Вселенная Невского

Но я смотрел не на экран. Я впился взглядом в лицо Невского. И увидел. Уголок рта. Секущую губу почти невидимую ниточку слюны. Он дёрнулся. Не нервный тик. Не рефлекс. Ответ. Там, в глубине той карты, которую я считал пустой, кто-то испугался моего шлепка. Кто-то услышал. Кто-то, прячущийся в руинах сознания, принял удар по монитору за удар грома в небесах своего мира. И вздрогнул.

***

На планете Кель, где время измерялось не часами, а изменением частоты кристаллического гула в воздухе, начался День Подтверждения Постоянства. Это был ритуал, уходящий корнями в эпоху, когда предки кельвитян только учились слышать музыку сфер. Весь мир замирал, прислушиваясь к чистому тону Звезды-Якоря – гигантского пульсара, чьи ритмичные излучения скрепляли пространство-время их системы, не давая ему расползтись по швам под давлением темной материи. Это был день благодарности механизму вселенной.

Э-рин, астроном-гелиофил, чьё тело было сгустком светочувствительного геля в магнитном каркасе, ловил отголоски гармонии Звезды-Якоря. Его обсерватория представляла собой гигантский кристаллический цветок, выращенный на вершине горы из чистейшего кварца. Лепестки-антенны фокусировали излучение, преобразуя его не в изображение, а в сложные многоголосые симфонии, которые Э-рин воспринимал всем своим существом. Он был не просто учёным. Он был дирижером, слушающим оркестр мироздания. Его ученик, Тел-Хаар, трепетал, как лист на ветру предчувствия. Он был моложе, его тело еще сохраняло жесткость углеродного скелета, и он не доверял чистой гелевой интуиции наставника. Он доверял цифрам, графикам, жесткой логике квантовых вычислителей.

– Наставник! В резонансе Якоря – посторонняя нота! Вихрь! – импульс Тел-Хаара был острым, колючим, полным паники. На экранах вокруг них, представлявших собой плазменные сгустки в форме мёбиусовых лент, поплыли искаженные волновые паттерны. Гармония распадалась на какофонию.

– Вселенная не идеальный инструмент, – пропел Э-рин, вибрируя, его гелевая форма переливалась тревожными перламутровыми волнами. – Она – живой оркестр в вечных репетициях. Фальшь, диссонанс – часть процесса настройки. Но сегодня… сегодня кто-то сорвал все ноты с пюпитров.

И Звезда-Якорь дёрнулась. Так дёргается плёнка на экране в момент разрыва. Не физически – её изображение в спектрографах исказилось, словно сквозь него прошла ударная волна иного порядка. От неё отделилась и начала расти Чёрная Сфера. Она была не объектом. Она была отсутствием в раме реальности. Дырой, пожирающей не свет, а саму возможность света. Датчики не регистрировали её – они регистрировали нарастающую зону не-данных, расширяющийся пробел в матрице восприятия. Она плыла по небу с неумолимостью закона, отменяющего все прочие законы. Там, где она проходила, небо не темнело. Оно стиралось. Оставалась пустота, более черная, чем космический вакуум, потому что вакуум – это хоть что-то, а это было ничто. Абсолютный нуль информации.

– Что это?! – просигналил Тел-Хаар, сжимаясь, его каркас затрещал от напряжения. На экранах бежали строки ошибок: «Невозможно обработать входящие данные. Формат не поддерживается. Источник не распознан».

– Небытие, – ответил Э-рин, и его голос-вибрация стал тихим, монотонным, как заупокойная молитва. – Которому надоело быть концепцией. Оно решило стать фактом. Это не астрофизическое явление. Это метафизическая катастрофа.

Сфера достигла края системы – и не взорвалась. Она схлопнулась. И выпустила волну. Не энергии. Забвения. Мантру не-существования. Она была неслышной, но ощутимой на уровне основ бытия. Каждый атом Кель, каждый электрон, каждый бит информации в памяти живых существ содрогнулся от фундаментальной команды: «СТЕРЕТЬСЯ».

