Вселенная Невского

– Вадим Ильич, протокол «Резонанс», – объявила она, как будто мы на космодроме, а не в подсобке с пахнущим хлоркой бельём. Воздух здесь был густ от запаха старости, пыли и отчаяния. – Мы регистрируем ваши биометрические показатели во время стандартных манипуляций у отца. Ищем корреляции. Устанавливаем базовые линии.

– То есть я теперь не только санитар, но и лабораторная крыса, – пробормотал я, закуривая у открытого окна. Холодный ветер гнал пепел обратно в комнату, пепел кружился в луче слабого утреннего солнца, как микроскопические пепельницы. – Прекрасно. А доплата за риск быть пораженным молнией из параллельного измерения будет?

– Вы – единственная константа, которая была в момент всех зафиксированных аномалий, – поправила она, не обращая внимания на сарказм. Её голос был плоским, как голос автоответчика в службе поддержки. – И единственный, кто… чувствует что-то. Эмпирически. Сообщает о субъективных переживаниях, которые странным образом коррелируют с объективными данными ЭЭГ отца. Нам нужны данные, а не догадки. Ваши данные. Ваша физиологическая реакция – ключ к пониманию канала связи.

Техник, не глядя в глаза, достал из чемодана прибор – небольшой черный ящик с множеством портов и проводов в разноцветной изоляции. Потом – набор одноразовых электродов в стерильных пакетах, эластичные ремни, гарнитуру, похожую на наушники для звонков, но с дополнительными датчиками. Вид этих липких кружков, обещающих холодное прилипание к коже, этих ремней, которые будут стягивать грудь, вызвал у меня приступ тошноты, острую и физическую. Это было похоже на возвращение в прошлое, которое я закопал под тоннами цинизма. На возвращение в тот момент, много лет назад, когда я сам лежал на больничной койке, обвешанный датчиками, и слышал тот же самый писк мониторов, чувствовал ту же самую беспомощность. Я был по ту сторону баррикады. И сейчас меня тащили обратно.

– Это что, ЭКГ? – спросил я, и голос прозвучал хрипло, чужим.

– ЭКГ, ЭЭГ-гарнитура упрощённая, кожно-гальваническая реакция для отслеживания потоотделения и микротремора, датчик движения, – отбарабанил техник, расставляя оборудование на столе, заваленном папками и пустыми бланками. – Ничего инвазивного. Просто посидите, походите. Мы будем записывать. Синхронизация с нашими камерами и датчиками в палате уже настроена.

«Ничего инвазивного». Классическое слово врачей, которые собираются ковыряться в твоей душе, прикрываясь наукой. Они не будут резать. Они будут смотреть. А смотреть иногда больнее, чем резать. Но я сдался. Не из-за её железной логики, не из-за страха потерять работу (хотя и это тоже). Из-за того вздоха Невского. Из-за стука тик-так в тишине собственного черепа, который я слышал до сих пор, ложась спать и просыпаясь. Из-за образа черной сферы, который теперь иногда всплывал перед глазами, когда я смотрел на темный экран выключенного телевизора в ординаторской. Мне нужно было знать. Я уже был втянут. Отказаться теперь значило оставить вселенную на произвол судьбы. А я, как выяснилось, был не таким уж безответственным чудовищем.

Процесс напоминал подготовку к казни через повешение. Холодные гелевые присоски на груди, обруч на голове, датчик на пальце, похожий на прищепку. Каждый щелчок застёжки, каждый писк калибрующегося прибора отдавался во мне унизительной, животной тревогой. Я превращался в киборга, в гибрид человека и аппарата по приёму космических сигналов бедствия. Провода тянулись от меня к черному ящику, который техник пристегнул к моему поясу. Я был похож на садового гнома, которого украсили к Рождеству. Только вместо гирлянд – провода, ведущие в ад.

– Протокол первый, – голос Елены в моем наушнике был безличным, как у диктора автоответчика. – Базовая активность. Просто стойте рядом с кроватью на расстоянии одного метра. Дышите ровно. Не двигайтесь. Две минуты.

