось светлым, и вода под высоким берегом казалась медной. От старых кедров тянулись длинные тени, в траве стрекотали кузнечики, а братья Бакунины вынесли из храма большой деревянный стол и поставили его там, где было видно реку.

Так они часто делали летом. В храме хранились книги, рукописи и множество старых машин, умевших помнить человеческие голоса лучше людей, но братья говорили, что сказку следует слушать под открытым небом. Иначе она сохнет и становится историческим документом.

В тот день к ним пришёл старик из небольшой лесной коммуны, расположенной выше по Томи. Никто уже толком не помнил, сколько ему было лет. Сам он утверждал, что сто два, его внучка говорила, что девяносто четыре, а храмовый архив сообщал, что человек с таким именем родился девяносто восемь лет назад. Братья решили не спорить: для рассказчика сказок несколько лишних лет считались скорее достоинством.

Вместе со стариком пришли трое детей. Они уселись прямо в траве. Младший брат Бакунин раскрыл толстую книгу, положил рядом маленький записывающий прибор и спросил:

— Что сегодня расскажешь?

Старик подумал, погладил седую бороду и сказал:

— Про Белоснежку.

Дети оживились.

— Это где семь гномов.

Брат Бакунин макнул перо в чернила.

— Начинай.

Старик посмотрел на реку и заговорил.

Давным-давно, так давно, что даже историки не знают, наверное, когда, жила на свете одна богатая женщина. Жила она в большом доме с высокими окнами, множеством комнат и садом, который тоже принадлежал ей.

Тут младшая девочка подняла руку.

— Как сад может принадлежать человеку?

Старик нахмурился.

— Вот так и может. Раньше всё кому-нибудь принадлежало.

Брат Бакунин перестал писать.

— Не отвлекайте рассказчика. В эпоху частной собственности существовали весьма сложные формы владения. Некоторые природные объекты действительно могли находиться в исключительном распоряжении отдельных лиц.

Дети посмотрели на него с недоверием, но спорить не стали.

Богатая женщина, продолжал старик, получила этот дом после смерти мужа. Вместе с домом ей достались сад, вещи, деньги и ещё многое такое, что люди прежних времён собирали всю жизнь, а потом почему-то очень беспокоились о том, кому всё это достанется после их смерти.

С нею жила падчерица по имени Белоснежка.

Назвали её так потому, что кожа у неё была бела, словно свежий снег на кедровых ветвях, волосы черны, словно уголь, а губы красны, словно рябина после первого мороза. Белоснежка росла, и с каждым годом становилась всё красивее. Она была весёлой девушкой, легко сходилась с людьми и никогда особенно не думала о том, кому принадлежит дом, сад и прочие богатства. Мачеха, напротив, думала об этом часто.

Но больше богатства она любила только собственную красоту.

В её комнате висело большое старинное зеркало в тяжёлой раме. Зеркало было волшебным и умело говорить.

Один из мальчиков немедленно спросил:

— Там был искусственный интеллект?

Старик задумался.

— Нет. Зеркало было волшебное.

— А откуда оно знало, кто красивее?

— Оно всё знало.

— Значит, искусственный интеллект.

Брат с пером кашлянул и записал: «волшебное зеркало с ИИ». Прибор рядом со столом тихо мигнул, словно придерживался другого мнения.

Каждое утро женщина подходила к зеркалу, поправляла волосы и спрашивала:

— Зеркало, зеркало на стене, кто прекраснее всех на земле?

И зеркало неизменно отвечало:

— Ты.

После этого женщина успокаивалась и шла заниматься своими делами.

Так продолжалось много лет. Но однажды утром она задала свой обычный вопрос, а зеркало немного помолчало.

— Ты прекрасна, — сказало оно наконец, — но Белоснежка прекраснее.

Женщина решила, что зеркало ошиблось.

Она протёрла его.

Спросила ещё раз.

Ответ оказался тем же.

Тогда она закрыла дверь комнаты, чтобы никто не слышал, и спросила:

— А если сравнивать только взрослых женщин?

— Белоснежка уже взрослая.

Женщина рассердилась.

— Только богатых женщин!

— Требуется определить границу богатства.

— Да чтоб тебя! Кто красивее: я или Белоснежка?

— Белоснежка.

На этом спор закончился.

Мачеха стала смотреть на падчерицу совсем другими глазами. Теперь она замечала, как люди улыбаются Белоснежке, как молодые мужчины оглядываются ей вслед, как старики говорят, что девушка выросла красавицей. Но хуже всего было то, что однажды Белоснежка могла получить часть дома, часть денег и часть всего того, что женщина привыкла считать своим.