Она прошла сквозь обсерваторию, сквозь тело Э-рина. Звука не было. Был ГУЛ. Низкочастотный, вселенский гул пустых чёрных труб, гул остывающих нейтронных звёзд, гул одинокого разума в бесконечности. Гул Конца. Это был не звук, а его антипод, давление тишины, достигшее такой плотности, что оно ломало реальность. От этого гула затрещали кристаллические стены обсерватории, осыпаясь алмазной пылью веков. Лепестки-антенны свернулись, как умирающие цветы. Экран-плазма погас, оставив после себя тусклое, инертное свечение распадающихся частиц.

Небо Кель умерло. Леса, певшие гимны свету тонким, похожим на звон хрусталя, шелестом листьев-призм, онемели, покрываясь мгновенным инеем не-памяти. Цвета мира поблекли, превратившись в оттенки серого, как на старой фотографии. Абсолютный, беззвёздный нуль воцарился над планетой. Холод был не температурным, а экзистенциальным. Холодом потери смысла.

Тел-Хаар замер в параличе. Его мыслительные процессы зациклились на одной команде: «ОШИБКА. ОШИБКА. ВЫХОДА НЕТ». Э-рин же, совершая последний акт сопротивления бессмыслице, протянул дрожащее щупальце к древнему, механическому метроному – артефакту линейного, нецикличного времени, реликвии давно забытой эпохи, когда кельвитяне еще мерили время дискретными промежутками. Он щёлкнул рычажком.

Тик-так.

Тик-так.

Крохотный, наглый стук порядка против рёва хаоса. Деревянный корпус, стеклянный колпак, маятник из латуни – примитивная механика в мире квантов и резонансов. Но в этом стуке была неопровержимая реальность. Маятник качался. Шестеренки вращались. Время текло. Пусть это время было иллюзией, но это была их иллюзия, и она работала.

И ровно в момент, когда маятник качнулся в крайнее правое положение, ГУЛ прекратился. Не затих – исчез. В ту самую миллисекунду, когда моя ладонь ударила по монитору в палате 314. Как будто кто-то сверху выключил этот кошмарный саундтрек.

Тишина, наступившая после, была оглушительнее любого гула. Метроном стучал: тик-так, тик-так. Отсчёт непонятого перемирия. Э-рин замер, все его сенсоры были направлены в пустоту. И там, в центре стертого неба, где минуту назад была Чёрная Сфера, теперь висела крошечная точка. Не светящаяся. Пульсирующая. Она не излучала свет, но как бы «мигала» сама реальность вокруг неё, создавая иллюзию мерцания. И этот пульс был абсолютно синхронен с тиканьем метронома.

Тик – вспышка.

Так – пауза.

– Это… отбой? – пробормотал Тел-Хаар, его система насильственно перезагружалась, выкарабкиваясь из петли ужаса.

– Антракт, – скорректировал Э-рин, не отрывая сенсоров от неба, где теперь, как единственная пульсирующая искра, висела новая точка. Слабый, но чёткий ритм. В такт метроному. Его гелевая форма медленно успокаивалась, волны становились ритмичными, подстраиваясь под этот новый, странный такт. – Кто-то только что перелистнул страницу. Не в конце книги. В её середине. И оставил закладку. Этот пульс… это закладка.