Я вошёл в 314-ю. Теперь всё было иначе. Тишина палаты была натянутой, как струна перед тем, как её сорвут смычком. Я знал, что за нами наблюдают. Не только Елена с планшетом за зеркалом Гезелла (я был уверен, что она там), но и камеры, микрофоны, датчики давления на полу. Моё собственное дыхание в наушниках казалось рёвом паровоза в библиотеке. Каждый шорох халата, каждый скрип подошвы фиксировался, оцифровывался, превращался в график на её планшете где-то там, в другом мире, мире данных. Я стоял у койки Невского и чувствовал себя вором, подсматривающим в замочную скважину чужого ада, при этом сам будучи привязанным к сигнализации, которая запишет мой пульс в момент кражи. Его лицо было неподвижно, как всегда. Монитор пикал ровно, 62 удара в минуту, идеальная синусоида. Ничего. Только мои собственные показатели, прыгающие на экране у Елены от нервного напряжения.

– Протокол второй, – раздался голос в моём ухе. – Физический контакт низкой интенсивности. Дотроньтесь до его запястья. Кончиками пальцев. Удерживайте три секунды. Старайтесь не думать ни о чём.

«Не думать ни о чём». Лучшая инструкция, чтобы заставить мозг лихорадочно думать обо всем. Я посмотрел на свои пальцы – грубые, с обрубленными ногтями, с микротрещинами от хлорки и постоянного мытья. Инструменты труда. Орудие бога-санитара. Я медленно протянул руку, преодолевая невидимое сопротивление, словно моя рука погружалась в густую, незримую среду между мирами. Я коснулся кожи его запястья. Она была прохладной, сухой, как пергамент древней рукописи, которую боятся раскрыть. Я замер, отсчитывая: одна тысяча, две тысячи, три…

Ничего. Только собственное сердце, заколотившееся где-то в районе горла, и холодный пот на спине под халатом. И на планшете у Елены, как я потом узнал, – ровные линии. Мои альфа-ритмы слегка подавились, но ничего значимого. Разочарование на её лице, которое я уловил в щель зеркала, было мимолётным, но я его поймал. Она думала, что из меня бьёт фонтан пси-волн, что я медиум, а я оказался просто человеком с дрожащими руками.

– Протокол третий. Аудиостимул. Чётко, нейтральным тоном произнесите: «Всё в порядке».

Я сглотнул. Комок в горле был размером с грецкий орех. Фраза, которую я говорил десяткам умирающих и их родственникам. Ложь, ставшая ритуалом, мантрой против паники. «Всё в порядке». Вселенная расширяется, энтропия растет, вы умираете, но всё в порядке. Протокол соблюден.

– Всё в порядке, – выдавил я. Голос прозвучал глухо, неубедительно, хрипло. Ложь, сказанная в пустоту.

И тут – я почувствовал. Не услышал и не увидел. Это было как лёгкий, едва уловимый толчок где-то в пространстве за глазами. Как если бы огромное, спящее существо под вами на кровати едва перевернулось на другой бок, и вы ощутили это не кожей, а всем телом, через матрас. На мониторе Невского зелёная линия вздохнула – та же плавная волна, что и тогда, после моего шлепка. Не резкий пик. Волна. Как дыхание.

– Есть! – воскликнула Елена, забыв о нейтральности. Её голос в наушнике зазвенел от возбуждения. – Смотри! Альфа-ритм в вашей коре синхронизировался с всплеском тета-активности в его гиппокампе! В момент вашей фразы! Это не просто шум, это диалог на уровне лимбической системы! Эмоциональный отклик! Он слышит интонацию! Смысл!

Для неё это были слова, цифры, графики. Для меня – в тот миг, когда я произнёс эту никчёмную ложь «всё в порядке», в голове вспыхнул и погас образ. Не чёрная сфера. Не гул.

Тишина. И в тишине – один чистый, пронзительный звук. Как удар хрустального колокольчика. Или первый крик новорождённой звезды, пробивающийся сквозь пылевую туманность. Звук был коротким, но невероятно ясным. И за ним последовало чувство… умиротворения. Мимолетное, как дуновение. Как будто кто-то там, в глубине, вздохнул с облегчением и сказал: «Хорошо».