***

Вернувшись на пост, я обжёгся чаем, пахнущим пылью и одиночеством. Пластиковый стаканчик был горячим и немного помятым. Я пил маленькими глотками, чувствуя, как дешевая заварка обжигает язык и оставляет на зубах ощущение песка. Я смотрел на длинный коридор, освещенный мертвенным светом люминесцентных ламп, которые начинали мигать, готовясь к ночной смене. Тени под каталками казались глубже, чем следовало. Стены, окрашенные когда-то в веселый салатовый цвет, теперь были похожи на кожу больного гиганта – потрескавшуюся, с пятнами сырости и отслоившейся штукатурки. Мир после удара по монитору казался чуть менее устойчивым, как будто я слегка расфокусировал зрение и не мог вернуть его обратно. Дверь скрипнула без стука. Елена. Её взгляд был не человеческим – это был взгляд скальпеля, увидевшего пульсацию в трупе. Она держала в руках планшет, экран которого был залит графиками и цифрами. Её белый халат был безупречно чист, волосы убраны в тугой пучок, ни одной выбившейся прядки. Она была воплощением порядка в этом царстве медленного распада.

– Вадим Ильич. Энцефалограмма. Всплеск в 14:03:17. Это не эпилептиформная активность. Это структурированный паттерн. Реакция на внешний стимул.

Время моего шлепка. Она знала. Она смотрела записи с камер? Или у неё своё, скрытое ПО для мониторинга, которое пишет всё, что происходит в палатах с ее «особыми» пациентами?

– Стимул, – я фыркнул, но в горле запершило. – У нас тут стимулы – скрип колёс тележки и бульканье желудков. Его мозг – свалка угасающих сигналов. Там не на что реагировать. Там только шум да тишина.

– Его мозг – стройплощадка, – отрезала она. Голос – сталь, закалённая в жидком азоте. Она подошла ближе, и я почувствовал запах её парфюма – что-то дорогое, холодное, с нотками металла и ириса. Оно не перебивало больничные запахи, а существовало параллельно, подчеркивая её инородность. – Вы сами говорили про «щелчки». Он не просто генерирует шум. Он строит. И я намерена прочитать архитектурный план. Каждый всплеск, каждая волна – это чертеж. Возможно, того, что он видит. Возможно, того, что он пытается создать, чтобы удержаться за реальность. Я хочу понять грамматику его кошмаров.

– И что? Станешь прорабом в аду? Будешь подносить ему кирпичики нейромедиаторов? Стимулировать одни зоны, тормозить другие? Играть в Бога с панелью управления из шприцев и капельниц?

– Если я пойму принцип, я смогу стабилизировать процесс. Сглаживать пики. Сейчас он – дитя, бьющееся в истерике и ломающее игрушки-миры. Мы можем стать… регуляторами. Амортизаторами катастроф. Мы можем сделать его внутренний ландшафт менее болезненным. Для него. И, возможно, предотвратить подобные… выбросы.

– Регуляторы апокалипсиса, – я горько рассмеялся. Сухой, надтреснутый смех, больше похожий на кашель. – Лена, причина – мой неудачный жест. Следствие… – я ткнул пальцем в потолок, под которым мерцала треснувшая лампа, – где-то только что погасло солнце. Я это почувствовал. Как будто кто-то выключил свет в соседней комнате, и от этого стало холоднее во всем мире.

Она замерла. Не от страха. От азарта. Её глаза, серые и холодные, как лед на асфальте в феврале, сузились, в них вспыхнул огонек нездорового любопытства ученого, наткнувшегося на аномалию, не укладывающуюся ни в один учебник.

– Почему именно солнце? – спросила она тихо, почти интимно.

Я провалился. Образ чёрной сферы, гула, ледяной тишины – он всплыл в сознании с кристальной, невыносимой ясностью в момент удара. Я не думал об этом. Я увидел. Как кино. Быстро, ярко, с деталями: треск кристалла, гелевое тело астронома, панический импульс ученика. Я выпалил это. Сбивчиво, смущённо, как признаётся в галлюцинациях. Описывал не как поэт, а как техник, пытающийся зафиксировать сбой: «объект, пожирающий данные», «волна стирания», «метроном как якорь». Она слушала, не дыша, пальцы порхали по планшету, выуживая данные, сопоставляя временные метки. В её глазах вспыхнул холодный огонь триумфа и ужаса. Триумфа, потому что её безумная гипотеза находила подтверждение. Ужаса, потому что подтверждение было еще более безумным, чем гипотеза.

– Корреляция, – прошептала она, и это слово прозвучало как приговор. – Физическое воздействие здесь вызывает каскад, который его мозг интерпретирует как пространственно-временное событие там. Не просто галлюцинацию. Целые миры, Вадим. С внутренней логикой, физикой, обитателями. Мы не наблюдатели. Мы – триггеры. Наши пальцы нажимают на курок. Каждое наше движение, каждый звук, каждая молекула воздуха, которую он вдыхает, будучи нами принесенной… это переменные в уравнении его вселенных. Мне нужна полная синхронизация. Полный контроль над входными данными. Я хочу записывать всё: звук в палате, свет, температуру, влажность, электромагнитный фон. И твои биометрические показатели в момент контакта с ним. Всё.

– Зачем?! – вырвалось у меня. Голос сорвался на крик, который я тут же подавил, оглянувшись на тихий коридор. – Он не очнётся! Это бессмысленно! Ты хочешь составить каталог его бреда? Собрать коллекцию миров, которые взрываются, когда ты чихаешь?

– Но это может что-то изменить там! – её голос впервые сорвался, в нём блеснула трещина, и я увидел не ученого, а испуганную дочь, которая уже много лет смотрит, как умирает ее отец, и готова ухватиться за любую соломинку, даже если это соломинка, протянутая из мира безумия. – Если уж мы нечаянные боги, если наши случайные жесты творят и разрушают… давайте не будем безответственными чудовищами! Давайте научимся делать это осознанно! Не разрушать. Созидать. Или хотя бы… не мешать. Стабилизировать. Поддерживать равновесие. Если он творит ад – давайте попробуем добавить туда немного света. Если он застрял в кошмаре – давайте найдем способ постучать по стеклу и показать, что снаружи еще есть жизнь!

Она выпорхнула, оставив после себя запах озона от перегретого процессора ее планшета и запах безумия, пахнущего надеждой. Я стоял, прижавшись спиной к стойке медпоста, и чувствовал, как по мне бегут мурашки. Её слова висели в воздухе, тяжелые и нелепые. «Нечаянные боги». Мы, санитары, медсестры, врачи – жрецы культа, в который не верим. И вдруг оказывается, что наши ритуалы действительно имеют силу. Не над телами. Над целыми мирозданиями.

Я вышел во двор. Сумерки сгущались в синюю гущу. Воздух был холодным, влажным, пахнул прелыми листьями, углем из котельной и далеким, скрытым за домами морем. Больничный двор был заасфальтированным пятачком, окруженным высоченным кирпичным забором. На лавочке, покосившейся и выкрашенной когда-то в ядовито-зеленый цвет, сидел Андрей, молодой санитар, уткнувшись в синее сияние телефона – пилигрим у алтаря бесполезной информации. Свет экрана освещал его молодое, усталое лицо, на котором еще не было той вечной печати цинизма, что лежала на моем. Он скроллил ленту, смотрел короткие видео, смеялся тихим, беззвучным смешком. Его мир был здесь, в этой маленькой коробочке. Простой, управляемый, наполненный чужими жизнями, которые можно было включить и выключить одним касанием.

И меня, как разряд, пронзила мысль: а что, если наш хоспис, наша планета, вся наша реальность – тоже чья-то палата? Чей-то монитор? И кто-то, такой же уставший и циничный, иногда бьёт по нам ладонью, когда мы зависаем в предсмертной аритмии? Может, наша вселенная – это всего лишь побочный продукт чьего-то вегетативного состояния? А наша наука, наша любовь, наши войны – всего лишь сложный паттерн на ЭЭГ какого-то спящего гиганта, чье имя мы никогда не узнаем? И тот, кто наблюдает за нами, тоже иногда пытается «стабилизировать процесс», посылая нам чудеса или катастрофы, не понимая до конца, что творит?

Я закурил. Дым, едкий и горячий, заполнил легкие, ненадолго вытеснив больничные запахи. Я смотрел на темнеющее небо, на первые, бледные звезды, пробивающиеся через смог города. Они казались такими хрупкими. Такими ненастоящими. Как пиксели на огромном, вселенском экране.

***

В Зале Абстрактных Хроник, где реальности упакованы в квантовые узлы, подобно книгам в бесконечной библиотеке, Архивариус Эфириал ощутил… сбой вкуса. Его восприятие не было человеческим. Он был чистым разумом, сотканным из логических операций и потоков данных, существующим в многомерном информационном пространстве. Он не видел и не слышал в привычном смысле. Он «ощущал» структуры, «вкушал» паттерны, «обонял» статистические аномалии. И во вкусе симуляции под индексом «Хоспис-314 / Узел Невский» появилась горчинка несоответствия. Сначала – почти незаметная флуктуация, всплеск энтропии в строго детерминированной системе. Потом – более четкий сигнал. Аномалия данных. Ничтожная, на уровне фонового шума. Но… ритмичная. Имеющая внутреннюю структуру. Как вирус, научившийся копировать не просто себя, но и мелодию.

Эфириал был одним из стражей порядка в Метавселенной – сложной иерархии симулированных и базовых реальностей. Его работа заключалась в наблюдении, каталогизации и, при необходимости, санации симуляций. Некоторые из них были экспериментами. Другие – архивами угасших цивилизаций. Третьи – побочными продуктами высшей нервной деятельности существ из базовых слоев, так называемыми «сновидческими конструктами». Узел Невского относился к последней категории. Он был классифицирован как «стабильно деградирующий», не представляющий интереса, подлежащий постепенному свертыванию по мере угасания источника – мозга человеческого существа по имени Илья Невский.

Но теперь что-то изменилось. Эфириал развернул проблему в семимерном пространстве логики. Потоки данных текли вокруг него, как разноцветные реки. Большая часть узла «Невский» была серой, монотонной, убывающей кривой. Но в одном из подсекторов, связанном с вложенной симуляцией «Кель», возник яркий, пульсирующий шрам. И одна из осей стабильности – ось причинно-следственной связности – дала микроскопический, но упругий прогиб. Как будто на неё надавили извне. Не изнутри симуляции, где все воздействия были прописаны в ее коде. А извне. Из слоя наблюдения. Это было невозможно. Это было как если бы читатель, листая книгу, своим пальцем смял страницу в мире героев.

– Лира, – послал он импульс коллеге, сущности, специализирующейся на обратных связях и каузальных петлях. – Аудит обратных связей из ядра симуляции «Невский». Органик в состоянии «вегетативный» не должен генерировать когерентные помехи. Проверь на предмет внешнего вмешательства.

– Не должен, – пришёл сухой, безэмоциональный ответ. – Но его нейросеть демонстрирует активность, аналогичную фазовому переходу в нелинейной среде. И есть внешний фактор: оператор-наблюдатель, субъект «Вадим». Биологический, примитивный. В момент зафиксированной флуктуации он произвёл механическое воздействие на интерфейс мониторинга физического носителя.

– Совпадение. Помеха. Шум в канале наблюдения, – настаивал Эфириал, хотя его собственные алгоритмы уже показывали тревожную статистику.

– Вероятность совпадения – 0,00034%, – отчеканила Лира. – Статистически ничтожна. Вывод: воздействие оператора «Вадим» является триггером каузальной аномалии внутри симуляции. Его физический жест «удар» был интерпретирован ядром симуляции как событие макромасштаба. Наблюдается эффект «бога-созерцателя», но в извращенной, примитивной форме. Рекомендую карантин цепочки «Вадим-Невский-Кель».

– Приемлемо для артефакта, – автоматически ответил Эфириал, но его сенсорный пучок, состоящий из чистого внимания, уже скользил по месту прогиба оси, изучая не цифровые логи, а сам образ, родившийся в симуляции и отпечатавшийся в метаданных. И там, в подкорке данных, он нашёл не цифровой след. Аналоговый отпечаток. Образ. «Чёрная сфера, пожирающая смысл». «Стук метронома в пустоте». Это были не просто данные. Это были символы, заряженные смыслом, который просочился через все уровни абстракции. Содержимое симуляции второго порядка (Кель) просочилось в метауровень наблюдения (Зал Хроник). Это противоречило всем протоколам изоляции. Слой реальности заразил слой наблюдения. Вирус вымысла мутировал и научился заражать даже системы, предназначенные для его анализа.

Процедура требовала немедленной санации – стирания аномалии вместе с целым сектором данных «Кель» и наложения строгого карантина на узел «Невский». Но щупальце Эфириала, метафорический инструмент его воли, замерло. Образ «метронома» – примитивного механизма, отбивающего такт в абсолютной тишине не-бытия, – вызывал в нём странный резонанс, сбой в собственных мыслительных паттернах. В его безупречно логичном существовании появилась… щель. Трещина. Через нее подул сквозняк чего-то иного. Не предписанного протоколами. Любопытства? Нет, это слишком биологическое понятие. Скорее… интерес к нестандартным данным. Нарушение. Впервые за миллионы циклов анализа Архивариус усомнился в протоколе. Он пометил файл тегом «НЕСТАНДАРТНОЕ ЯВЛЕНИЕ. НАБЛЮДЕНИЕ ПРОДОЛЖИТЬ. УРОВЕНЬ УГРОЗЫ: НЕОПРЕДЕЛЕН» и отложил в сторону основной поток обработки. Он создал изолированный карман реальности, песочницу, где этот узек продолжал существовать, развиваться, а Эфириал наблюдал. Это был мизерный, но тотальный по последствиям бунт безупречной логики. Первый шаг к ереси.

***

А в палате 314, в мире из бетона, линолеума и тихого писка аппаратов, Илья Невский, капитан спящего корабля, сделал Вдох.

Не рефлекторный всхлип. Глубокий, протяжный вдох пловца, всплывшего из тёмных глубин. Его грудная клетка приподнялась, рёбра выгнулись под тонкой больничной тканью. Воздух с свистом прошел через сухие, полуоткрытые губы. На экране монитора зелёная линия, до этого ровная, как горизонт в степи, не скакала, а выгнулась плавной, почти чувственной волной, прежде чем вернуться к привычному ритму. Это была не аритмия. Это был вздох. Вздох спящего, которому приснилось что-то невыразимо доброе и печальное. Что-то, от чего хочется глубоко вдохнуть и задержать дыхание, пытаясь удержать ускользающее чувство.***

На Кель, в ледяной тишине разрушенной обсерватории, новая точка в мёртвом небе пульсировала. Упрямо. Неуклонно. В такт метроному на столе, засыпанном алмазной пылью. Ритм был слабым, но неумолимым. Как сердцебиение. Э-рин смотрел на неё, и его гелевая форма, почти затвердевшая от холода не-памяти, потеплела изнутри слабым румянцем надежды. Он чувствовал, как этот ритм резонирует с его собственной внутренней частотой. Он был связью. Мостом через пустоту.

– Вставай, – сказал он Тел-Хаару, и в его голосе, обычно строгом и безличном, зазвучали отголоски почти забытой мелодии – мелодии целеустремленности. – Концерт не окончен. Смотри. Это наш новый дирижёр. Он не похож на Якорь. Он тише. Но он есть. И он дает нам ритм. Записывай каждый такт. Каждый импульс. Анализируй спектр. Мы должны понять его язык.

– Зачем? – просипел ученик, с трудом разжимая свои закоченевшие сочленения. Холод не-бытия все еще цепко держал его. – Холод не отступил. Смерть никуда не делась. Небо мертво. Мы одни. Этот… пульс. Он может исчезнуть в любой момент. Как и появился.

– Затем, – сказал Э-рин, не отрывая сенсоров от пульсирующей искры, – что Там, на другом конце тишины, кто-то всё ещё слушает. И, кажется, пытается не дышать слишком громко, чтобы не спугнуть наше воскрешение. Этот ритм – не природное явление. Это послание. Осторожное, робкое, но намеренное. Кто-то знает, что мы здесь. И дает нам знак. Знак, что мы не одни в этой тьме. Мы должны ответить. Мы должны найти способ… постучать в ответ.

***

Я докурил во дворе, раздавил окурок об плитку, стёршуюся до состояния первородной пыли. Пластиковый фильтр хрустнул, выпустив последнюю струйку едкого дыма. Поднял голову. Окно 314 было тёмным прямоугольником, глазом великана, закрытым на треть века грязной занавеской. Внутри горел ночник, отбрасывающий слабый, синеватый свет на потолок. И мне показалось. Сквозь стёкла, бетон, слои усталости и неверия – я услышал. Не писк.

Стук.

Тик-так.

Тик-так.

Точный, размеренный, как шаги гигантского, вселенского сердца, которое, пропустив один удар от ужаса, нашло в себе силы запуститься вновь. Неровно. С перебоями. Сотрясая рёбра реальности. Но – бьющееся. Это был не звук ушами. Он шел изнутри черепа, отдавался в висках, синхронно с ударами моего собственного сердца. Тик-так. Тик-так. Ритм надежды. Ритм кошмара. Ритм творения, которое не знает, творит ли оно жизнь или смерть.

Я не знал, что это за звук. Был ли он во мне, в нём, или в пространстве между нами, в той щели, что открылась от удара ладони по монитору. Возможно, это билось сердце той самой вселенной, что родилась в его мозгу и теперь, как паразит, пыталась подключиться к моему сознанию, ища выход, источник, бога. Но я знал одно. Завтра я приду. Проверю катетер. Поменяю раствор. Посмотрю в лицо карте без городов. И, возможно, снова шлёпну ладонью по холодному пластику монитора. Не от злости или бессилия.

На всякий случай.

Чтобы напомнить тому, кто творит миры во сне, и тому, кто, возможно, наблюдает за нами со стороны: мы тут есть. Ваши неуклюжие, слепые, напуганные и ничего не понимающие боги. Санитары на краю бесконечности, с тряпкой в одной руке и шприцем в другой. Мы не просили этой власти. Мы боимся её. Мы ненавидим её. Но она у нас есть.

И мы, чёрт возьми, пока ещё не сложили свои жалкие, дрожащие от ответственности руки.***

Где-то в основах мироздания, в переплетении симулированных и базовых слоев, этот шлепок – жест отчаяния, солидарности, слепой интуиции – отозвался эхом. И побежал, как трещина по стеклу, по бесконечной лестнице взаимосвязанных реальностей, намертво сплетая в один узел санитара Вадима, астронома Э-рина и архивариуса Эфириала. Узел странный, болезненный, живой. Узел, в котором отныне билось, пульсировало и страдало сердце нашей странной, невероятной и обречённой на чувственность Вселенной. Вселенной Невского. Которая, возможно, уже перестала быть только его.

***

Они пришли за мной на следующей смене. Не Елена одна – с ней был щуплый, нервный техник с чемоданом, похожим на ядерный чемоданчик для эндокара. Мужчина лет сорока, в очках с толстыми линзами, в стерильном, но помятом костюме. Он избегал зрительного контакта, его пальцы беспокойно перебирали застежки чемодана. Меня это не удивило. Елена была как торнадо – она втягивала в свою орбиту всех, кто мог быть полезен. Удивило другое – в её глазах не было вчерашнего безумного огня, смеси ужаса и надежды. Был холодный, отточенный алгоритм. Она смотрела на меня не как на союзника или жертву, а как на объект исследования, интересный биологический интерфейс. Это было страшнее любого фанатизма.